Диккенс Чарльз - Приключения Оливера Твиста - страница 16 - библиотека

Все окна в задней половине дома были давно заложены кирпичом, за иск- лючением одного оконца в той комнате, где заперли мальчика. Оно было слишком узко, чтобы он мог пролезть. Но через это отверстие мальчик все время кричал стоявшим на улице, чтобы они охраняли дом сзади, и когда убийца выбрался, наконец, через дверцу чердака на крышу, громкий крик возвестил об Этом собравшимся перед фасадом дома, и они тотчас же непре- рывным потоком пустились в обход, напирая друг на друга. Сайкс так крепко припер дверцу доской, которую нарочно захватил для этой цели, что изнутри очень трудно было ее открыть, и, пробираясь полз- ком по черепицам, взглянул через низкий парапет. Вода схлынула, и рев превратился в илистое русло. На несколько мгно- вений толпа притихла, следя за его движением, не зная его намерений, но, угадав их и увидев, что его постигла неудача, она разразилась таким тор- жествующим и бешеным ревом, по сравнению с которым все прежние вопли ка- зались шепотом. Снова и снова раздавался рев. К нему присоединялись те, кто стоял слишком далеко, чтобы уловить его значение; казалось, будто город изрыгнул сюда всех своих обитателей, чтобы проклясть этого челове- ка. Со стороны фасада спешили люди - вперед и вперед, - могучий, бурный поток яростных лиц, то там, то сям озаряемых пылающими факелами. В дома по ту сторону канала ворвалась толпа; в каждом окне виднелись лица; люди гроздьями лепились на каждой крыше. Каждый мостик (а отсюда видно было три моста) прогибался под тяжестью толпы. А поток людей асе катился, - отыскивая какое-нибудь местечко, откуда можно было хоть на секунду уви- деть негодяя и выкрикнуть какое-нибудь проклятье. - Теперь они его поймают! - крикнул кто-то на ближайшем мосту. - Ура! В толпе размахивали шапками. И снова поднялся крик. - Я дам пятьдесят фунтов тому, кто захватит его живым! - крикнул ста- рый джентльмен, появившийся на том же мосту. - Я останусь здесь, пока этот человек не придет ко мне за деньгами. Опять раздался рев. В эту минуту в толпе пронесся слух, что дверь, наконец, взломали и тот, кто первый потребовал лестницу, поднялся в ком- нату. Как только это известие стало переходить из уст в уста, поток кру- то повернул назад; а люди у окон, видя, что народ на мостах хлынул об- ратно, выбежали на улицу и влились в толпу, которая беспорядочно рвалась теперь к покинутому ею месту. Толкаясь и напирая друг на друга, они неу- держимо стремились к двери, чтобы взглянуть на преступника, когда полис- мены будут выводить его из дома. Крики и вопли тех, кого чуть не задуши- ли или сбили с ног и топтали в давке, были устрашающи; узкие проходы оказались запруженными; и в это время, когда одни ломились вперед, чтобы вернуться к фасаду дома, а другие тщетно пытались выбраться из толпы, внимание было отвлечено от убийцы, хотя всеобщее желание видеть его схваченным возросло, если только это было возможно. Убийца, съежившись, присел, совершенно подавленный яростью толпы и невозможностью спастись, но, подметив эту внезапную перемену, он вско- чил, решив сделать последнее усилие в борьбе за жизнь - спуститься в ров и, рискуя захлебнуться, ускользнуть в темноте и суматохе. Обретя новую силу и энергию и подгоняемый шумом в доме, возвещавшим, что туда ворвались, он оперся ногой о дымовую трубу, крепко обвязал вок- руг нее один конец веревки и руками и зубами чуть ли не в одну секунду сделал прочную подвижную петлю на другом ее конце. Он мог спуститься по веревке так, чтобы от земли его отделяло расстояние меньше его собствен- ного роста, и - в руке он держал наготове нож, намереваясь перерезать затем веревку и прыгнуть. В тот самый момент, когда он накинул петлю на шею, собираясь пропус- тить ее под мышки, а упомянутый старый джентльмен (который крепко вце- пился в перила моста, чтобы его не смяла толпа) взволнованно предупреж- дал стоявших вокруг, что человек готовится спуститься в ров, - в этот самый момент убийца, бросив взгляд назад, на крышу, поднял руки над го- ловой и вскрикнул от ужаса. - Опять эти глаза! - вырвался у него нечеловеческий вопль. Шатаясь, словно пораженный молнией, он потерял равновесие и упал че- рез парапет. Петля была у него на шее. От его тяжести она натянулась, как тетива; точно стрела, сорвавшаяся с нее, он пролетел тридцать пять футов. Тело его резко дернулось, страшная судорога свела руки и ноги, и он повис, сжимая в коченеющей руке раскрытый нож. Старая труба дрогнула от толчка, но доблестно устояла. Убийца висел безжизненный у стены, а мальчик, отталкивая раскачивающееся тело, засло- нявшее ему оконце, молил ради господа выпустить его. Собака, до той поры где-то прятавшаяся, бегала с заунывным воем взад и вперед по парапету и вдруг прыгнула на плечи мертвеца. Промахнувшись, она полетела в ров, перекувырнулась в воздухе и, ударившись о камень, размозжила себе голову. ГЛАВА LI, дающая объяснение некоторых тайн и включающая брачное пред- ложение без всяких упоминаний о закреплении части имущества за женой и о деньгах и булавки Всего лишь два дня спустя после событий, изложенных в предыдущей гла- ве, в три часа пополудни Оливер сидел в дорожной карете, быстро мчавшей его к родному городу. С ним ехали миссис Мэйли, Роз, миссис Бэдуин и добряк доктор, а в почтовой карете следовал мистер Браунлоу в сопровож- дении еще одного человека, чье имя не было названо. Дорогой они разговаривали мало, ибо от волнения и неизвестности Оли- вер не мог собраться с мыслями и почти лишился дара речи; по-видимому, его спутники в равной степени разделяли это волнение. Мистер Браунлоу очень осторожно ознакомил его и обеих леди с показаниями, вырванными у Монкса, и хотя они знали, что целью их настоящего путешествия является завершение дела, так удачно начатого, однако все происходящее было нас- только окутано таинственностью, что они испытывали сильнейшее беспо- койство. Тот же добрый друг с помощью мистера Лосберна позаботился, чтобы к ним не просочилось никаких сведений о случившихся недавно ужасных собы- тиях. "Разумеется, - сказал он, - в скором времени им придется узнать о них, но, пожалуй, лучше будет, если они узнают не теперь; хуже, во вся- ком случае, быть не может". Итак, ехали они молча. Каждый был погружен в размышления о том, что свело их вместе, и ни один не был расположен высказывать вслух мысли, осаждавшие всех. Но если Оливер под влиянием таких впечатлений молчал, пока они ехали к месту его рождения дорогой, которую он никогда не видел, зато какой поток воспоминаний увлек его в былые времена и какие чувства проснулись у него в груди, когда они свернули на ту дорогу, по которой он шел пеш- ком, бедный, бездомный мальчик-бродяга, не имеющий ни друга, который бы помог ему, ни крова, где можно приклонить голову. - Видите, вон там! Там! - воскликнул Оливер, с волнением схватив за руку Роз и показывая в окно кареты. - Вон тот перелаз, где я перебрался; вон та живая изгородь, за которой я крался, боясь, как бы кто-нибудь ме- ня не догнал и не заставил вернуться. А там тропинка через поля, ведущая к старому дому, где я жил, когда был совсем маленьким. Ах, Дик, Дик, мой милый старый друг, как бы я хотел тебя увидеть! - Ты его скоро увидишь, - отозвалась Роз, ласково сжимая его стисну- тые руки. - Ты ему скажешь, как ты счастлив и каким стал богатым; ска- жешь, что никогда еще не был так счастлив, как теперь, когда вернулся сюда, чтобы и его сделать счастливым! - О да! - подхватил Оливер. - И мы... мы увезем его отсюда, оденем его, будем учить, пошлем в какоенибудь тихое местечко в деревне, где он окрепнет и выздоровеет, да? Роз ответила только кивком: мальчик так радостно улыбался сквозь сле- зы, что она не могла говорить. - Вы будете ласковы и добры к нему, потому что со всеми вы такая, - сказал Оливер. - Я знаю, вы заплачете, слушая его рассказ; но ничего, ничего, все это пройдет, и вы опять начнете улыбаться - я это тоже знаю, - когда увидите, как он изменится... Так отнеслись вы и ко мне... Он мне сказал: "Да благословит тебя бог", - когда я решился бежать! - с умиле- нием воскликнул мальчик. - А теперь я скажу: "Да благословит тебя бог", - и докажу ему, как я люблю его. Когда они достигли, наконец, города и ехали узкими его улицами, ока- залось нелегко удержать мальчика в пределах благоразумия. Здесь было за- ведение гробовщика Сауербери, точь-в-точь такое же, как и в прежние вре- мена, только не такое большое и внушительное, каким оно ему запомнилось; здесь были хорошо знакомые лавки и дома, - чуть ли не с каждым из них он связывал какое-нибудь маленькое происшествие; здесь была повозка Гэмфил- да - та самая, что и прежде, - и стояла она у двери старого трактира; здесь был работный дом, мрачная тюрьма его детства, с унылыми окнами, хмуро обращенными к улице; здесь был все тот же тощий привратник у во- рот, при виде которого Оливер отпрянул, а потом сам засмеялся над своей глупостью, потом заплакал, потом снова засмеялся. В дверях и окнах он видел десятки знакомых людей; здесь почти все осталось попрежнему, слов- но он только вчера покинул эти места, а та жизнь, какую он вел последнее время, была лишь счастливым сном. Однако это была подлинная, радостная действительность. Они подъехали прямо к подъезду главной гостиницы (на которую Оливер смотрел, бывало, с благоговением, считая ее великолепным дворцом, но ко- торая утратила часть своего великолепия и внушительности). Здесь уже ждал их мистер Гримуиг, поцеловавший молодую леди, а также и старую, когда они вышли из кареты, словно приходился дедушкой всей компании, - мистер Гримуиг, расплывавшийся в улыбках, приветливый и не выражавший желания съесть свою голову, - да, ни разу, даже когда поспорил с очень старым форейтором о кратчайшем пути в Лондон и уверял, что он лучше зна- ет, хотя только один раз ехал этой дорогой, да и то крепко спал. Их ждал обед, спальни были приготовлены, и все устроено, словно по волшебству. И все же, когда по прошествии получаса суматоха улеглась, снова нас- тупило то неловкое молчание, которое сопутствовало их путешествию. За обедом мистер Браунлоу не присоединился к ним и оставался в своей комна- те. Два других джентльмена то приходили торопливо, то уходили с взволно- ванными лицами, а в те короткие промежутки времени, пока находились здесь, беседовали друг с другом в сторонке. Один раз вызвали миссис Мэйли, и после часового отсутствия она верну- лась с опухшими от слез глазами. Все это породило беспокойство и расте- рянность у Роз и Оливера, которые не были посвящены в новые тайны. В не- доумении они сидели молча либо, если обменивались несколькими словами, говорили шепотом, словно боялись услышать звук собственного голоса. Наконец, когда пробило девять часов и они начали подумывать, что се- годня вечером им ничего больше не придется узнать, в комнату вошли мис- тер Лосберн и мистер Гримуиг в сопровождении мистера Браунлоу и челове- ка, при виде которого Оливер чуть не вскрикнул от изумления: его предуп- редили, что придет его брат, а это был тот самый человек, которого он встретил в городе, где базар, и видел, когда тот вместе с Феджином заг- лядывал в окно его маленькой комнатки. Монкс бросил на пораженного мальчика взгляд, полный ненависти, которую даже теперь не мог скрыть, и сел у двери. Мистер Браунлоу, державший в руке какие-то бумаги, подошел к столу, у которого сидели Роз и Оливер. - Это тягостная обязанность, - сказал он, - но заявления, подписанные в Лондоне в присутствии многих джентльменов, должны быть в основных чер- тах повторены здесь. Я бы хотел избавить вас от унижения, но мы должны услышать их из ваших собственных уст, прежде чем расстанемся. Причина вам известна. - Продолжайте, - отвернувшись, сказал тот, к кому он обращался. - По- торопитесь. Думаю, я сделал почти все, что требуется. Не задерживайте меня здесь. - Этот мальчик, - сказал мистер Браунлоу, притянув к себе Оливера и положив руку ему на голову, - ваш единокровный брат, незаконный сын ва- шего отца, дорогого моего друга Эдвина Лифорда, и бедной юной Агнес Фле- минг, которая умерла, дав ему жизнь. - Да, - отозвался Монкс, бросив хмурый взгляд на трепещущего мальчи- ка, у которого сердце билось так, что он мог услышать его биение. - Это их незаконнорожденный ублюдок. - Вы позволяете себе оскорблять тех, - сурово сказал мистер Браунлоу, - кто давно ушел в иной мир, где бессильны наши жалкие осуждения. Оно не навлекает позора ни на одного живого человека, за исключением вас, вос- пользовавшегося им. Не будем об этом говорить... Он родился в этом горо- де. - В здешнем работном доме, - последовал угрюмый ответ. - У вас там записана эта история. - С этими словами он нетерпеливо указал на бумаги. - Вы должны сейчас ее повторить, - сказал мистер Браунлоу, окинув взглядом слушателей. - Ну так слушайте! - воскликнул Монкс. - Когда его отец заболел в Ри- ме, к нему приехала жена, моя мать, с которой он давно разошелся. Она выехала из Парижа и взяла меня с собой - мне кажется, она хотела прис- мотреть за его имуществом, так как сильной любви она к нему отнюдь не питала, так же как и он к ней. Нас он не узнал, потому что был без соз- нания и не приходил в себя вплоть до следующего дня, когда он умер. Сре- ди бумаг у него в столе мы нашли пакет, помеченный вечером того дня, когда он заболел, и адресованный на ваше имя, - повернулся он к мистеру Браунлоу. - На конверте была короткая приписка, в которой он просил вас после его смерти переслать этот пакет по назначению. В нем лежали две бумаги - письмо к этой девушке - Агнес - и завещание. - Что вы можете сказать о письме? - спросил мистер Браунлоу. - О письме?.. Лист бумаги, в котором многое было Замарано, с покаян- ным признанием и молитвами богу о помощи ей. Он одурачил девушку сказ- кой, будто какаято загадочная тайна, которая в конце концов должна раск- рыться, препятствует в настоящее время его бракосочетанию с ней, и она жила, терпеливо доверяясь ему, пока ее доверие не зашло слишком далеко и она не утратила то, чего никто не мог ей вернуть. В то время ей остава- лось всего несколько месяцев до родов. Он поведал ей обо всем, что наме- ревался сделать, чтобы скрыть ее позор, если будет жив, и умолял ее, ес- ли он умрет, не проклинать его памяти и не думать о том, что последствия их греха падут на нее или на их младенца, ибо вся вина лежит на нем. Он напоминал о том дне, когда подарил ей маленький медальон и кольцо, на котором было выгравировано ее имя и оставлено место для того имени, ка- кое он надеялся когда-нибудь ей дать; умолял ее хранить медальон и но- сить на сердце, как она это делала раньше, а затем снова и снова повто- рял бессвязно все те же слова, как будто лишился рассудка. Думаю, так оно и было. - А завещание? - задал вопрос мистер Браунлоу. Оливер заливался слезами. Монкс молчал. - Завещание, - заговорил вместо него мистер Браунлоу, - было состав- лено в том же духе, что и письмо. Он писал о несчастьях, какие навлекла на него его жена, о строптивом нраве, порочности, злобе, о том, что уже с раннего детства проявились дурные страсти у вас, его единственного сы- на, которого научили ненавидеть его, и оставил вам и вашей матери по во- семьсот фунтов годового дохода каждому. Все остальное свое имущество он разделил на две равные части: одну для Агнес Флеминг, другую для ребен- ка, если он родится живым и достигнет совершеннолетия. Если бы родилась девочка, она должна была унаследовать деньги безоговорочно; если мальчик, то лишь при условии, что до совершеннолетия он не запятнает своего имени никаким позорным, бесчестным, подлым или порочным поступ- ком. По его словам, он сделал это, чтобы подчеркнуть свое доверие к ма- тери и свое убеждение, укрепившееся с приближением смерти, что ребенок унаследует ее кроткое сердце и благородную натуру. Если бы он обманулся в своих ожиданиях, деньги перешли бы к вам; ибо тогда - и только тогда, когда оба сына были бы равны, - соглашался он признать, что права притя- зать на его кошелек в первую очередь имеете вы, который никогда не при- тязал на его сердце, но еще в раннем детстве оттолкнул его своей холод- ностью и злобой. - Моя мать, - повысив голос, сказал Монкс, - сделала то, что сделала бы любая женщина. Она сожгла это Завещание. Письмо так и не достигло места своего назначения; но и письмо и другие доказательства она сохра- нила на случай, если эти люди когда-нибудь попытаются скрыть пятно позо- ра. Отец девушки узнал от нее правду со всеми преувеличениями, какие могла подсказать ее жестокая ненависть, - за это я люблю ее теперь. Под гнетом стыда и бесчестья он бежал со своими детьми в самый отдаленный уголок Уэльса, переменив даже свою фамилию, чтобы друзья не могли отыс- кать его убежище; и здесь, спустя некоторое время, его нашли мертвым в постели. За несколько недель до этого девушка тайком ушла из дому; он искал ее, бродя по окрестным городам и деревням. В ту самую ночь, когда он вернулся домой, уверенный, что она покончила с собой, чтобы скрыть свой и его позор, его старое сердце разорвалось. Наступило короткое молчание, после которого мистер Браунлоу продолжал рассказ. - По прошествии многих лет, - сказал он, - мать Этого человека - Эду- арда Лифорда - явилась ко мне. Он покинул ее, когда ему было только во- семнадцать лет; похитил у нее драгоценности и деньги; играл в азартные игры, швырял деньгами, не останавливался перед мошенничеством и бежал в Лондон, где в течение двух лет поддерживал связь с самыми гнусными по- донками общества. Она страдала мучительным и неизлечимым недугом и хоте- ла отыскать его перед смертью. Начато было дознание, и предприняты самые тщательные поиски. Долгое время они были безрезультатны, но в конце кон- цов увенчались успехом, и он вернулся с матерью во Францию. - Там она умерла после долгой болезни, - продолжал Монкс, - и на смертном одре завещала мне эти тайны, а также неутолимую и смертельную ненависть ко всем, кого они касались, - хотя ей незачем было завещать ее мне, потому что эту ненависть я унаследовал гораздо раньше. Она отказы- валась верить, что девушка покончила с собой, а стало быть и с ребенком, и не сомневалась, что родился мальчик и этот мальчик жив. Я поклялся ей затравить его, если он когда-нибудь появится на моем пути; не давать ему ни минуты покоя; преследовать его с самой, неукротимой жестокостью; из- лить на него всю сжигавшую меня ненависть и, если сумею, притащить его к самому подножию виселиц, и тем посмеяться над оскорбительным завещанием отца. Она была права. Он появился, наконец, на моем пути. Я начал хоро- шо, и, не будь этих болтливых шлюх, я бы кончил так же, как начал! Когда негодяй скрестил руки и в бессильной злобе стал вполголоса проклинать самого себя, мистер Браунлоу повернулся к потрясенным слуша- телям и пояснил, что еврей, старый сообщник и доверенное лицо Монкса, получил большое вознаграждение за то, чтобы держать в сетях Оливера, причем часть этого вознаграждения надлежало возвратить в случае, если тому удастся спастись, и что спор, возникший по этому поводу, повлек за собой их посещение загородного дома с целью опознать мальчика. - Медальон и кольцо? - сказал мистер Браунлоу, поворачиваясь к Монк- су. - Я их купил, у мужчины и женщины, о которых говорил вам, а они укра- ли их у сиделки, которая сияла их с трупа, - не поднимая глаз, ответил Монкс. - Вам известно, что случилось с ними. Мистер Браунлоу кивнул мистеру Гримуигу, который, стремительно выбе- жав из комнаты, вскоре вернулся, подталкивая вперед миссис Бамбл и таща за собою упирающегося супруга. - Уж не обманывают ли меня глаза, или это в самом деле маленький Оли- вер? - воскликнул мистер Бамбл с явно притворным восторгом. - Ах, Оли- вер, если бы ты знал, как я горевал о тебе!.. - Придержи язык, болван! - пробормотала миссис Бамбл. - Это голос природы, природы, миссис Бамбл! - возразил надзиратель работного дома. - Неужели я не могу расчувствоваться - я, воспитавший его по-приходски, - когда вижу, как он восседает здесь среди леди и джентльменов самой приятнейшей наружности! Я всегда любил этого мальчи- ка, как будто он приходился мне родным... родным дедушкой, - продолжал мистер Бамбл, запнувшись и подыскивая удачное сравнение. - Оливер, доро- гой мой, ты помнишь того достойного джентльмена в белом жилете? Ах, Оли- вер, на прошлой неделе он отошел на небо в дубовом гробу с ручками нак- ладного серебра. - Довольно, сэр! - резко сказал мистер Гримуиг. - Сдержите свои чувства. - Постараюсь по мере сил, сэр, - ответил мистер Бамбл. - Как поживае- те, сэр? Надеюсь, - вы в добром здоровье. Это приветствие было обращено к мистеру Браунлоу, который остановился в двух шагах от почтенной четы. Он спросил, указывая на Монкса: - Знаете ли вы этого человека? - Нет, - решительно ответила Миссис Бамбл. - Быть может, и вы не знаете? - сказал мистер Браунлоу, обращаясь к ее супругу. - Ни разу в жизни его не видел, - сказал мистер Бамбл. - И, может быть, ничего ему не продавали? - Ничего, - ответила миссис Бамбл. - И, может быть, у вас никогда не было золотого медальона и кольца? - сказал мистер Браунлоу. - Конечно, не было! - ответила надзирательница. - Зачем нас привели сюда и заставляют отвечать на такие дурацкие вопросы? Снова мистер Браунлоу кивнул мистеру Гримуигу, и снова сей джентльмен с величайшей готовностью вышел, прихрамывая. На этот раз его сопровожда- ли не дородный мужчина с женой, а две параличных женщины, которые шли, трясясь и шатаясь. - Вы закрыли дверь, когда умирала старая Салли, - сказала шедшая впе- реди, поднимая высохшую руку, - во вы не могли заглушить звуки и затк- нуть щели. - Вот, вот, - сказала вторая, озираясь и двигая беззубыми челюстями. - Вот... вот... - Мы слышали, как Салли пыталась рассказать вам, что она сделала, и видели, как вы взяли у нее из рук бумагу, а на следующий день мы просле- дили вас до лавки ростовщика, - сказала первая. - Вот, вот! - подтвердила вторая. - Медальон и золотое кольцо. Мы это разузнали и видели, как вам их отдали. Мы были поблизости, да поблизос- ти! - И мы еще больше знаем, - продолжала первая. - Много времени назад мы слышали от нее о том, как молодая мать сказала, что направлялась к могиле отца ребенка, чтобы там умереть: когда ей стало плохо, она по- чувствовала, что ей не остаться в живых. - Не желаете ли повидать самого ростовщика? - спросил мистер Гримуиг, направившись к двери. - Нет! - ответила миссис Бамбл. - Если он, - она указала на Монкса, - струсил и признался, - вижу, что он это сделал, - а вы расспрашивали всех этих ведьм, пока не нашли подходящих, мне нечего больше сказать. Да, я продала эти вещи, и сейчас они там, откуда вы их никогда не добу- дете! Что дальше? - Ничего, - отозвался мистер Браунлоу. - За одним исключением: нам остается позаботиться о том, чтобы вы оба не занимали больше должностей, требующих доверия. Уходите! - Надеюсь... - сказал мистер Бамбл, с великим унынием посматривая вокруг, когда мистер Гримуиг вышел с двумя старухами, - надеюсь, эта злополучная, ничтожная случайность не лишит меня моего поста в приходе? - Разумеется, лишит, - ответил мистер Браунлоу. - С этим вы должны примириться и вдобавок почитать себя счастливым. - Это все миссис Бамбл! Она настаивала на этом, - упорствовал мистер Бамбл, оглянувшись сначала, дабы удостовериться, что спутница его жизни покинула комнату. - Это не оправдание! - возразил мистер Браунлоу. - Эти вещицы были уничтожены в вашем присутствии, и по закону вы еще более виновны, ибо закон полагает, что ваша жена действует по вашим указаниям. - Если закон это полагает, - сказал мистер Бамбл, выразительно сжимая обеими руками свою шляпу, - стало быть, закон - осел... идиот! Если та- кова точка зрения закона, значит закон - холостяк, и наихудшее, что я могу ему пожелать, - это чтобы глаза у него раскрылись благодаря опы- ту... благодаря опыту!.. Повторив последние два слова с энергическим ударением, мистер Бамбл плотно нахлобучил шляпу и, засунув руки в карманы, последовал вниз по лестнице за подругой своей жизни. - Милая леди, - сказал мистер Браунлоу, обращаясь к Роз, - дайте мне вашу руку. Не надо дрожать. Вы можете без страха выслушать те последние несколько слов, какие нам осталось сказать. - Если они... я не допускаю этой возможности, но если они имеют... какое-то отношение ко мне, - сказала Роз, - прошу вас, разрешите мне выслушать их в другой раз. Сейчас у меня не хватит ни сил, ни мужества. - Нет, - возразил старый джентльмен, продевая ее руку под свою, - я уверен, что у вас хватит твердости духа... Знаете ли вы эту молодую ле- ди, сэр? - Да, - ответил Монкс. - Я никогда не видела вас, - слабым голосом сказала Роз. - Я вас часто видел, - произнес Монкс. - У отца несчастной Агнес было две дочери, - сказал мистер Браунлоу. - Какова судьба другой - маленькой девочки? - Девочку, - ответил Монкс, - когда ее отец умер в чужом месте, под чужой фамилией, не оставив ни письма, ни клочка бумаги, которые дали бы хоть какуюто нить, чтобы отыскать его друзей или родственников, - девоч- ку взяли бедняки-крестьяне, воспитавшие ее, как родную. - Продолжайте, - сказал мистер Браунлоу, знаком приглашая миссис Мэй- ли подойти ближе. - Продолжайте! - Вам бы не найти того места, куда удалились эти люди, - сказал Монкс, - но там, где терпит неудачу дружба, часто пробивает себе путь ненависть. Моя мать нашла это место после искусных поисков, длившихся год, - и нашла девочку. - Она взяла ее к себе? - Нет. Эти люди были бедны, и им начало надоедать - во всяком случае, мужу - их похвальное человеколюбие; поэтому моя мать оставила ее у них, дав им небольшую сумму денег, которой не могло хватить надолго, и обеща- ла выслать еще, чего отнюдь не намеревалась делать. Впрочем, она не сов- сем полагалась на то, что недовольство и бедность сделают девочку нес- частной, И рассказала этим людям о позоре ее сестры с теми изменениями, какие считала нужными, просила их хорошенько присматривать за девочкой, так как у нее дурная кровь, и сказала им, что она незаконнорожденная и рано или поздно несомненно собьется с пути. Все это подтверждалось обс- тоятельствами; эти люди поверили. И ребенок влачил существование доста- точно жалкое, чтобы удовлетворить даже нас, но случайно одна леди, вдо- ва, проживавшая в то время в Честере, увидела девочку, почувствовала к ней сострадание и взяла ее к себе. Мне кажется, против нас действовали какие-то проклятые чары, потому что, несмотря на все наши усилия, она осталась у этой леди и была счастлива. Года два-три назад я потерял ее из виду и снова встретил всего за несколько месяцев до Этого дня. - Вы видите ее сейчас? - Да. Она опирается о вашу руку. - Но она по-прежнему моя племянница, - воскликнула миссис Мэйли, об- нимая слабеющую девушку, - она по-прежнему мое дорогое дитя! Ни за какие блага в мире не рассталась бы я с ней теперь: это моя милая, родная де- вочка! - Единственный мой друг! - воскликнула Роз, прижимаясь к ней. - Самый добрый, самый лучший из друзей! У меня сердце разрывается. Я не в силах все это вынести! - Ты вынесла больше и, несмотря ни на что, оставалась всегда самой милой и кроткой девушкой, делавшей счастливыми всех, кого ты знала, - нежно обнимая ее, сказала миссис Мэйли. - Полно, полно, дорогая моя! По- думай о том, кому не терпится заключить тебя в свои объятия! Взгляни сю- да... посмотри, посмотри моя милая! - Нет, она мне не тетя! - вскричал Оливер, обвивая руками ее шею. - Я никогда не буду называть ее тетей!.. Сестра... моя дорогая сестра, кото- рую почему-то я сразу так горячо полюбил! Роз, милая, дорогая Роз! Да будут священны эти слезы и те бессвязные слова, какими обменялись сироты, заключившие друг друга в долгие, крепкие объятия! Отец, сестра и мать были обретены и потеряны в течение одного мгновения. Радость и горе смешались в одной чаше, но это не были горькие слезы; ибо сама скорбь была такой смягченной и окутанной такими нежными воспоминаниями, что, перестав быть мучительной, превратилась в торжественную радость. Долго-долго оставались они вдвоем. Наконец, тихий стук возвестил о том, что кто-то стоит за дверью. Оливер открыл дверь, выскользнул из комнаты и уступил место: Гарри Мэйли. - Я знаю все! - сказал он, садясь рядом с прелестной девушкой. - До- рогая Роз, я знаю все!.. Я здесь не случайно, - добавил он после долгого молчания. - И обо всем этом я, услышал не сегодня, я это узнал вчера - только вчера... Вы догадываетесь, что я пришел напомнить вам об одном обещании? - Подождите, - сказала Роз. - Вы знаете все? - Все... Вы разрешили мне в любое время в течение года вернуться к предмету нашего последнего разговора. - Разрешила. - Не ради того, чтобы заставить вас изменить свое решение, - продол- жал молодой человек, - но чтобы выслушать, как вы его повторите, если пожелаете. Я должен был положить к вашим ногам то положение в обществе и то состояние, какие могли у меня быть, и если бы вы не отступили от пер- воначального своего решения, я взял на себя обязательство не пытаться ни словом, ни делом его изменить. - Те самые причины, какие влияли на меня тогда, будут влиять на меня и теперь, - твердо сказала Роз. - Если есть у меня твердое и неуклонное чувство долга по отношению к той, чья доброта спасла меня от нищеты и страданий, то могло ли оно быть когда-нибудь сильнее, чем сегодня?.. Это борьба, - добавила Роз, - но я буду с гордостью ее вести. Это боль, но ее мое сердце перенесет. - Разоблачения сегодняшнего вечера... - начал Гарри. - Разоблачения сегодняшнего вечера, - мягко повторила Роз, - не изме- няют моего положения. - Вы ожесточаете свое сердце против меня, Роз, - возразил влюбленный. - Ах, Гарри, Гарри! - залившись слезами, сказала молодая леди. - Хо- телось бы мне, чтобы я могла это сделать и избавить себя от такой муки! - Зачем же причинять ее себе? - сказал Гарри, взяв ее руку. - Поду- майте, дорогая Роз, подумайте о том, что вы услышали сегодня вечером. - А что я услышала? Что я услышала? - воскликнула Роз. - Сознание, что он обесчещен, так повлияло на моего отца, что он бежал от всех... Вот что я услышала! Довольно... достаточно сказано, Гарри, достаточно сказано! - Еще нет! - сказал молодой человек, удерживая ее, когда она встала. - Мои надежды, желания, виды на будущее, чувства, каждая мысль - все, за исключением моей любви к вам, претерпело изменения. Я не предлагаю вам теперь почетного положения в суетном свете, я не предлагаю вам общаться с миром злобы и унижений, где честного человека заставляют краснеть от- нюдь не из-за подлинного бесчестия и позора... Я предлагаю свой домашний очаг - сердце и домашний очаг, - да, дорогая Роз, и только это, только это я и могу вам предложить. - Что вы хотите сказать? - запинаясь, выговорила Роз. - Я хочу сказать только одно: когда я расстался с вами в последний раз, я вас покинул с твердой решимостью сравнять с землей все воображае- мые преграды между вами и мной. Я решил, что, если мой мир не может быть вашим, я сделаю ваш мир своим; я решил, что ни один из тех, кто чванится своим происхождением, не будет презрительно смотреть на вас, ибо я от- вернусь от них. Это я сделал. Те, которые отшатнулись от меня из-за это- го, отшатнулись от вас и доказали, что в этом смысле вы были правы. Те покровители, власть имущие, и те влиятельные и знатные родственники, ко- торые улыбались мне тогда, смотрят теперь холодно. Но есть в самом пре- успевающем графстве Англии веселые поля и колеблемые ветром рощи, а близ одной деревенской церкви - моей церкви. Роз, моей! - стоит деревенский коттедж, и вы можете заставить меня гордиться им в тысячу раз больше, чем всеми надеждами, от которых я отрекся. Таково теперь мое положение в звание, и я их кладу к вашим ногам. - Пренеприятная штука - ждать влюбленных к ужину! - сказал мистер Гримуиг, просыпаясь и сдергивая с головы носовой платок. По правде говоря, ужин откладывали возмутительно долго... Ни миссис Мэйли, ни Гарри, ни Роз (которые вошли все вместе) ничего не могли ска- зать в оправдание. - У меня было серьезное намерение съесть сегодня вечером свою голову, - сказал мистер Гримуиг, - так как я начал подумывать, что ничего друго- го не получу. С вашего разрешения, я беру на себя смелость поцеловать невесту. Не теряя времени, мистер Гримуиг привел эти слова в исполнение и по- целовал зарумянившуюся девушку, а его примеру, оказавшемуся зарази- тельным, последовали и доктор и мистер Браунлоу. Кое-кто утверждает, что Гарри Мэйли первый подал пример в соседней комнате, но наиболее автори- тетные лица считают это явной клеветой, так как он молод и к тому же священник. - Оливер, дитя мое, - сказала миссис Мэйли, - где ты был и почему у тебя такой печальный вид? Вот и сейчас ты плачешь. Что случилось? Наш мир - мир разочарований, и нередко разочарований в тех надеждах, какие мы больше всего лелеем, и в надеждах, которые делают великую честь нашей природе. Бедный Дик умер! ГЛАВА LII Последняя ночь Феджина Снизу доверху зал суда был битком набит людьми. Испытующие, горящие нетерпением глаза заполняли каждый дюйм пространства. От перил перед скамьей подсудимых и вплоть до самого тесного и крохотного уголка на га- лерее все взоры были прикованы к одному человеку - Феджину, - перед ним, сзади него, вверху, внизу, справа и слева; он, казалось, стоял окружен- ный небосводом, усеянным сверкающими глазами. Он стоял в лучах этого живого света, одну руку опустив на деревянную перекладину перед собой, другую - поднеся к уху и вытягивая шею, чтобы отчетливее слышать каждое слово, срывавшееся с уст председательствующего судьи, который обращался с речью к присяжным. Иногда он быстро переводил на них взгляд, стараясь подметить впечатление, произведенное каким-ни- будь незначительным, почти невесомым доводом в его пользу, а когда обви- нительные пункты излагались с ужасающей ясностью, посматривал на своего адвоката с немой мольбой, чтобы тот хоть теперь сказал что-нибудь в его защиту. Если не считать этих проявлений тревоги, он не шевельнул ни ру- кой, ни ногой. Вряд ли он сделал хоть одно движение с самого начала су- дебного разбирательства, и теперь, когда судья умолк, он оставался в той же напряженной позе, выражавшей глубокое внимание, и не сводил с него глаз, словно все еще слушал. Легкая суета в зале заставила его опомниться. Оглянувшись, он увидел, что присяжные придвинулись друг к другу, чтобы обсудить приговор. Когда его взгляд блуждал по галерее, он мог наблюдать, как люди приподнимают- ся, стараясь разглядеть его лицо; одни торопливо подносили к глазам би- нокль, другие с видом, выражающим омерзение, шептали что-то соседям. Бы- ли здесь немногие, которые как будто не обращали на него внимания и смотрели только на присяжных, досадливо недоумевая, как могут они мед- лить. Но ни на одном лице - даже у женщин, которых здесь было множество, не прочел он ни малейшего сочувствия, ничего, кроме всепоглощающего же- лания услышать, как его осудят. Когда он все это заметил, бросив вокруг растерянный взгляд, снова наступила мертвая тишина, и, оглянувшись, он увидел, что присяжные по- вернулись к судье. Тише! Но они просили только разрешения удалиться. Он пристально всматривал- ся в их лица, когда один за другим они выходили, как будто надеялся уз- нать, к чему склоняется большинство; но это было тщетно. Тюремщик тронул его за плечо. Он машинально последовал за ним с помоста и сел на стул. Стул указал ему тюремщик, иначе он бы его не увидел. Снова он поднял глаза к галерее. Кое-кто из публики закусывал, а не- которые обмахивались носовыми платками, так как в переполненном зале бы- ло очень жарко. Какойто молодой человек зарисовывал его лицо в маленькую Записную книжку. Он задал себе вопрос, есть ли сходство, и, словно был праздным зрителем, смотрел на художника, когда тот сломал карандаш и очинил его перочинным ножом. Когда он перевел взгляд на судью, в голове у него закопошились мысли о покрое его одежды, о том, сколько она стоит и как он ее надевает. Одно из судейских кресел занимал старый толстый джентльмен, который с полчаса назад вышел и сейчас вернулся. Он задавал себе вопрос, уходил ли этот человек обедать, что было у него на обед и где он обедал, и предавался этим пустым размышлениям, пока какой-то другой человек не привлек его внимания и не вызвал новых размышлений. Однако в течение всего этого времени его мозг ни на секунду не мог избавиться от гнетущего, ошеломляющего сознания, что у ног его разверз- лась могила; оно не покидало его, но это было смутное, неопределенное представление, и он не мог на нем сосредоточиться. Но даже сейчас, когда он дрожал и его бросало в жар при мысли о близкой смерти, он принялся считать железные прутья перед собой и размышлять о том, как могла отло- миться верхушка одного из них и починят ли ее или оставят такой, какая есть. Потом он вспомнил обо всех ужасах виселицы и эшафота и вдруг отв- лекся, следя за человеком, кропившим пол водой, чтобы охладить его, а потом снова задумался. Наконец, раздался возглас, призывающий к молчанию, и все, затаив ды- хание, устремили взгляд на дверь. Присяжные вернулись и прошли мимо не- го. Он ничего не мог угадать по их лицам: они были словно каменные. Спустилась глубокая тишина... ни шороха... ни вздоха... Виновен! Зал огласился страшными криками, повторявшимися снова и снова, а за- тем эхом прокатился громкий рев, который усиливался, нарастая, как гроз- ные раскаты грома. То был взрыв радости толпы, ликующей перед зданием суда при вести о том, что он умрет в понедельник. Шум утих, и его спросили, имеет ли он что-нибудь сказать против выне- сенного ему смертного приговора. Он принял прежнюю напряженную позу и пристально смотрел на вопрошавшего; но вопрос повторили дважды, прежде чем Феджин его расслышал, а тогда он пробормотал только, что он - ста- рик... старин... старик... и, понизив голос до шепота, снова умолк. Судья надел черную шапочку, а осужденный стоял все с тем же видом и в той же позе. У женщин на галерее вырвалось восклицание, вызванное этим страшным и торжественным моментом. Феджин быстро поднял глаза, словно рассерженный этой помехой, и с еще большим вниманием наклонился вперед. Речь, обращенная к нему, была торжественна и внушительна; приговор страшно было слушать. Но он стоял, как мраморная статуя: ни один мускул не дрогнул. Его лицо с отвисшей нижней челюстью и широко раскрытыми гла- зами было изможденным, и он все еще вытягивал шею, когда тюремщик поло- жил ему руку на плечо и поманил его к выходу. Он тупо посмотрел вокруг и повиновался. Его повели через комнату с каменным полом, находившуюся под залом су- да, где одни арестанты ждали своей очереди, а другие беседовали с друзьями, которые толпились у решетки, выходившей на открытый двор. Не было никого, кто бы поговорил с ним; но когда он проходил мимо, аресто- ванные расступились, чтобы не заслонять его от тех, кто прильнул к прутьям решетки, а те осыпали его ругательствами, кричали и свистели. Он погрозил кулаком и хотел плюнуть на них, но сопровождающие увлекли его мрачным коридором, освещенным несколькими тусклыми лампами, в недра тюрьмы. Здесь его обыскали - нет ли при нем каких-нибудь средств, которые могли бы предварить исполнение приговора; по совершении этой церемонии его отвели в одну из камер для осужденных и оставили здесь одного. Он опустился на каменную скамью против двери, служившую стулом и ло- жем, и, уставившись налитыми кровью глазами в пол, попытался собраться с мыслями. Спустя некоторое время он начал припоминать отдельные, не свя- занные между собой фразы из речи судьи, хотя тогда ему казалось, что он ни слова не может расслышать. Постепенно они расположились в должном по- рядке, - а за ними пришли и другие. Вскоре он восстановил почти всю речь. Быть повешенным, за шею, пока не умрет, - таков был приговор. Быть повешенным за шею, пока не умрет. Когда совсем стемнело, он начал думать обо всех знакомых ему людях, которые умерли на эшафоте - иные не без его помощи. Они возникали перед ним в такой стремительной последовательности, что он едва мог их сосчи- тать. Он видел, как умерли иные из них, и посмеивался, потому что они умирали с молитвой на устах. С каким стуком падала доска и как быстро превращались они из крепких, здоровых людей в качающиеся тюки одежды! Может быть, кое-кто из них находился в этой самой камере - сидел на этом самом месте. Было очень темно; почему не принесли света? Эта камера была выстроена много лет назад. Должно быть, десятки людей проводили здесь последние свои часы. Казалось, будто сидишь в склепе, устланном мертвыми телами, - капюшон, петля, связанные руки, лица, которые он уз- навал даже сквозь Это отвратительное покрывало... Света, света! Наконец, когда он в кровь разбил руки, колотя о тяжелую дверь и сте- ны, появилось двое: один нес свечу, которую затем вставил в железный фо- нарь, прикрепленный к стене; другой тащил тюфяк, чтобы переспать на нем, так как заключенного больше не должны были оставлять одного. Вскоре настала ночь - темная, унылая, немая ночь. Другим, бодрствую- щим, радостно прислушиваться к бою часов на церкви, потому что он возве- щает о жизни и следующем дне. Ему он приносил отчаяние. В каждом звуке медного колокола, его глухом и низком "бум", ему слышалось - "смерть". Что толку было от шума и сутолоки беззаботного утра, проникавших даже сюда, к нему? Это был все тот же похоронный звон, в котором издева- тельство слилось с предостережением. День миновал. День? Не было никакого дня; он пролетел так же быстро, как наступил, - и снова спустилась ночь, ночь такая долгая и все же та- кая короткая: долгая благодаря устрашающему своему безмолвию и короткая благодаря быстротечным своим часам. Он то бесновался и богохульствовал, то выл и рвал на себе волосы. Его почтенные единоверцы пришли, чтобы по- молиться вместе с ним, но он их прогнал с проклятьями. Они возобновили свои благочестивые усилия, но он вытолкал их вон. Ночь с субботы на воскресенье. Ему осталось жить еще одну ночь. И по- ка он размышлял об этом, настал день - воскресенье. Только к вечеру этого последнего, ужасного дня угнетающее сознание беспомощного и отчаянного его положения охватило во всей своей напряжен- ности его порочную душу - не потому, что он лелеял какую-то твердую на- дежду на помилование, а потому, что до сей поры он допускал лишь смутную возможность столь близкой смерти. Он мало говорил с теми двумя людьми, которые сменяли друг друга, присматривая за ним, а они в свою очередь не пытались привлечь его внимание. Он сидел бодрствуя, но грезя. Иногда он вскакивал и с раскрытым ртом, весь в жару, бегал взад и вперед в таком припадке страха и злобы, что даже они - привычные к таким сценам - отша- тывались от него с ужасом. Наконец, он стал столь страшен, терзаемый не- чистой своей совестью, что один человек не в силах был сидеть с ним с глазу па глаз - и теперь они сторожили его вдвоем. Он прикорнул на своем каменном ложе и задумался о прошлом. Он был ра- нен каким-то предметом, брошенным в него из толпы в день ареста, и голо- ва его была обмотана полотняными бинтами. Рыжие волосы свешивались на бескровное лицо; борода сбилась, несколько клочьев было вырвано; глаза горели страшным огнем; немытая кожа трескалась от пожиравшей его лихо- радки. Восемь... девять... десять... Если это не фокус, чтобы запугать его, если это и в самом деле часы, следующие по пятам друг за другом, где будет он, когда стрелка обойдет еще круг! Одиннадцать! Снова бой, а эхо предыдущего часа еще не отзвучало. В восемь он будет единственным плакальщиком в своей собственной траурной процессии. В одиннадцать... Страшные стены Ньюгета, скрывавшие столько страдания и столько невы- разимой тоски не только от глаз, но - слишком часто и слишком долго - от мыслей людей, никогда не видели зрелища столь ужасного. Те немногие, ко- торые, проходя мимо, замедляли шаги и задавали себе вопрос, что делает человек, приговоренный к повешению, плохо спали бы в эту ночь, если бы могли его увидеть. С раннего вечера и почти до полуночи маленькие группы, из двух-трех человек, приближались ко входу в привратницкую, и люди с встревоженным видом осведомлялись, не отложен ли смертный приговор. Получив отрица- тельный ответ, они передавали желанную весть другим группам, собиравшим- ся на улице, указывали друг другу дверь, откуда он должен был выйти, и место для эшафота, а затем, неохотно уходя, оглядывались, мысленно пред- ставляя себе это зрелище. Мало-помалу они ушли один За другим, и в тече- ние часа в глухую пору ночи улица оставалась безлюдной и темной. Площадка перед тюрьмой была расчищена, и несколько крепких брусьев, окрашенных в черный цвет, были положены заранее, чтобы сдержать натиск толпы, когда у калитки появились мистер Браунлоу и Оливер и предъявили разрешение на свидание с заключенным, подписанное одним из шерифов. Их немедленно впустили в привратницкую. - И этот юный джентльмен тоже войдет, сэр? - спросил человек, которо- му поручено было сопровождать их. - Такое зрелище не для детей, сэр. - Верно, друг мой, - сказал мистер Браунлоу, - но мальчик имеет пря- мое отношение к тому делу, которое привело меня к этому человеку; а так как этот ребенок видел его в пору его преуспеяния и злодейств, то я счи- таю полезным, чтобы он увидел его теперь, хотя бы это вызвало страх и причинило страдания. Эти несколько слов были сказаны в сторонке - так, чтобы Оливер их не слышал. Человек притронулся к шляпе и, с любопытством взглянув - на Оли- вера, открыл другие ворота, против тех, в которые они вошли, и темными, извилистыми коридорами повел их к камерам. - Вот здесь, - сказал он, останавливаясь в мрачном коридоре, где двое рабочих в глубоком молчании занимались какими-то приготовлениями, - вот здесь он будет проходить. А если вы заглянете сюда, то увидите дверь, через которую он выйдет. Он ввел их в кухню с каменным полом, уставленную медными котлами для варки тюремной пищи, и указал на дверь. На ней было зарешеченное отверс- тие, в которое врывались голоса, сливаясь со стуком молотков и грохотом падающих досок. Там возводили эшафот. Далее они миновали несколько массивных ворот, которые отпирали другие тюремщики с внутренней стороны, и, пройдя открытым двором, поднялись по узкой лестнице и вступили в коридор с рядом дверей по левую руку. Подав им знак остановиться здесь, тюремщик постучал в одну из них связкой клю- чей. Оба сторожа, пошептавшись, вышли, потягиваясь, в коридор, словно обрадованные передышкой, и предложили посетителям войти вслед за тюрем- щиком в камеру. Они вошли. Осужденный сидел на скамье, раскачиваясь из стороны в сторону; лицо его напоминало скорее морду затравленного зверя, чем лицо человека. По-видимому, мысли его блуждали в прошлом, потому что он без умолку бор- мотал, казалось воспринимая посетителей только как участников своих гал- люцинаций. - Славный мальчик, Чарли... ловко сделано... - бормотал он. - Оливер тоже... ха-ха-ха!.. и Оливер... Он теперь совсем джентльмен... совсем джентль... уведите этого мальчика спать! Тюремщик взял Оливера за руку и, шепнув, чтобы он не боялся, молча смотрел. - Уведите его спать! - крикнул Феджин. - Слышите вы меня, кто-нибудь из вас? Он... он... причина всего Этого. Дадут денег, если приучить его... глотку Болтера... Билл, не возитесь с девушкой... режьте как мож- но глубже глотку Болтера. Отпилите ему голову! - Феджин! - окликнул его тюремщик. - Это я! - воскликнул еврей, мгновенно принимая ту напряженную позу, какую сохранял во время суда. - Старик, милорд! Дряхлый, дряхлый старик! - Слушайте! - сказал тюремщик, положив ему руку на грудь, чтобы он не вставал. - Вас хотят видеть, чтобы о чем-то спросить. Феджин, Феджин! Ведь вы мужчина! - Мне недолго им быть, - ответил тот, поднимая лицо, не выражавшее никаких человеческих чувств, кроме бешенства и ужаса. - Прикончите их всех! Какое имеют они право убивать меня? Тут он заметил Оливера и мистера Браунлоу. Злившись в самый дальний угол скамьи, он спросил, что им здесь нужно. - Сидите смирно, - сказал тюремщик, все еще придерживая его. - А те- перь, сэр, говорите то, что вам нужно. Пожалуйста, поскорее, потому что с каждым часом он становится все хуже! - У вас есть кое-какие бумаги, - подойдя к нему, сказал мистер Браун- лоу, - которые передал вам для большей сохранности человек по имени Монкс. - Все это ложь! - ответил Феджин. - У меня нет ни одной, ни одной! - Ради господа бога, - торжественно сказал мистер Браунлоу, - не го- ворите так сейчас, на пороге смерти! Ответьте мне, где они. Вы знаете, что Сайкс умер, что Монкс сознался, что нет больше надежды извлечь ка- куюнибудь выгоду. Где эти бумаги? - Оливер! - крикнул Феджин, поманив его. - Сюда, сюда! Я хочу сказать тебе что-то на ухо. - Я не боюсь, - тихо сказал Оливер, выпустив руку мистера Браунлоу. - Бумаги, - сказал Феджин, притягивая к себе Оливера, - бумаги в хол- щовом мешке спрятаны в отверстии над самым камином в комнате наверху... Я хочу поговорить с тобой, мой милый. Я хочу поговорить с тобой. - Хорошо, хорошо, - ответил Оливер. - Позвольте мне прочитать молит- ву. Прошу вас! Позвольте мне прочитать одну молитву. На коленях прочи- тайте вместе со мной только одну молитву, и мы будем говорить до утра. - Туда, туда! - сказал Феджин, толкая перед собой мальчика к двери и растерянно глядя поверх его головы. - Скажи, что я лег спать, - тебе они поверят. Ты можешь меня вывести, если пойдешь вот так. Ну же, ну! - О боже, прости этому несчастному! - заливаясь слезами, вскричал мальчик. - Прекрасно, прекрасно! - сказал Феджин. - Это нам поможет. Сначала в эту дверь. Если я начну дрожать и трястись, когда мы будем проходить ми- мо виселицы, не обращай внимания и ускорь шаги. Ну, ну, ну! - Вам больше не о чем его спрашивать, сэр? - осведомился тюремщик. - Больше нет никаких вопросов, - ответил мистер Браунлоу. - Если бы я надеялся, что можно добиться, чтобы он понял свое положение... - Это безнадежно, сэр, - ответил тот, покачав головой. - Лучше ос- тавьте его. Дверь камеры открылась, и вернулись сторожа. - Поторопись, поторопись! - крикнул Феджин. - Без шума, но не мешкай. Скорее, скорее! Люди схватили его и, освободив из его рук Оливера, оттащили назад. С минуту он отбивался с силой отчаяния, а затем начал испускать вопли, ко- торые проникали даже сквозь эти толстые стены и звенели у посетителей в ушах, пока они не вышли во двор. Не сразу покинули они тюрьму. Оливер чуть не упал в обморок после этой страшной сцены и так ослабел, что в течение часа, если не больше, не в силах был идти. Светало, когда они вышли. Уже собралась огромная толпа; во всех окнах теснились люди, курившие и игравшие в карты, чтобы скоротать время; в толпе толкались, спорили, шутили. Все говорило о кипучей жизни - все, кроме страшных предметов в самом центре: черного помоста, поперечной пе- рекладины, веревки и прочих отвратительных орудий смерти. ГЛАВА LIII и последняя Рассказ о судьбе тех, кто выступал в этой повести, почти закончен. То немногое, что остается поведать их историку, мы изложим коротко и прос- то. Не прошло и трех месяцев, как Роз Флеминг и Гарри Мэйли сочетались браком в деревенской церкви, где отныне должен был трудиться молодой священник; в тот же день они вступили во владение своим новым и счастли- вым домом. Миссис Мэйли поселилась у своего сына и невестки, чтобы в течение ос- тающихся ей безмятежных дней наслаждаться величайшим блаженством, какое может быть ведомо почтенной старости: созерцанием счастья тех, на кого неустанно расточались самая горячая любовь и нежнейшая забота всей жиз- ни, прожитой столь достойно. После основательного и тщательного расследования обнаружилось, что, если остатки промотанного состояния, находившегося у Монкса (оно никогда не увеличивалось ни в его руках, ни в руках его матери), разделить по- ровну между ним и Оливером, каждый получит немногим больше трех тысяч фунтов. Согласно условиям отцовского Завещания, Оливер имел права на все имущество; но мистер Браунлоу, не желая лишать старшего сына возможности отречься от прежних пороков и вести честную жизнь, предложил такой раз- дел, на который его юный питомец с радостью согласился. Монкс, все еще под этим вымышленным именем, уехал со своей долей нас- ледства в самую удаленную часть Нового Света, где, быстро растратив все, вновь вступил на прежний путь и за какое-то мошенническое деяние попал в тюрьму, где пробыл долго, был сражен приступом прежней своей болезни и умер. Так же далеко от родины умерли главные уцелевшие члены шайки его приятеля Феджина. Мистер Браунлоу усыновил Оливера. Поселившись с ним и старой эконом- кой на расстоянии мили от приходского дома, в котором жили его добрые друзья, он исполнил единственное еще не удовлетворенное желание предан- ного и любящего Оливера, и все маленькое общество собралось вместе и за- жило такой счастливой жизнью, какая только возможна в этом полном прев- ратностей мире. Вскоре после свадьбы молодой пары достойный доктор вернулся в Чертей, где, лишенный общества старых своих друзей, мог бы предаться хандре, ес- ли бы по своему нраву был на это способен, и превратился бы в брюзгу, если бы знал, как это сделать. В течение двухтрех месяцев он ограничи- вался намеками, что опасается, не вредит ли здешний климат его здоровью; затем, убедившись, что эта местность потеряла для него прежнюю притяга- тельную силу, передал практику помощнику, поселился в холостяцком кот- тедже на окраине деревни, где его молодой друг был пастором, и мгновенно выздоровел. Здесь он увлекся садоводством, посадкой деревьев, ужением, столярными работами и различными другими занятиями в таком же роде, ко- торым отдался с присущей ему пылкостью. Во всех этих занятиях он просла- вился по всей округе как величайший авторитет. Еще до своего переселения он воспылал дружескими чувствами к мистеру Гримуигу, на которые этот эксцентрический джентльмен отвечал искренней взаимностью. Поэтому великое множество раз на протяжении года мистер Гримуиг навещает его. И каждый раз, когда он приезжает, мистер Гримуиг сажает деревья, удит рыбу и столярничает с большим рвением, делая все это странно и необычно, но упорно повторяя любимое свое утверждение, что его способ - самый правильный. По воскресеньям в разговоре с молодым священником он неизменно критикует его проповедь, всегда сообщая затем мистеру Лосберну строго конфиденциально, что находит проповедь превос- ходной, но не считает нужным это говорить. Постоянное и любимое развле- чение мистера Браунлоу - подсмеиваться над старым его пророчеством каса- тельно Оливера и напоминать ему о том вечере, когда они сидели, положив перед собой часы, и ждали его возвращения. Но мистер Гримуиг уверяет, что в сущности он был прав, и в доказательство сего замечает, что в кон- це концов Оливер не вернулся, каковое замечание всегда вызывает смех у него самого и способствует его доброму расположению духа. Мистер Ноэ Клейпол, получив прощение от Коронного суда благодаря сво- им показаниям о преступлениях Феджина и рассудив, что его профессия не столь безопасна, как было бы ему желательно, сначала не знал, где искать средств к существованию, не обременяя себя чрезмерной работой. После не- долгих размышлений он взял на себя обязанности осведомителя, в каковом звании имеет приличный заработок. Метод его заключается в том, что раз в неделю, во время церковного богослужения, он выходит на прогулку вместе с Шарлотт, оба прилично одетые. Леди падает в обморок у двери какого-ни- будь сердобольного трактирщика, а джентльмен, получив на три пенса брен- ди для приведения ее в чувство, доносит об этом на следующий же день и кладет себе в карман половину штрафа. Иногда в обморок падает сам мистер Клейпол, но результат получается тот же. Мистер и миссис Бамбл, лишившись должности, дошли постепенно до край- не бедственного и жалкого состояния и, наконец, поселились как призрева- емые бедняки в том самом работном доме, где некогда властвовали над дру- гими. Передавали, будто мистер Бамбл говорил, что такие унижения и прев- ратности судьбы мешают ему быть благодарным даже за разлуку с супругой. Что касается мистера Джайлса и Бритлса, то они попрежнему занимают свои посты, хотя первый облысел, а упомянутый паренек стал совсем седым. Они ночуют в доме приходского священника, но так равномерно распределяют свое внимание между его обитателями и Оливером, мистером Браунлоу и мис- тером Лосберном, что населению и по сей день не удалось установить, у кого в сущности состоят они на службе. Чарльз Бейтс, устрашенный преступлением Сайкса, принялся размышлять о том, не является ли честная жизнь наилучшей. Придя к заключению, что эго несомненно так, он покончил со своим прошлым и решил загладить его, при- нявшись за какой-нибудь другой род деятельности. Сначала ему пришлось тяжело, и он терпел большие лишения, но, отличаясь благодушным нравом и преследуя прекрасную цель, в конце концов добился успеха; поработав бат- раком у фермера и подручным у возчика, он стал теперь самым веселым мо- лодым скотопромышленником во всем Нортхемптоншире. Рука, пишущая эти строки, начинает дрожать по мере приближения к кон- цу работы и охотно протянула бы немного дальше нити этих приключений. Я неохотно расстаюсь с некоторыми из тех, с кем так долго общался, и с радостью разделил бы их счастье, пытаясь его описать. Я показал бы Роз Мэйли в полном расцвете и очаровании юной женственности, показал бы ее излучающей на свою тихую жизненную тропу мягкий и нежный свет, который падал на всех, шедших вместе с нею, и проникал в их сердца. Я изобразил бы ее как воплощение жизни и радости в семейном кругу зимой, у очага, и в веселой компании летом; я последовал бы за нею по знойным полям в пол- день и слушал бы ее тихий, милый голос во время вечерней прогулки при лунном свете; я наблюдал бы ее вне дома, всегда добрую и милосердную и с улыбкой неутомимо исполняющую свои обязанности у домашнего очага; я опи- сал бы, как она и дитя ее покойной сестры счастливы своей любовью друг к другу и многие часы проводят вместе, рисуя в своем воображении образы друзей, столь печально ими утраченных; я вновь увидел бы радостные личи- ки, льнущие к ее коленям, и прислушался бы к их болтовне; я припомнил бы Этот звонкий смех и вызвал бы в памяти слезы умиления, сверкавшие в кротких голубых глазах. Все это и еще тысячу взглядов и улыбок, мыслей и слов - все хотел бы я воскресить. О том, как мистер Браунлоу продолжал изо дня в день обогащать ум сво- его приемного сына сокровищами знаний и привязывался к нему все сильнее и сильнее по мере того, как он развивался и прорастали семена тех ка- честв, какие он хотел видеть в нем. О том, как он подмечал в нем новые черты сходства с другом своей молодости, которые пробуждали воспоминания о былом и тихую печаль, но были сладостны и успокоительны. О том, как двое сирот, испытав превратности судьбы, сохранили в памяти ее уроки, не забывая о милосердии к людям, о взаимной любви и о пылкой благодарности к тому, кто защитил и сохранил их. Обо всем этом не нужно говорить. Я сказал, что они были истинно счастливы, а без глубокой любви, доброты сердечной и благодарности к тому существу, чей закон - милосердие и ве- ликое свойство которого - благоволение ко всему, что дышит, - без этого не достижимо счастье. В алтаре старой деревенской церкви находится белая мраморная доска, на которой начертано пока одно только слово: "Агнес". Нет гроба в этом склепе, и пусть пройдет много-много лет, прежде чем появится над ним еще другое имя! Но если души умерших возвращаются когданибудь на землю, что- бы посетить места, овеянные любовью уходящей за грань могилы, - любовью тех, кого они знали при жизни, - я верю, что тень Агнес витает иногда в этом священном уголке. Верю, что она приходит сюда, в алтарь, хоть при жизни и была слабой и заблуждающейся. Конец ПРИМЕЧАНИЕ Роман "Приключения Оливера Твиста" впервые печатался с февраля 1837 по март 1839 года в новом журнале "Bentley's Miscellany" ("Смесь Бент- ли"), редактором которого издатель Бентли пригласил Диккенса. Еще до окончания его в журнале, Диккенс, по соглашению с Бентли, в октябре 1838 года выпустил роман отдельным изданием. В 1846 году роман был издан Дик- кенсом в ежемесячных выпусках, выходивших с января по октябрь. Иллюстри- ровал роман во всех этих изданиях известный рисовальщик Джордж Крукшенк, который незадолго до того иллюстрировал "Очерки Боза". Хогарт Уильям (1697-1764)-замечательный английский живописец и гра- фик, основоположник нравоописательной сатиры в живописи, создавший нес- колько классических циклов гравюр, рисующих без прикрас быт и нравы анг- лийского общества XVIII века, чем и объясняется замечание Диккенса, что Хогарт является исключением среди бытописателей, идеализирующих преступ- ников. "Опера нищего" - пародийная комедия поэта Джона Гея (1685-1732), прославившая имя автора, который в описании лондонского "дна" - нищих и преступных обитателей лондонских трущоб - дал сатиру на современное ему буржуазное общество Англии. "Поль Клиффорд - один из ранних романов (1830) Эдуарда Бульвера, лор- да Литтона (1803-1873), автора многочисленных популярных, но не предс- тавляющих литературной ценности романов самых различных жанров. В упоми- наемом Диккенсом романе автор рисует своего героя, Клиффорда, жертвой среды, толкнувшей его на путь преступлений; Бульвер "спасает" своего ге- роя, заставляя его пройти через очистительную любовь, благодаря которой герой раскаивается и становится весьма уважаемым гражданином. Макарони - кличка английских щеголей в 70-х годах XVIII века, органи- зовавших даже "Макаронический клуб" в Лондоне; эта кличка связана с ли- тературным термином - с так называемой "макаронической поэзией" XVI ве- ка, которая характеризовалась смешением латыни с национальными языками и выродилась в словесную буффонаду. Работный дом-дом призрения (приют) для бедняков в Англии. Нарисован- ная Диккенсом в романе картина реалистически воспроизводит организацию и порядки английских работных домов с их тюремным режимом. Приходский врач - врач, состоящий на службе в "приходе". В Англии раньше приходом назывался район, во главе которого церковные власти ста- вили священника с правом взимать с населения налоги в пользу госу- дарственной англиканской церкви. Но с течением времени приходом стал на- зываться небольшой район в городах и сельской местности, хозяйственная жизнь которого была подчинена выборному совету граждан. В эпоху Диккенса в Англии было пятнадцать с половиной тысяч приходов. К управлению делами прихода рабочие и крестьяне не допускались, ибо правом голоса обладали только жители с высоким имущественным цензом. В круг ведения приходских властей входила также организация так называемой "помощи бедным", то есть работный дом, куда решались вступать только те жители прихода, ко- торые потеряли всякую надежду на улучшение своих жизненных условий. ...юные нарушители закона о бедных... - Диккенс имеет в виду закон 1834 года, по которому работный дом стоял в центре всей системы помощи бедным; приходским властям только в исключительных случаях разрешалось помещать сирот не в работном доме, а отдавать на фермы, где за ними, кстати сказать, не было никакого ухода, как и в работном доме. Таким об- разом, то, что Оливера отправили на ферму, являлось некоторым отступле- нием от закона 1834 года, и поэтому Диккенс называет младенцев, находя- щихся на ферме, "юными нарушителями закона". Бидл - низшее должностное лицо в приходе. Первоначально бидл был курьером приходских собраний, а также простым исполнителем распоряжений чиновника, ведающего в приходе призрением бедных, но вскоре стал факти- чески заменять этого чиновника, присвоив его функции, - он по своему произволу решал вопрос о материальном положении неимущих, осуществляя полицейский надзор в работном доме, в церкви, а нередко и в пределах прихода. Диккенс часто изображает в своих произведениях этого чиновника (см. в особенности гл. I в "Очерках Боэа") и всегда рисует его резко от- рицательно, убедившись на опыте в том, что бидл обладал бесконтрольной властью над судьбой бедняков, нередко являющихся жертвой его произвола. Эликсир Даффи - популярная детская микстура; Это название перенесено было на джин (можжевеловую водку). Докторс-Коммонс - так первоначально называлась корпорация (общество) юристов, занимавшихся адвокатской практикой в особом - церковном - суде, где слушались дела бракоразводные, по утверждению завещаний и споры по наследству, а также некоторые другие. Название этой корпорации юристов перенесено было на дома, где они имели свои конторы и проживали, а затем - на суд, находившийся в одном из этих домов и разбиравший упомянутые выше дела (этот суд был упразднен только в 1857 году). Поклонись судье - то есть мировому судье, который по закону 1834 года имел в некоторых случаях право утверждать и отменять распоряжения "сове- та блюстителей" работного дома, наблюдавшего также и за сиротским домом. Чиновник по надзору за бедными - находившийся на службе у приходских властей ответственный чиновник, одной из функций которого была проверка нуждаемости граждан, обращавшихся за помощью к приходскому совету, а также исполнение решений "совета блюстителей". Власти мало заботились о приеме на эту должность добросовестных людей, и чиновник возлагал функ- цию проверки нуждаемости на такое безответственное лицо, как бидл, от которого после 1834 года фактически зависело помещение нуждавшегося в работный дом. Брайдуэл - старинная исправительная тюрьма со строгим режимом, из- вестная тем, что заключение в ней, как писали мемуаристы XVII века, "бы- ло хуже смерти". Эта тюрьма была снесена только в 1864 году. Блюхеровские башмаки - высокие зашнурованные ботинки. Ступальное колесо. - Так назывался длинный вал, нарезанный горизон- тальными ступенями. Над валом неподвижно закреплена широкая доска с руч- ками, держась за которые и переступая ногами по ступеням вала, рабочие приводят его в движение; ступальное колесо соединялось с каким-нибудь механизмом. В английских тюрьмах и работных домах на ступальное колесо назначали в порядке наказания. Боб да сорока - на воровском жаргоне: шиллинг и полпенни. Ангел - популярный трактир в одном из лондонских районов - в Излинг- тоне. Шарики - излюбленная в Англии детская игра. Волан - игра, напоминаю- щая теннис, с той разницей, что партнеры играют не мячом, а куском проб- кового дерева с насаженными на него перьями. Панч - герой английского кукольного театра, соответствует русскому Петрушке. Ньюгет - центральная уголовная тюрьма в Лондоне. Во время лондонского "мятежа лорда Гордона" (1780), описанного Диккенсом в романе "Барнеби Радж", частично была разрушена, затем восстановлена и в 1877 году закры- та. Тростниковая свеча - тусклая сальная свеча с фитилем из сердцевины тростника. Рэтклифская большая дорога - так называлась раньше длинная улица в рабочем районе Лондона, к северу от огромных лондонских доков. Криббедж - популярная карточная игра. Красный фонарь - "вывеска" врача в эпоху Диккенса. Соверен - золотая монета ценностью в фунт стерлингов, то есть двад- цать шиллингов. Небезынтересная газета "Лови! Держи!" - полицейская газета, в которой печатались приметы разыскиваемых преступников. В Англии, в старину, все жители местности, где было совершено преступление, обязаны были участво- вать в поимке преступников, ибо, в случае их бегства, на все население налагался штраф. Обычно облава сопровождалась гиканьем и криками "Хыо энд край! ". Эти возгласы, - которые можно перевести, как указано выше, были избраны для названия газеты. Варфоломеев день - праздник св. Варфоломея в ноябре, когда в Лондоне с давних пор происходила большая ярмарка; эта ярмарка перестала сущест- вовать при жизни Диккенса - в 1855 году. Сенешаль - управляющий королевским замком во Франции. Судебный процесс касательно оседлости - судебное разбирательство воп- роса о месте рождения граждан, нуждающихся в помощи приходских властей. К нему прибегали всякий раз, когда приходские власти старались сократить расходы по работному дому; одной из таких мер, помогающих приходу изба- виться от неимущих граждан, была высылка бедняков, не родившихся в дан- ной местности, то есть не имеющих "права оседлости". На такой судебный "процесс" Бамбл и везет двух тяжко больных людей, которым приходские власти отказали в помощи. Клеркенуэлская сессия - период, в течение которого происходили судеб- ные заседания; в Англии суды, за исключением низших (мировых, заседали периодически - четыре раза в год; зги периоды, в течение которых суды разбирали подлежащие их ведению дела, назывались "квартальными сессия- ми". На такую сессию и едет Бамбл в Лондон, где в районе Клеркенуэл суд должен был разбирать дело о "праве оседлости". Олд-Бейли - старый уголовный суд, находившийся рядом с Ныогетской тюрьмой; смертные приговоры приводились в исполнение не во дворе суда, а во дворе тюрьмы. Уайтчепл - северо-восточный район Лондона, получивший печальную из- вестность своими трущобами, в которых ютилась беднота. Джемми - так называют на воровском жаргоне складной лом, которым пользуются взломщики. Вакса Дэй и Мартин - известная в Лондоне вакса для обуви, производи- мая фирмой, успешно конкурировавшей с фирмой Уоррена, на предприятии ко- торого работал Диккенс, когда был ребенком. Джек Кетч - так называли палача в эпоху реставрации Стюартов на анг- лийском престоле в 60-80-х годах XVIII века. Это прозвище стало нарица- тельным. Пепперминт - водка, настоенная на мяте и перце. "Газета" - сокращенное название "Лондонской газеты", основанной в XVII веке для публикации распоряжении правительства, назначений чиновни- ков, судебных постановлений о банкротствах и тому подобного. Самострел - ружье, приводимое в действие какимнибудь механическим способом. Диккенс имеет в виду самострелы, устанавливаемые для борьбы с браконьерами. Английское законодательство не запрещало такой бесчеловеч- ной расправы над теми, кто рисковал охотиться без разрешения на земле помещика. Эсквайр - звание, значение которого менялось с течением времени; в феодальную эпоху его получал оруженосец рыцаря; затем оно было присвоено чиновникам, занимающим должности, связанные с доверием правительства (например, мировым судьям); в прошлом веке это значение было утрачено и в обиходе звание эсквайра присваивалось состоятельным буржуа; в настоя- щее время вышло из употребления. Ньюгетский справочник - издание в шести темах, содержащее биографии знаменитых преступников, отбывавших наказание в Ньюгетской тюрьме с кон- ца XVIII века. ...чьи дела передавались в уголовный суд - то есть те правонарушите- ли, действия которых определением мирового судьи подлежат рассмотрению судом более высокой инстанции. По английским законам о судоустройстве мировой (полицейский) суд, если дело подлежало его ведению, мог оправ- дать обвиняемого или осудить. В том случае, если бывало доказано, что есть основания для обвинения арестованного в преступлении, не подлежащем ведению мирового суда, последний выносил решение о передаче дела в суд более высокой инстанции - в уголовный суд. ...водружен камень в честь Виттингтона... - камень, водруженный на одной из улиц района Хайгет в Лондоне, в том месте, где легендарный Дик Виттингтон якобы услышал звон колоколов, призывавший его вернуться на- зад. Диккенс не раз упоминает в своих романах о герое этой попумраой ле- генды, рассказывающей о юном ученике торговца мануфактурой, задумавшем бежать из Лондона, но по дороге до него донесся звон колоколов старинной церкви Сент Мэри Ле Бау, в котором якобы слышались голоса: "Вернись, Виттингтон, трижды лорд-мэр Лондона". Юный Дик вернулся, и, согласно ле- генде, пророчество осуществилось - Роберт Виттингтон (историческое лицо XV века) трижды занимал пост лорд-мэра Лондона. Канцлерский суд - высший суд, созданный в раннюю пору феодализма как дополнение к системе судов, руководствовавшихся при рассмотрении дел ко- ролевскими указами и другими источниками закона; по замыслу организато- ров Канцлерского суда последний должен был руководствоваться "справедли- востью" и председателем его являлся канцлер (министр юстиции). На прак- тике такое противопоставление судов "общего права" Канцлерскому суду привело к необычайной сложности в толковании законов, а производство в Канцлерском суде сопровождалось неслыханной волокитой и было постоянным источником юридических ухищрений недобросовестных адвокатов. Не удиви- тельно, что Диккенс не раз возвращался к разоблачению злоупотреблений, связанных с деятельностью Канцлерского суда, являвшегося бедствием для населения Англии. С каким стуком падала доска... - доска, которую выдергивают из-под ног осужденного при совершении казни через повешение. Шериф - высший представитель исполнительной власти в графстве (облас- ти), ведающий полицией и уголовным розыском, а также надзирающий за ор- ганизацией выборов в парламент, исполнением судебных решений и тому по- добным. ...кладет себе в карман половину штрафа... - Прибегая к своей уловке, Ноэ выяснял, кто из трактирщиков торгует спиртными напитками по воскре- сеньям, покуда не кончилось богослужение в церквах, что запрещалось по- лицейскими властями; донося полиции о нарушении закона, он получал от последней награду в размере половины штрафа, взимаемого с торговца. ЕВГЕНИЙ ЛАНИ

<< НАЗАД ¨¨ КОНЕЦ... >>

Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу: [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16]

Страница: [16]