Десятое, пересмотренное издание
   перевода пер. А. В. Кривцовой


   ПРЕДИСЛОВИЕ

   В свое время сочли грубым и непристойным, что я выбрал некоторых  ге-
роев этого повествования из среды  самых  преступных  и  деградировавших
представителей лондонского населения.
   Не видя никакой причины, в пору писания этой  книги,  почему  подонки
общества (поскольку их речь не оскорбляет слуха) не могут служить  целям
моральным в той же мере, как его пена и сливки, - я дерзнул верить,  что
это самое "свое время" может и не означать "во  все  времена"  или  даже
"долгое время". У меня были веские причины избрать подобный путь. Я  чи-
тал десятки книг о ворах: славные ребята (большей частью любезные), оде-
ты безукоризненно, кошелек туго  набит,  знатоки  лошадей,  держат  себя
весьма самоуверенно, преуспевают в галантных интригах, мастера петь пес-
ни, распить бутылку, сыграть в карты или кости - прекрасное общество для
самых достойных. Но я нигде не встречался (исключая - Хогарта) с  жалкой
действительностью. Мне казалось, что изобразить реальных членов преступ-
ной шайки, нарисовать их во всем их уродстве, со всей их гнусностью, по-
казать убогую, нищую их жизнь, показать их такими, каковы они  на  самом
деле, - вечно крадутся они, охваченные тревогой, по самым грязным тропам
жизни, и куда бы ни взглянули, везде маячит перед  ними  большая  черная
страшная виселица, - мне казалось, что изобразить  Это  -  значит  попы-
таться сделать то, что необходимо и что сослужит службу  обществу.  И  я
это исполнил в меру моих сил.
   Во всех известных мне книгах, где изображены подобные типы, они всег-
да чем-то прельщают и соблазняют. Даже  в  "Опере  нищего"  жизнь  воров
изображена так, что, пожалуй, ей можно позавидовать: капитан Макхит, ок-
руженный соблазнительным ореолом власти и завоевавший  преданную  любовь
красивейшей девушки, единственной безупречной героини в пьесе,  вызывает
у слабовольных зрителей такое же восхищение и желание ему подражать, как
и любой обходительный джентльмен в красном мундире, который,  по  словам
Вольтера, купил право командовать двумя-тремя  тысячами  человек  и  так
храбр, что не боится за их жизнь. Вопрос Джонсона, станет ли  кто-нибудь
вором, потому что смертный приговор Макхиту был отменен, -  кажется  мне
не относящимся к делу. Я же спрашиваю себя, помешает ли комунибудь стать
вором то обстоятельство, что Макхит был приговорен к смерти  и  что  су-
ществуют Пичум и Локит. И, вспоминая бурную жизнь капитана, его  велико-
лепную внешность, огромный успех и великие достоинства, я чувствую  уве-
ренность, что ни одному человеку с подобными же наклонностями не  послу-
жит капитан предостережением и ни один человек не увидит  в  этой  пьесе
ничего, кроме усыпанной цветами дороги, хоть она с  течением  времени  и
приводит почтенного честолюбца к виселице.
   В самом деле, Грэй высмеивал в своей остроумной сатире общество в це-
лом и, занятый более важными вопросами, не заботился о том,  какое  впе-
чатление произведет его герой. То же самое можно сказать и о  превосход-
ном, сильном романе сэра Эдуарда Бульвера "Поль Клиффорд", который никак
нельзя считать произведением, имеющим отношение к затронутой мною  теме;
автор и сам не ставил перед собой подобной задачи.
   Какова же изображенная на этих страницах  жизнь,  повседневная  жизнь
Вора? В чем ее очарование для людей молодых и с  дурными  наклонностями,
каковы ее соблазны для самых тупоумных юнцов? Нет здесь ни скачек  гало-
пом по вересковой степи, залитой лунным светом,  ни  веселых  пирушек  в
уютной пещере, нет ни соблазнительных нарядов, ни галунов, ни кружев, ни
ботфортов, ни малиновых жилетов и рукавчиков, нет ничего  от  того  бах-
вальства и той вольности, какими  с  незапамятных  времен  приукрашивали
"большую дорогу". Холодные, серые, ночные лондонские улицы, в которых не
найти пристанища; грязные и вонючие логовища  -  обитель  всех  пороков;
притоны голода и болезни; жалкие лохмотья, которые вот-вот  рассыплются,
- что в этом соблазнительного?
   Однако иные люди столь утонченны от природы и столь деликатны, что не
в силах созерцать подобные ужасы. Они не отворачиваются инстинктивно  от
преступления, нет, но преступник, чтобы прийтись  им  по  вкусу,  должен
быть, подобно кушаньям, подан с деликатной приправой. Какой-нибудь Мака-
рони в зеленом бархате - восхитительное созданье, ну а такой в  бумазей-
ной рубахе невыносим! Какая-нибудь миссис Макарони -  особа  в  короткой
юбочке и маскарадном костюме - заслуживает того, чтобы ее  изображали  в
живых картинах и на литографиях, украшающих  популярные  песенки;  ну  а
Нэнси - существо в бумажном платье и дешевой шали - недопустима!  Удиви-
тельно, как отворачивается Добродетель от грязных чулок и как Порок, со-
четаясь с лентами и ярким нарядом, меняет,  подобно  замужним  женщинам,
свое имя и становится Романтикой.
   Но одна из задач этой книги - показать суровую правду, даже когда она
выступает в обличье тех людей, которые столь превознесены в  романах,  а
посему я не утаил от своих читателей ни одной дырки в сюртуке Плута,  ни
одной папильотки в растрепанных волосах Нэнси. Я совсем не верил в дели-
катность тех, которым не под силу их созерцать. У меня не было ни малей-
шего желания завоевывать сторонников среди подобных людей.  Я  не  питал
уважения к их мнению, хорошему или плохому, не добивался их одобрения  и
не для их развлечения писал.
   О Нэнси говорили, что ее преданная любовь к свирепому  грабителю  ка-
жется неестественной. И в то же время возражали  против  Сайкса,  -  до-
вольно непоследовательно, как смею я думать, - утверждая,  будто  краски
сгущены, ибо в нем нет и следа тех искупающих  качеств,  против  которых
возражали, находя их неестественными в его любовнице. В ответ на послед-
нее возражение замечу только, что, как я опасаюсь, на свете все же  есть
такие бесчувственные и бессердечные натуры, которые окончательно и  без-
надежно испорчены. Как бы там ни было, я уверен в одном: такие люди, как
Сайкс, существуют, и если пристально следить за ними на протяжении  того
же периода времени и при тех же обстоятельствах, что изображены в  рома-
не, они не обнаружат ни в одном своем  поступке  ни  малейшего  признака
добрых чувств. То ли всякое, более мягкое  человеческое  чувство  в  них
умерло, то ли заржавела струна, которой следовало коснуться, и трудно ее
найти - об этом я не берусь судить, но я уверен, что дело обстоит именно
так.
   Бесполезно спорить о том, естественны или неестественны  поведение  и
характер девушки, возможны или немыслимы, правильны или нет. Они -  сама
правда. Всякий, кто наблюдал эти печальные тени жизни, должен это знать.
Начиная с первого появления этой жалкой несчастной девушки и кончая тем,
как она опускает свою окровавленную голову на грудь грабителя, здесь нет
ни малейшего преувеличения или натяжки. Это святая правда, ибо эту прав-
ду бог оставляет в душах развращенных и несчастных; надежда еще тлеет  в
них; последняя чистая капля воды на дне заросшего тиной колодца.  В  ней
заключены и лучшие и худшие стороны  нашей  природы  -  множество  самых
уродливых ее свойств, но есть и самые прекрасные;  это  -  противоречие,
аномалия, кажущиеся невозможными, но это - правда.  Я  рад,  что  в  ней
усомнились, ибо, если бы я нуждался в подтверждении того, что эту правду
нужно сказать, последнее обстоятельство вдохнуло бы в меня  эту  уверен-
ность.
   В тысяча восемьсот пятидесятом году один чудаколдермен во  всеуслыша-
ние заявил в Лондоне, что острова Джекоба нет и никогда не было. Но и  в
тысяча восемьсот шестьдесят седьмом  году  остров  Джекоба  (по-прежнему
место незавидное) продолжает существовать, хотя значительно изменился  к
лучшему.


ГЛАВА I повествует о месте,  где  родился  Оливер  Твист,  и  обстоя-
тельствах, сопутствовавших его рождению

   Среди общественных зданий в некоем городе, который по многим причинам
благоразумнее будет не называть и которому я не дам никакого вымышленно-
го наименования, находится здание, издавна встречающееся почти  во  всех
городах, больших и малых, именно - работный дом. И в ртом работном  доме
родился, - я могу себя не утруждать указанием дня и числа, так  как  это
не имеет никакого значения для читателя, во всяком случае на данной ста-
дии повествования, - родился смертный, чье имя предшествует началу  этой
главы.
   Когда приходский врач ввел его в сей мир  печали  и  скорбей,  долгое
время казалось весьма сомнительным, выживет ли ребенок,  чтобы  получить
какое бы то ни было имя; по всей вероятности,  эти  мемуары  никогда  не
вышли бы в свет, а если бы вышли, то заняли бы не более двух-трех  стра-
ниц и благодаря этому бесценному качеству являли бы собою самый  краткий
и правдивый образец биографии из всех сохранившихся в литературе  любого
века или любой страны.
   Хотя я не склонен утверждать, что рождение в работном  доме  само  по
себе самая счастливая и завидная участь, какая может выпасть на долю че-
ловека, тем не менее я полагаю, что при данных условиях это было наилуч-
шим для Оливера Твиста. Потому что весьма трудно  было  добиться,  чтобы
Оливер Твист взял на себя заботу о своем дыхании, а это занятие  хлопот-
ливое, хотя обычай сделал его необходимым для нашего безболезненного су-
ществования. В течение некоторого времени  он  лежал,  задыхающийся,  на
шерстяном матрасике, находясь в неустойчивом равновесии между этим миром
и грядущим и решительно склоняясь в пользу последнего. Если бы на протя-
жении этого короткого промежутка времени Оливер был окружен  заботливыми
бабушками, встревоженными тетками, опытными сиделками и премудрыми  док-
торами, он неизбежно и, несомненно был бы загублен. Но  так  как  никого
поблизости не было, кроме нищей старухи, у которой  голова  затуманилась
от непривычной порции пива, и приходского врача, исполнявшего свои  обя-
занности по договору, Оливер и Природа  вдвоем  выиграли  битву.  В  ре-
зультате Оливер после недолгой борьбы вздохнул, чихнул и возвестил  оби-
тателям работного дома о новом бремени, ложившемся на  приход,  испустив
такой громкий вопль, какой только можно было ожидать от младенца мужско-
го пола, который три с четвертью минуты назад получил сей весьма  полез-
ный дар - голос.
   Как только Оливер обнаружил это первое  доказательство  надлежащей  и
свободной деятельности своих легких, лоскутное одеяло, небрежно  брошен-
ное на железную кровать, зашевелилось, бледное лицо молодой женщины при-
поднялось с подушки и слабый голос невнятно произнес:
   - Дайте мне посмотреть на ребенка - и умереть.
   Врач сидел у камина, согревая и потирая ладони. Когда заговорила  мо-
лодая женщина, он встал и, подойдя к  изголовью,  сказал  ласковее,  чем
можно было от него ждать:
   - Ну, вам еще рано говорить о смерти!
   - Конечно, боже избавь! - вмешалась сиделка,  торопливо  засовывая  в
карман зеленую бутылку, содержимое которой  она  с  явным  удовольствием
смаковала в углу комнаты. - Боже избавь! Вот когда она проживет столько,
сколько прожила я, сэр, да произведет на свет тринадцать ребят, и из них
останутся в живых двое, да и те будут с нею в работном доме,  вот  тогда
она образумится и не будет принимать все близко к  сердцу!..  Подумайте,
милая, о том, что значит быть матерью! Какой у вас милый ребеночек!
   По-видимому, эта утешительная перспектива  материнства  не  произвела
надлежащего впечатления. Больная покачала головой и протянула руку к ре-
бенку.
   Доктор передал его в ее объятия. Она  страстно  прижалась  холодными,
бледными губами к его лбу, провела рукой по лицу, дико осмотрелась  вок-
руг, вздрогнула, откинулась назад... и умерла. Ей растирали грудь,  руки
и виски, но сердце остановилось навеки. Что-то говорили о надежде и  ус-
покоении. Но этого она давно уже не ведала.
   - Все кончено, миссис Тингами! - сказал, наконец, врач.
   - Да, все кончено. Ах, бедняжка! - подтвердила  сиделка,  подхватывая
пробку от зеленой бутылки, упавшую на подушку,  когда  она  наклонилась,
чтобы взять ребенка. - Бедняжка!
   - Вам незачем посылать за мной, если ребенок будет кричать, -  сказал
врач, медленно натягивая перчатки. - Очень  возможно,  что  он  окажется
беспокойным. В таком случае дайте ему жидкой кашки. -  Он  надел  шляпу,
направился к двери и, приостановившись у кровати, добавил: -  Миловидная
женщина... Откуда она пришла?
   - Ее принесли сюда вчера вечером, - ответила старуха, - по распоряже-
нию надзирателя. Ее нашли лежащей на улице. Она пришла издалека, башмаки
у нее совсем истоптаны, но откуда и куда она шла - никто не Знает.
   Врач наклонился к покойнице и поднял ее левую РУКУ.
   - Старая история, - сказал он, покачивая головой. - Нет  обручального
кольца... Ну, спокойной ночи!
   Достойный медик отправился обедать, а сиделка, еще раз приложившись к
зеленой бутылке, уселась на низкий стул у камина  и  принялась  облачать
младенца.
   Каким превосходным доказательством  могущества  одеяния  явился  юный
Оливер Твист! Закутанный в одеяло, которое было доселе единственным  его
покровом, он мог быть сыном дворянина и сыном  нищего;  самый  родовитый
человек едва ли смог бы определить подобающее ему место в  обществе.  Но
теперь, когда его облачили в старую коленкоровую рубашонку,  пожелтевшую
от времени, он был отмечен и снабжен ярлыком и сразу Занял свое место  -
приходского ребенка, сироты из работного дома, смиренного колодного бед-
няка, проходящего свой жизненный путь под градом ударов и пощечин,  пре-
зираемого всеми и нигде не встречающего жалости.
   Оливер громко кричал. Если бы мог он знать, что он сирота,  оставлен-
ный на милосердное попечение церковных старост и надзирателей, быть  мо-
жет, он кричал бы еще громче.


   ГЛАВА II повествует о том, как рос, воспитывался и как был  вскормлен
Оливер Твист.

   В течение следующих восьми или десяти месяцев Оливер был жертвой сис-
темы вероломства и обманов. Его кормили из рожка. О голодном малютке-си-
роте, лишенном самого необходимого, власти работного дома доложили  над-
лежащим образом приходским властям.  Приходские  власти  с  достоинством
запросили властей работного дома о том, нет ли какой-нибудь особы  женс-
кого пола, проживающей в доме, которая могла бы доставить Оливеру Твисту
утешение и питание, столь для него необходимые. На это власти  работного
дома ответили, что такой особы нет. Тогда приходские власти  великодушно
и человечно порешили, что Оливера следует  поместить  "на  ферму",  или,
иными словами, препроводить его в отделение работного дома, находившееся
на расстоянии примерно трех миль, где от  двадцати  до  тридцати  других
юных нарушителей закона о бедных копошились по целым дням  на  полу,  не
страдая от избытка пищи или одежды,  под  материнским  надзором  пожилой
особы, которая принимала к себе этих преступников за  семь  с  половиной
пенсов с души. Семь с половиной пенсов в неделю - недурная сумма на  со-
держание ребенка; немало можно приобрести на семь с половиной  пенсов  -
вполне достаточно, чтобы переполнить желудок и вызвать  неприятные  пос-
ледствия. Пожилая особа женского пола была человеком разумным и  опытным
- она Знала, что идет на пользу детям. И она  в  совершенстве  постигла,
что идет на пользу ей самой. Поэтому большую часть еженедельной  стипен-
дии она оставляла себе, а подрастающему  приходскому  поколению  уделяла
значительно меньшую долю, чем та, которая была ему назначена. Иными сло-
вами, она открыла в бездонных глубинах еще большую глубину, проявив себя
великим философом.
   Всем известна история другого философа, который  измыслил  знаменитую
теорию о том, что лошадь может существовать без пищи, И он успешно дока-
зал ее, что довел ежедневную порцию пищи, получаемую его собственной ло-
шадью, до одной соломинки; несомненно он сделал бы ее чрезвычайно  горя-
чим и резвым животным, если бы она не пала за сутки до того дня, как  ей
предстояло перейти на отменную порцию воздуха. К несчастью для  экспери-
ментальной философии той женщины, чьим заботам и покровительству был по-
ручен Оливер Твист, к таким же результатам обычно  приводило  применение
ее системы; потому что в ту самую минуту, когда дитя научалось поддержи-
вать в себе жизнь ничтожной долей самой непитательной пищи, по  преврат-
ности судьбы, в восьми с половиной случаях из десяти, оно или заболевало
от голода и холода, или по недосмотру падало в огонь,  или  погибало  от
удушья. В любом из Этих случаев несчастный малютка  отправлялся  в  иной
мир, чтоб там соединиться со своими родителями, коих он не ведал в этом.
   Иной раз, когда производилось особо строгое  следствие  о  приходском
ребенке, за которым недосмотрели, а он опрокинул на  себя  кровать,  или
которого неумышленно обварили насмерть во время стирки белья -  впрочем,
последнее случалось не часто, ибо все  хоть  скольконибудь  напоминающее
стирку было редким событием на ферме, - присяжным иной раз  приходило  в
голову задавать неприятные вопросы, а прихожане возмущались и подписыва-
ли протест. Но эти дерзкие выступления тотчас  же  пресекались  в  корне
после показания врача и свидетельства бидла; первый всегда вскрывал труп
и ничего в нем не находил - это было в высшей степени  правдоподобно,  а
второй неизменно показывал под присягой все, что было угодно приходу,  -
это было в высшей степени благочестиво. Вдобавок, члены совета регулярно
посещали ферму и накануне всегда посылали бидла известить о своем прибы-
тии. Когда они приезжали, дети были милы и опрятны, а можно ли требовать
большего!
   Нельзя ожидать, чтобы такая система воспитания на  ферме  давала  ка-
кой-нибудь необычайный или богатый урожай. И в тот день,  когда  Оливеру
Твисту исполнилось девять лет, он был бледным, чахлым ребенком, малорос-
лым и несомненно тощим. Но природа заронила добрые семена в грудь Оливе-
ра, и они развивались себе на свободе, чему весьма способствовала  скуд-
ная диета, принятая в учреждении. И, быть  может,  этому  обстоятельству
Оливер был обязан тем, что увидел день, когда ему минуло девять лет.
   Как бы там ни было, но это был день его рождения, и он проводил его в
погребе для угля - в избранном обществе двух юных джентльменов, которые,
разделив с ним основательную порку, были посажены под замок за  то,  что
дерзко осмелились заявить, будто они голодны, - как вдруг  миссис  Манн,
славная леди, возглавляющая Это учреждение, была потрясена внезапным по-
явлением мистера Бамбла, бидла, который старался открыть калитку в воро-
тах сада.
   - Господи помилуй! Это вы, мистер Бамбл? - воскликнула  миссис  Манн,
высовывая голову из окна и искусно притворяясь чрезвычайно обрадованной.
- (Сьюзен, приведите наверх Оливера и тех двух мальчишек и сейчас же  их
вымойте!) Ах, боже мой! Мистер Бамбл, как я рада вас видеть!
   Мистер Бамбл был человек дородный и раздражительный; вместо того что-
бы должным образом ответить на это "чистосердечное" приветствие, он  от-
чаянно тряхнул калитку, а затем угостил ее таким  пинком,  какого  можно
было ждать только от ноги бидла.
   - Ах, боже мой! - вскричала миссис Манн, выбежав  из  дому,  ибо  три
мальчика были к тому времени доставлены наверх. - Подумать  только!  Как
же это я могла позабыть о том, что из-за наших милых ребят  калитка  за-
перта изнутри! Войдите, сэр, прошу вас, войдите, мистер Бамбл,  войдите,
сэр!
   Хотя это приглашение сопровождалось реверансом, который  мог  растро-
гать сердце церковного старосты, оно отнюдь не смягчило бидла.
   - Неужели, миссис Манн, вы считаете почтительным  или  пристойным,  -
осведомился мистер Бамбл, сжимая свою трость,  -  заставлять  приходских
должностных лиц ждать у садовой калитки, когда они являются сюда по при-
ходским делам, связанным с приходскими сиротами? Известно ли вам, миссис
Манн, что вы, так сказать, выборное лицо прихода и получаете жалованье?
   - Право же, мистер Бамбл, я только сообщила коекому  из  наших  милых
деток, которые вас так любят, что Это вы пришли, - с  большим  смирением
ответила миссис Манн.
   Мистер Бамбл был высокого мнения о своем  ораторском  даровании  и  о
своей значительности. Он выказал первое и утвердил второе. Он смягчился.
   - Ладно, миссис Манн, - ответил он более спокойным тоном, - быть  мо-
жет, и так. Войдемте в дом, миссис Манн. Я пришел по делу и  должен  вам
кое-что сообщить.
   Миссис Манн ввела бидла в маленькую гостиную с кирпичным полом, пода-
ла ему стул и услужливо положила перед  ним  на  стол  его  треуголку  и
трость. Мистер Бамбл вытер со лба пот, выступивший после прогулки,  бро-
сил самодовольный взгляд на треуголку и  улыбнулся.  Да,  он  улыбнулся.
Бидлы в конце концов тоже люди, и мистер Бамбл улыбнулся.
   - А теперь не обижайтесь на то, что я вам скажу,  -  заметила  миссис
Манн с чарующей любезностью. - Вы совершили, знаете ли, большую  прогул-
ку, иначе я бы не стала об этом упоминать. Мистер Бамбл, не  выпьете  ли
вы капельку?..
   - Ни капли! Ни капли! - сказал мистер Бамбл, махнув  правой  рукой  с
достоинством, но благодушно.
   - Я думаю, все-таки можно выпить, - сказала миссис Манн, отметив  про
себя тон отказа и жест, его сопровождавший. - Одну капельку, и  немножко
холодной воды и кусочек сахару.
   Мистер Бамбл кашлянул.
   - Только одну капельку, - убеждала миссис Манн.
   - Капельку чего именно? - осведомился бидл.
   - Того самого, что я обязана держать в доме для милых малюток,  чтобы
подбавлять в эликсир Даффи, когда они нездоровы, мистер Бамбл, - ответи-
ла миссис Манн, открывая буфет и доставая бутылку и стакан. - Это  джин.
Я не хочу вас обманывать, мистер Бамбл. Это джин.
   - Вы даете детям Даффи, миссис Манн? - спросил Бамбл,  следя  глазами
за интересной процедурой приготовления смеси.
   - Да благословит их бог, даю, хотя это и  дорого  стоит,  -  ответила
воспитательница. - Знаете ли, сэр, я не могу видеть, как они страдают  у
меня на глазах.
   - Вот именно, - одобрительно сказал мистер Бамбл,  -  не  можете.  Вы
добрая женщина, миссис Манн. - Она поставила стакан на стол.  -  Я  вос-
пользуюсь первым удобным случаем, чтобы доложить об этом совету,  миссис
Манн. - Он придвинул к себе стакан. - У вас материнские чувства,  миссис
Манн. - Он размешал джин с водой. - Я... я с удовольствием выпью за ваше
здоровье, миссис Манн.
   И он залпом выпил полстакана.
   - А теперь к делу, - продолжал бидл, доставая кожаный бумажник. - Ре-
бенку Твисту, которого окрестили Оливером,  исполнилось  сегодня  девять
лет.
   - Да благословит его бог! - вставила миссис Манн,  докрасна  растирая
себе левый глаз кончиком передника.
   - И, несмотря на предложенную награду в десять фунтов, которая  затем
была увеличена до двадцати фунтов, несмотря на чрезвычайные и, я бы ска-
зал, сверхъестественные усилия со стороны прихода, - продолжал Бамбл,  -
нам так и не удалось узнать, кто его отец, а также местожительство,  имя
и звание его матери.
   Миссис Манн с изумлением воздела руки, но  после  недолгого  раздумья
спросила:
   - Как же тогда он вообще получил какую-то фамилию?
   Бидл горделиво выпрямился и сказал:
   - Это я придумал.
   - Вы, мистер Бамбл?
   - Я, миссис Манн. Мы даем фамилии нашим питомцам в алфавитном  поряд-
ке. Последний был на букву С - я его назвал Суобл. Этот был на букву Т -
его я назвал Твист. Следующий будет Унуин, а затем Филиппе.  Я  придумал
фамилии до конца алфавита и, когда мы дойдем до буквы Z, снова  начну  с
начала.
   - Да ведь вы настоящий писатель, сэр! - воскликнула миссис Манн.
   - Ну-ну! - сказал бидл, явно польщенный комплиментом. - Может быть, и
так... Может быть, и так, миссис Манн.
   Он допил джин с водой и прибавил:
   - Так как Оливер теперь подрос и не может оставаться здесь, совет ре-
шил отправить его обратно в работный дом. Я пришел  сам,  чтобы  отвести
его туда. Покажите-ка мне его поскорее.
   - Я сейчас же его приведу, - сказала миссис Манн, выходя из комнаты.
   Оливер, освободившись к тому времени от  того  верхнего  слоя  грязи,
покрывавшей его лицо и руки, какой можно было соскрести за  одно  умыва-
ние, - был введен в комнату своей милостивой покровительницей.
   - Поклонись джентльмену, Оливер, - сказала миссис Манн.
   Оливер отвесил поклон, предназначавшийся как бидлу на  стуле,  так  и
треуголке на столе.
   - Хочешь пойти со мной, Оливер? - величественно спросил мистер Бамбл.
   Оливер готов был сказать, что очень охотно уйдет отсюда с кем угодно,
но, подняв глаза, встретил взгляд миссис Манн,  которая  поместилась  за
стулом бидла и с разъяренной физиономией грозила ему кулаком.  Он  сразу
понял намек - кулак слишком часто оставлял отпечатки на его теле,  чтобы
не запечатлеться глубоко в памяти.
   - А она пойдет со мной? - спросил бедный Оливер.
   - Нет, она не может пойти, - ответил мистер Бамбл. -  Но  иногда  она
будет тебя навещать.
   Это было не очень большим утешением для мальчика. Однако, как ни  был
он мал, у него хватило ума притвориться, будто он с  большим  сожалением
покидает эти места. Ему совсем нетрудно было прослезиться, голод и  дур-
ное обращение - великие помощники в тех случаях, когда вам нужно  запла-
кать. И Оливер плакал и в самом деле очень натурально. Миссис Манн пода-
рила ему тысячу поцелуев и - в этом Оливер нуждался гораздо больше - ку-
сок хлеба с маслом, чтобы он не показался чересчур голодным, когда  при-
дет в работный дом.
   С ломтем хлеба в руке и в коричневой приходской  шапочке  Оливер  был
уведен мистером Бамблом из гнусного дома, где ни одно ласковое слово, ни
один ласковый взгляд ни разу не озарили его унылых младенческих  лет.  И
все же детское его горе было глубоко, когда за ним закрылись ворота кот-
теджа. Как ни были жалки его маленькие товарищи по несчастью, которых он
покидал, - Это были единственные его друзья. И  сознание  своего  одино-
чества в великом, необъятном мире впервые проникло в сердце ребенка.
   Мистер Бамбл шел большими шагами; маленький Оливер,  крепко  ухватив-
шись за его обшитый золотым галуном обшлаг, рысцой бежал рядом с  ним  и
через каждую четверть мили спрашивал: "Далеко ли еще?"  На  эти  вопросы
мистер Бамбл давал очень короткие и резкие ответы, так как недолговечная
приветливость, какую пробуждает в иных сердцах джин с водой, к тому вре-
мени испарилась, и он снова стал бидлом.
   Оливер пробыл в стенах работного дома не более четверти часа  и  едва
успел покончить со вторым ломтем хлеба, как мистер Бамбл, оставивший его
на попечение какой-то старухи, вернулся и, рассказав о  происходившем  в
тот вечер заседании совета, объявил ему, что, по желанию совета, он дол-
жен немедленно предстать перед ним.
   Не имея достаточно ясного представления о том, что такое совет,  Оли-
вер был ошеломлен этим сообщением и не знал, смеяться ему  или  плакать.
Впрочем, ему некогда было об этом раздумывать, так как мистер Бамбл уда-
рил его тростью по голове, чтобы расшевелить, и еще раз по спине,  чтобы
подбодрить, и, приказав следовать за собой, повел его в большую выбелен-
ную известкой комнату, где сидели вокруг стола восемь или десять толстых
джентльменов. Во главе стола восседал в кресле, более высоком,  чем  ос-
тальные, чрезвычайно толстый джентльмен с круглой красной физиономией.
   - Поклонись совету, - сказал Бамбл.
   Оливер смахнул две-три еще не высохшие слезинки и, видя  перед  собой
стол, по счастью, поклонился ему.
   - Как тебя зовут, мальчик? - спросил джентльмен, восседавший в  высо-
ком кресле.
   Оливер испугался стольких джентльменов, приводивших его в  трепет,  а
бидл угостил его сзади еще одним пинком, который  заставил  его  распла-
каться. По этим двум причинам он ответил очень тихо и нерешительно, пос-
ле чего джентльмен в белом жилете обозвал его дураком, сразу развеселил-
ся и пришел в прекрасное расположение духа.
   - Мальчик, - сказал джентльмен в высоком кресле, - слушай меня. Пола-
гаю, тебе известно, что ты сирота?
   - Что это такое, сэр? - спросил бедный Оливер.
   - Мальчик - дурак! Я так и думал, - сказал джентльмен в белом жилете.
   - Тише! - сказал джентльмен, который говорил первым. - Тебе известно,
что у тебя нет ни отца, ни матери и что тебя воспитал приход, не так ли?
   - Да, сэр, - ответил Оливер, горько плача.
   - О чем ты плачешь? - спросил джентльмен в белом жилете.
   И в самом деле - очень странно! О чем мог плакать Этот мальчик?
   - Надеюсь, ты каждый вечер читаешь молитву, - суровым голосом  сказал
другой джентльмен, - и молишься - как надлежит христианину - за тех, кто
тебя кормит и о тебе заботится?
   - Да, сэр, - заикаясь, ответил мальчик.
   Джентльмен, говоривший последним, сам того  не  сознавая,  был  прав.
Оливер и в самом деле был бы христианином и на редкость хорошим христиа-
нином, если бы молился за тех, кто его кормит и о нем заботится.  Но  он
не молился, потому что никто его этому не учил.
   - Прекрасно! Тебя привели сюда, чтобы воспитать и  обучить  полезному
ремеслу, - сказал краснолицый джентльмен, сидевший в высоком кресле.
   - И завтра же, с шести часов утра, ты начнешь трепать пеньку, - доба-
вил угрюмый джентльмен в белом жилете.
   В благодарность за соединение этих двух благодеяний в несложной  опе-
рации трепанья пеньки Оливер, по указанию бидла, низко поклонился и  был
поспешно уведен в большую комнату, где на грубой, жесткой кровати он ры-
дал, пока не заснул. Какая превосходная иллюстрация к милосердным  зако-
нам Англии! Они разрешают беднякам спать!
   Бедный Оливер! Он спал в счастливом неведении, не помышляя о том, что
в этот самый день совет вынес решение, которое должно было  повлиять  на
всю его дальнейшую судьбу. Но совет вынес  решение.  Оно  заключалось  в
следующем.
   Члены этого совета были очень мудрыми, проницательными философами, и,
когда они, наконец, обратили внимание на работный дом, они тотчас подме-
тили то, чего никогда бы не обнаружили простые смертные, а именно:  бед-
няки любили работный дом! Это было поистине место общественного увеселе-
ния для бедных классов; харчевня, где не нужно платить; даровой завтрак,
обед, чай и ужин круглый год; рай из кирпича и известки, где все игра  и
никакой работы! "Ого! - с глубокомысленным видом изрек совет. - Нам-то и
надлежит навести порядок. Мы немедленно положим этому  конец".  И  члены
совета постановили, чтобы всем бедным людям был предоставлен выбор  (так
как, разумеется, они никого не хотели принуждать) либо медленно  умирать
голодной смертью в работном доме, либо быстро умереть вне  его  стен.  С
этою целью они заключили договор с водопроводной компанией на  снабжение
водой в неограниченном количестве и с агентом по торговле зерном на  ре-
гулярное снабжение овсянкой в умеренном количестве и постановили  давать
три раза в день жидкую кашу, луковицу дважды  в  неделю  и  полбулки  по
воскресеньям. Они сделали еще очень много мудрых и  гуманных  распоряже-
ний, касающихся женщин, но их нет необходимости перечислять. Они  милос-
тиво согласились давать развод женатым беднякам ввиду больших  издержек,
сопряженных с бракоразводным процессом в Докторс-Коммонс. И вместо  того
чтобы заставлять человека содержать семью, как они  делали  раньше,  они
отнимали у него семью и превращали  его  в  холостяка!  Трудно  сказать,
сколько просителей из всех слоев общества обратилось бы к ним за пособи-
ем, имея в виду эти два последних пункта, если бы оно не было связано  с
работным домом, но члены совета были люди предусмотрительные  и  приняли
меры против такого осложнения. Пособие было неразрывно связано с  работ-
ным домом и кашей, и это отпугивало людей.
   В течение первого полугодия после появления  Оливера  Твиста  систему
применяли вовсю. Сначала она потребовала немалых расходов, ибо счет гро-
бовщика увеличился и приходилось непрерывно ушивать одежду бедняков, ко-
торая после одной-двух недель каши висела мешком на их исхудавших телах.
Но число обитателей работного дома стало таким же тощим, как и сами бед-
няки, и совет был в восторге.
   Мальчиков кормили в большом зале с кирпичными стенами; в одном  конце
его находился котел, и из этого котла в часы, назначенные  для  принятия
пищи, надзиратель, надев передник, с помощью одной или двух женщин  раз-
давал кашу. Каждый мальчик получал одну мисочку этого превосходного  ме-
сива - не больше, за исключением больших праздников, когда он, кроме то-
го, получал две с четвертью унции хлеба. Миски  никогда  не  приходилось
мыть. Мальчики скоблили их ложками, пока они не начинали снова блестеть;
покончив с этой операцией (которая никогда не  отнимала  много  времени,
так как ложки были почти такой же величины, как миски), они сидели, впи-
ваясь в котел такими жадными глазами, словно собирались пожрать кирпичи,
которыми он был обложен, и занимались тем,  что  жадно  обсасывали  себе
пальцы в надежде найти крупицы каши, случайно на них оставшейся. Мальчи-
ки обычно отличаются прекрасным аппетитом. Оливер Твист и  его  товарищи
на протяжении трех месяцев терпели муки, медленно умирая от  недоедания;
наконец, они стали такими жадными и так обезумели от  голода,  что  один
мальчик, который был рослым для своих лет и не привык к такому положению
вещей (его отец содержал когда-то маленькую харчевню),  мрачно  намекнул
товарищам, что, если ему не прибавят миски каши per diem, он боится, как
бы случайно не съесть ночью спящего с  ним  рядом  тщедушного  мальчика.
Глаза у него были дикие, голодные, и дети слепо ему поверили.  Посовето-
вались; был брошен жребий, кому подойти в тот вечер после ужина к надзи-
рателю и попросить еще каши. И жребий выпал Оливеру Твисту.
   Настал вечер; мальчики заняли свои места. Надзиратель в поварском на-
ряде поместился у котла; его нищие помощницы расположились за  его  спи-
ной. Каша была разлита по мискам. И длинная молитва была прочитана перед
скудной едой. Каша исчезла; мальчики перешептывались  друг  с  другом  и
подмигивали Оливеру, а ближайшие соседи подталкивали его. Он был  совсем
ребенок, впал в отчаяние от голода и стал безрассудным от горя. Он встал
из-за стола и, подойдя с миской и ложкой в руке к  надзирателю,  сказал,
немножко испуганный своей дерзостью:
   - Простите, сэр, я хочу еще.
   Надзиратель был дюжий, здоровый человек, однако он сильно  побледнел.
Остолбенев от изумления, он смотрел несколько секунд на  маленького  мя-
тежника, а затем, ища поддержки, прислонился к котлу. Помощницы  онемели
от удивления, мальчики - от страха.
   - Что такое?.. - слабым голосом произнес, наконец, надзиратель.
   - Простите, сэр, - повторил Оливер, - я хочу еще.
   Надзиратель ударил Оливера черпаком по голове, крепко схватил его  за
руки и завопил, призывая бидла.
   Совет собрался на торжественное заседание, когда мистер Бамбл в вели-
ком волнении ворвался в комнату и, обращаясь к джентльмену, восседавшему
в высоком кресле, сказал:
   - Мистер Лимкинс, прошу прощенья, сэр! Оливер Твист попросил еще  ка-
ши!
   Произошло всеобщее смятение. Лица у всех исказились от ужаса.
   - Еще каши?! - переспросил мистер Лимкинс. -  Успокойтесь,  Бамбл,  и
отвечайте мне вразумительно. Так ли я вас понял: он попросил еще,  после
того как съел полагающийся ему ужин?
   - Так оно и было, сэр, - ответил Бамбл.
   - Этот мальчик кончит жизнь на виселице, - сказал джентльмен в  белом
жилете. - Я знаю: этот мальчик кончит жизнь на виселице.
   Никто не опровергал пророчества джентльмена. Началось оживленное  об-
суждение. Было предписано немедленно отправить Оливера в заточение; а на
следующее утро к воротам было приклеено объявление, что любому, кто  по-
желает освободить приход от Оливера Твиста, предлагается  вознаграждение
в пять фунтов. Иными словами, вознаграждение  в  пять  фунтов  и  Оливер
Твист были предложены любому мужчине или женщине, которые, занимаясь ре-
меслом, торговлей или чем-либо иным, нуждались в ученике.
   - Никогда и ни в чем, - сказал джентльмен в белом жилете, постучав на
следующее утро в ворота и прочитав объявление, - я не  был  так  уверен,
как в том, что этот мальчик кончит жизнь на виселице.
   Намереваясь показать в дальнейшем, прав или не прав был джентльмен  в
белом жилете, я не стану лишать Занимательности это повествование (пола-
гая, что оно обладает этим качеством) и не осмелюсь намекнуть,  ждет  ли
Оливера Твиста такая страшная смерть, или нет.


   ГЛАВА III рассказывает о том, как Оливер Твист едва  не  поступил  на
место, которое оказалось бы отнюдь не синекурой

   В течение недели после совершения кощунственного и позорного преступ-
ления - просьбы о добавочной порции - Оливер сидел взаперти в  темной  и
пустой комнате, куда его заключили по мудрому и милосердному  распоряже-
нию совета. На первый взгляд как будто разумно предположить, что если бы
он отнесся с должным почтением к предсказанию джентльмена в белом  жиле-
те, то раз и навсегда подтвердил бы пророческий дар  этого  джентльмена,
прикрепив один конец носового платка к крюку в стене  и  повесившись  на
другом его конце. Однако для совершения этого подвига существовало  одно
препятствие, а именно: носовые платки, отнесенные к  предметам  роскоши,
были на все грядущие века отторгнуты от носов  бедных  людей  по  специ-
альному приказу совета, собравшегося в полном составе, - по приказу, ко-
торый был скреплен подписями и печатью и торжественно оглашен.
   Еще более серьезным препятствием являлись юный возраст  и  ребяческий
нрав Оливера. Он горько проплакал весь день, а  когда  настала  длинная,
унылая ночь, он заслонил руками глаза, чтобы не видеть тьмы,  и,  забив-
шись в угол, постарался уснуть. То и дело он просыпался, приподнимаясь и
вздрагивая, и все теснее и теснее прижимался к стене, чувствуя, что  хо-
лодная, твердая ее поверхность как бы служит ему защитой от  одиночества
во мраке, его окружающем.
   Да не подумают враги "системы", что во время своего одиночного заклю-
чения Оливер был лишен упражнений, необходимых для здоровья, лишен  при-
личного общества и духовного утешения. Что касается упражнений, то стоя-
ла чудесная холодная погода и ему разрешалось каждое утро совершать  об-
ливание под насосом в обнесенном кирпичной стеной дворе,  в  присутствии
мистера Бамбла, который заботился о том, чтобы он не  простудился,  и  с
помощью трости вызывал ощущение теплоты во всем его теле.  Что  касается
общества, то каждые два дня его водили в зал, где  обедали  мальчики,  и
там секли при всех для примера и предостережения остальным. А  для  того
чтобы не лишить его духовного утешения, его выгоняли пипками каждый  ве-
чер в час молитвы в тот же зал и там разрешали утешать свой дух,  слушая
общую молитву мальчиков, содержавшую специальное  дополнение,  внесенное
по распоряжению совета; в этом дополнении они просили сделать их хороши-
ми, добродетельными, довольными и послушными и избавить от грехов и  по-
роков Оливера Твиста: о последнем в молитве было отчетливо сказано,  что
он находится под особым покровительством и защитой злых сил  и  является
изделием, выпущенным прямо с фабрики самого дьявола.
   Однажды утром, когда Оливер находился в столь же утешительном положе-
нии, мистер Гэмфилд, трубочист, шел по Хай-стрит, глубокомысленно  обду-
мывая пути и способы уплатить недоимки по арендной  плате,  которую  его
квартирохозяин требовал довольно настойчиво. При  самом  оптимистическом
подсчете своих финансов мистер Гэмфилд никак не мог насчитать пяти  фун-
тов, каковая сумма была ему нужна; придя в некое  арифметическое  отчая-
ние, он то ломал себе голову, то старался проломить ее своему ослу,  как
вдруг, поравнявшись с работным домом, заметил на воротах объявление.
   - Тпру-у, - сказал мистер Гэмфилд ослу.
   Осел пребывал в глубэкой задумчивости, размышляя, должно быть, о том,
суждено ли ему получить одну-две кочерыжки, когда он избавится  от  двух
мешков сажи, которыми была нагружена тележка; поэтому, не расслышав при-
казания, он продолжал рысцой подвигаться вперед.
   Мистер Гэмфилд разразился неистовыми проклятиями, относившимися к ос-
лу и в особенности к его глазам, и, бросившись за ним, нанес ему удар по
голове, от которого неизбежно раскололся бы любой череп, кроме ослиного.
Затем, схватив осла за узду, он сильно ее дернул, с целью любезно напом-
нить ему, кто его хозяин, и таким манером повернул  его  обратно.  После
этого он еще раз треснул его по голове, чтобы тот не очухался до  самого
его возвращения. Покончив с этими приготовлениями, он подошел к  воротам
прочитать объявление.
   Заложив руки за спину, у ворот стоял джентльмен в белом жилете,  выс-
казавший только что несколько глубоких мыслей в комнате, где заседал со-
вет. Наблюдая маленькую размолвку между мистером Гэмфилдом и  ослом,  он
радостно улыбнулся, когда этот человек подошел прочесть объявление,  ибо
он сразу угадал, что мистер Гэмфилд - именно такой хозяин,  какой  нужен
Оливеру Твисту. Прочитав бумагу, мистер Гэмфилд тоже улыбнулся, так  как
ему необходима была именно сумма в пять фунтов; что же касается  мальчи-
ка, являвшегося придатком к этой сумме, то мистер Гэмфилд, зная,  какова
пища в работном доме, был уверен, что мальчик окажется очень миниатюрным
экземпляром, весьма подходящим для дымоходов. Поэтому он снова прочел по
складам объявление от начала до конца и затем, притронувшись в знак поч-
тения к своей меховой шапке, обратился к джентльмену в белом жилете.
   - Этот мальчик, сэр, которого приход хочет отдать в ученье... - начал
мистер Гэмфилд.
   - Да, любезный, - со снисходительной улыбкой отозвался  джентльмен  в
белом жилете. - Что вы о нем скажете?
   - Если приход желает, чтобы он обучился  приятному  ремеслу,  доброму
почтенному ремеслу трубочиста, - продолжал мистер  Гэмфилд,  -  то  могу
сказать, что мне нужен ученик и я готов его взять.
   - Войдите, - сказал джентльмен в белом жилете.
   Мистер Гэмфилд, замешкавшись позади, угостил осла еще одним ударом по
голове и еще раз дернул его за узду, предостерегая, чтобы он  не  убежал
во время его отсутствия, а затем последовал за джентльменом в белом  жи-
лете в ту комнату, где Оливер впервые увидел этого джентльмена.
   - Это скверное ремесло, - сказал мистер Лимкинс, когда Гэмфилд  снова
заявил о своем желании.
   - Случалось, что мальчики задыхались в дымоходах, -  произнес  другой
джентльмен.
   - Это потому, что смачивали солому, прежде чем зажечь  ее  в  камине,
чтобы заставить мальчика выбраться наружу, - сказал Гэмфилд. - От  этого
только дым валит, а огня нет! Ну, а от дыму нет никакого  толку,  он  не
заставит мальчика вылезти, он его усыпляет, а мальчишке Этого  только  и
нужно. Мальчишки - народ очень упрямый и очень ленивый,  джентльмены,  и
ничего нет лучше славного горячего огонька, чтобы заставить  их  быстре-
хонько спуститься. К тому же это доброе дело, джентльмены,  потому  как,
если они застрянут в дымоходе, а им начнешь поджаривать пятки,  они  изо
всех сил стараются высвободиться.
   Такое объяснение как будто очень позабавило джентльмена в белом жиле-
те, но веселость эта быстро угасла от взгляда, брошенного на него мисте-
ром Лимкинсом. Затем члены совета беседовали между собой в течение  нес-
кольких минут, но так тихо, что  можно  было  расслышать  только  слова:
"сокращение расходов", "прекрасно отразится на балансе",  "выпустим  пе-
чатный отчет". Да и эти слова удалось расслышать только потому,  что  их
повторяли очень часто и выразительно.
   Наконец, перешептывание прекратилось, и, когда члены совета вернулись
на свои места и снова обрели торжественный вид, мистер Лимкинс сказал:
   - Мы обсудили ваше предложение и не одобряем его.
   - Отнюдь не одобряем, - сказал джентльмен в белом жилете.
   - Решительно не одобряем, - добавили остальные члены совета.
   Так как мистеру Гэмфилду случилось пострадать от пустячного обвинения
в том, что он забил до смерти трех или  четырех  мальчиков,  то  у  него
мелькнула мысль, что члены совета, по какому-то непонятному капризу, во-
образили, будто это обстоятельство, не имеющее отношения к делу,  должно
повлиять на их решение. Правда, это отнюдь не походило на их обычный об-
раз действия, однако, не имея особого желания воскрешать  старые  слухи,
он повертел в руках шапку и медленно отошел от стола.
   - Стало быть, вы не хотите отдать его  мне,  джентльмены?  -  спросил
мистер Гэмфилд, приостановившись у двери.
   - Не хотим, - ответил мистер Лимкинс, - ремесло у вас скверное, и  мы
считаем, что надо снизить предложенную нами премию.
   Физиономия мистера Гэмфилда прояснилась; он быстрым шагом  подошел  к
столу и сказал:
   - Сколько дадите, джентльмены? Ну-ка! Не обижайте  бедного  человека.
Сколько дадите?
   - Я бы сказал, что трех фунтов десяти шиллингов хватит  за  глаза,  -
ответил мистер Лимкинс.
   - Десять шиллингов сбросить, - вмешался джентльмен в белом жилете.
   -  Послушайте!  -  сказал  Гэмфилд.  -  Порешим  на  четырех  фунтах,
джентльмены. Порешим на четырех фунтах, и вы избавитесь от  него  раз  и
навсегда. Идет?
   - Три фунта десять, - твердо повторил мистер Лимкинс.
   - Послушайте, джентльмены, разделим разницу пополам, - предложил Гэм-
филд. - Три фунта пятнадцать.
   - Ни одного фартинга не прибавлю, - был твердый ответ мистера Лимкин-
са.
   - Уж очень вы меня прижимаете,  джентльмены,  -  нерешительно  сказал
Гэмфилд.
   - Ну-ну! Вздор! - сказал джентльмен в белом жилете. - Он стоит  того,
чтобы его взяли без всякой премии. Забирайте его, глупый вы человек! Это
самый подходящий для вас мальчик. Время от  времени  его  нужно  угощать
палкой - это пойдет ему на пользу. А его содержание не обойдется дорого,
потому что его не закармливали с самого рождения. Ха-ха-ха!
   Мистер Гэмфилд хитрым взглядом окинул лица сидевших за столом и,  за-
метив, что они улыбаются, сам начал ухмыляться. Сделка  была  заключена.
Мистеру Бамблу немедленно объявили, что Оливер и  его  документы  должны
быть в тот же день препровождены к судье для подписи и утверждения.
   Во исполнение этого решения маленького Оливера,  крайне  удивленного,
выпустили из заточения и приказали надеть чистую рубашку. Едва он  успел
покончить с этим совершенно непривычным гимнастическим упражнением,  как
мистер Бамбл собственноручно принес ему миску с кашей и праздничную пор-
цию хлеба - две с четвертью унции.
   При этом потрясающем зрелище Оливер жалобно заплакал: он подумал, - и
это было вполне естественно, - что совет решил убить его  для  каких-ни-
будь полезных целей, в противном случае его ни за что не  стали  бы  так
откармливать.
   - Не плачь, Оливер, а то глаза покраснеют. Ешь свою кашу и будь  бла-
годарен! - сказал мистер Бамбл внушительным и торжественным юном. - Тебя
собираются отдать в ученье, Оливер.
   - В ученье, сэр? - дрожа, переспросил мальчик.
   -  Да,  Оливер,  -  сказал  мистер  Бамбл.  -  Добрые  и  милосердные
джентльмены, которые заменяют тебе родителей, Оливер, потому что своих у
тебя нет, хотят отдать тебя в ученье, поставить на ноги и сделать из те-
бя человека, хотя это обойдется приходу в три  фунта  десять  шиллингов!
Три фунта десять, Оливер! Семьдесят шиллингов... сто сорок шестипенсови-
ков! И все это для дрянного сироты, которого никто не может полюбить!
   Когда мистер Бамбл, устрашающим голосом произнеся эту  речь,  остано-
вился, чтобы перевести дух, слезы заструились по лицу бедного  мальчика,
и он горько зарыдал.
   - Полно, - сказал мистер Бамбл уже не таким торжественным тоном,  ибо
ему лестно было видеть, какое впечатление производит его красноречие.  -
Полно, Оливер! Вытри глаза обшлагом куртки и не роняй слез в  кашу.  Это
очень неразумно, Оливер.
   И в самом деле это было неразумно, так как в каше  и  без  того  было
достаточно воды.
   По пути к судье мистер Бамбл сообщил Оливеру, что  он  сейчас  должен
казаться счастливым и, когда старый джентльмен спросит его, хочет ли  он
поступить в ученье, ответить, что ему этого очень хочется. Оба предписа-
ния Оливер обещал исполнить, тем более что трудно себе представить,  как
деликатно намекнул мистер Бамбл, какая его постигнет судьба, если он  не
выполнит того или другого. Когда они  явились  в  камеру  судьи,  мистер
Бамбл запер его одного в маленькой комнатке и приказал ждать здесь, пока
он за ним зайдет.
   С сильно бьющимся сердцем мальчик ждал около получаса. По  прошествии
этого времени мистер Бамбл просунул в дверь  голову,  не  украшенную  на
этот раз треуголкой, и громко сказал:
   - Оливер, милый мой, пойдем к джентльменам. -  Произнеся  эти  слова,
мистер Бамбл принял мрачный и угрожающий вид и шепотом добавил: - Помни,
что я тебе сказал, негодный мальчишка!
   Его манера обращения сбивала с толку, и Оливер простодушно заглянул в
лицо мистеру Бамблу, но сей джентльмен помешал ему сделать какое  бы  то
ни было Замечание и немедленно повел его в смежную комнату, дверь  кото-
рой была открыта.
   Это была просторная комната с большим окном. За конторкой сидели  два
старых джентльмена с напудренными волосами; один читал  газету,  другой,
вооружившись очками в черепаховой оправе, изучал лежавший перед ним  ку-
сок пергамента. Мистер Лимкинс стоял перед конторкой с одной стороны,  а
мистер Гэмфилд - его лицо было кое-как умыто - с другой; два-три  грубо-
ватых на вид человека в высоких сапогах слонялись вокруг.
   Старый джентльмен в очках в конце концов задремал над  куском  перга-
мента, и, когда мистер Бамбл поставил Оливера перед конторкой, в течение
нескольких минут длилось молчание.
   - Вот он, этот мальчик, ваша честь, - сказал мистер Бамбл.
   Старый джентльмен, который читал газету, приподнял на минуту голову и
дернул другого старого джентльмена за рукав, после чего тот проснулся.
   - О, это тот самый мальчик? - промолвил старый джентльмен.
   - Он самый, сэр, - отвечал  мистер  Бамбл.  -  Милый  мой,  поклонись
судье.
   Оливер встрепенулся и отвесил  почтительнейший  поклон.  Рассматривая
напудренные волосы судей, он с недоумением размышлял о том, неужели  все
члены совета так и рождаются с этой белой пылью на  голове  и  потому-то
становятся сразу членами совета.
   - Ну-с, - сказал старый джентльмен, - полагаю, ему  нравится  ремесло
трубочиста?
   - Он без ума от него, ваша честь, - ответил Бамбл и украдкой  ущипнул
Оливера, давая понять, что лучше ему с этим не спорить.
   -  И  он  хочет  быть  трубочистом,  не  так  ли?  -  спросил  старый
джентльмен.
   - Если бы мы вздумали завтра обучать его какомунибудь другому  ремес-
лу, он тотчас же сбежал бы, ваша честь, - отвечал Бамбл.
   - А этот человек, будущий его хозяин... вы, сэр... вы  будете  хорошо
обращаться с ним... кормить его... и тому подобное, не правда ли, сэр? -
сказал старый джентльмен.
   - Раз я говорю, что буду, значит буду, - угрюмо ответил  мистер  Гэм-
филд.
   - Речь у вас грубоватая, друг  мой,  но  вы  производите  впечатление
честного, прямодушного человека, -  сказал  старый  джентльмен,  обратив
свои очки в сторону кандидата на премию за Оливера.
   Мерзкая физиономия этого кандидата была  поистине  отмечена  клеймом,
удостоверявшим его жестокость. Но  судья  был  подслеповат  и  впадал  в
детство, и потому вряд ли можно было ожидать, чтобы он подметил то,  что
подмечали другие.
   - Надеюсь, что так, сэр, - сказал мистер Гэмфилд с отвратительной ус-
мешкой.
   - Я в этом не сомневаюсь, друг мой, -  отозвался  старый  джентльмен,
прочнее водрузив очки на нос и озираясь в поисках чернильницы.
   Это был решающий момент в жизни Оливера. Если бы чернильница  находи-
лась там, где предполагал ее найти старый джентльмен, он обмакнул  бы  в
нее перо, подписал бумагу и Оливер был бы немедленно уведен. Но так  как
она стояла под самым его носом, он, разумеется, осмотрев  всю  конторку,
не нашел ее и когда, продолжая поиски, случайно  посмотрел  прямо  перед
собой, взгляд его упал на бледное, испуганное лицо Оливера Твиста, кото-
рый, не обращая внимания на предостерегающие взоры и щипки Бамбла,  гля-
дел на отвратительную физиономию своего будущего хозяина  со  страхом  и
ужасом, столь нескрываемым, что этого не мог не заметить даже  подслепо-
ватый судья.
   Старый джентльмен помедлил, положил перо и перевел взгляд  с  Оливера
на мистера Лимкинса, который взял понюшку табаку, стараясь принять  без-
заботный и независимый вид.
   - Мальчик! - сказал старый джентльмен, перегнувшись через конторку.
   Оливер вздрогнул при этих словах. Ему можно простить это, потому  что
голос звучал ласково, а незнакомые звуки пугают людей. Он задрожал  всем
телом и Залился слезами.
   - Мальчик, - повторил старый джентльмен, - ты бледен и взволнован.  В
чем дело?
   - Отойдите от него, бидл... - сказал другой судья, отложив газету и с
любопытством наклонившись вперед. - А теперь, мальчик,  объясни  нам,  в
чем дело. Не бойся.
   Оливер упал на колени и, сжав руки, стал умолять, чтобы его  отослали
обратно в темную комнату... морили голодом...  избивали...  убили,  если
это им угодно, но только не отправляли с этим страшным человеком.
   - Вот как! - сказал мистер Бамбл, весьма торжественно воздев  руки  и
возведя очи горе. - Вот как! Из всех лукавых и коварных сирот,  каких  я
когда-либо видел, ты, Оливер, самый наглый из наглых.
   - Придержите язык, бидл, - сказал  второй  старый  джентльмен,  когда
мистер Бамбл произнес этот сложный Эпитет.
   - Прошу прощения, ваша честь, - сказал мистер Бамбл,  не  веря  своим
ушам. - Ваша честь изволили обращаться ко мне?
   - Да. Придержите язык.
   Мистер Бамбл остолбенел  от  изумления.  Бидлу  приказано  придержать
язык! Светопреставление!
   Старый джентльмен в очках в черепаховой оправе  посмотрел  на  своего
коллегу. Тот многозначительно кивнул головой.
   - Мы отказываемся утвердить этот договор, - сказал старый джентльмен,
отбрасывая в сторону пергамент.
   - П... надеюсь... - заикаясь, начал мистер Лимкинс, - я надеюсь, что,
основываясь на показаниях ребенка, ничем не подкрепленных, судьи не при-
дут к тому заключению, будто приходские власти  виновны  в  каком-нибудь
недостойном поступке.
   - Судьи не обязаны выносить какое бы то ни было заключение  по  этому
вопросу, - резко произнес второй старый джентльмен. - Отведите  мальчика
обратно в работный дом и обращайтесь с ним  хорошо.  По-видимому,  он  в
этом нуждается.
   В тот же вечер джентльмен в белом жилете заявил совершенно  категори-
чески, что Оливер не только будет повешен, но что его вдобавок  приволо-
кут к месту казни в четвертуют. Мистер Бамбл мрачно и таинственно  пока-
чал головой и выразил желание, чтобы он обратился к  добру,  после  чего
мистер Гэмфилд пожелал, чтобы он попал к нему в руки; и хотя мистер Гэм-
филд почти во всем соглашался с приходским бидлом, он, по-видимому,  ре-
шительно с ним разошелся, выразив такое пожелание.
   На следующее утро публику снова известили о  том,  что  Оливер  Твист
сдается внаем и что пять фунтов будут уплачены  тому,  кто  пожелает  им
владеть.


ГЛАВА IV Оливеру предложили другое место, и он впервые  выступает  на
жизненном поприще

   Если молодому человеку из аристократической семьи не могут обеспечить
выгодной должности по завещанию, дарственной или купчей, то его  принято
отправлять в плавание. Подражая столь мудрому и  спасительному  примеру,
члены совета принялись обсуждать, уместно ли  будет  спровадить  Оливера
Твиста на какое-нибудь маленькое торговое судно, отправляющееся  в  пре-
восходный, гибельный для здоровья порт. Это казалось наилучшим из всего,
что только можно было с ним сделать: какнибудь после обеда шкипер, нахо-
дясь в игривом расположении духа, по всей вероятности,  засечет  его  до
смерти или проломит ему череп железным ломом; и та и другая забава явля-
ются, как  многим  известно,  излюбленным  и  повседневным  развлечением
джентльменов этого рода. Чем дольше члены  совета  рассматривали  данный
случай с упомянутой точки зрения, тем больше  разнообразных  преимуществ
открывалось  им  в  задуманном  плане;  и  они  пришли  к  решению,  что
единственный способ облагодетельствовать Оливера - безотлагательно  отп-
равить его в плавание.
   Мистера Бамбла послали предварительно навести справки с  целью  отыс-
кать какого-нибудь капитана, которому нужен кают-юнга, не  имеющий  дру-
зей, и Бамбл возвращался в работный дом  сообщить  о  результатах  своей
миссии, как вдруг встретил у ворот мистера Сауербери,  приходского  гро-
бовщика.



 

ДАЛЕЕ >>