Человек, посмевший заговорить от лица Посвященного, видимо, таковым не
был. В этой книге внимательно изучающий труды тех, кто действительно ЗНАЛИ -
Елена и Николай Рерих, Елена Блаватская , - остановит свой взгляд на многом.
Он удивится нападкам на "ренегата и безумца Козарсифа " (Моисея), вспомнит,
как описана (и достаточно подробно) внешность Великого Учителя Иисуса в
книге "Надземное": " Урусвати помнит поразительные черты Великого Путника,
лоб и светлые русые волосы. Так необычны были эти черты среди населения, что
они порождали россказни"..
Трепетало и вибрировало все, на чем останавливались синие, благодатные
очи Богочеловека.
И эта небольшая книга ценна тем ощущением подлинного Величия и
грандиозности подвига Того, чье имя в одном из земных проявлений звучало в
христианских странах как Иисус - и добавляли " назар ", что вовсе не значило
- "из Назарета ". Назар - значит "отделенный", "освященный", "посвятивший
себя служению Единому Богу".
Он приходил на Землю и после безумия Голгофы, зная, что они, люди, в
большинстве своем "не ведают, что творят". Род людской дивился чудесам,
необыкновенной мощи великого теурга Аполлония Тианского, преследовал мудреца
Оригена, растерзал Ипатию ... а Он, чьим Именем кощунственно прикрывалась
темная рать, с болью созерцал, как извращаются и превратно толкуются
немощным людским рассудком Светлые Начала, преподанные им.
Именно поэтому тяжко Фалесу, от лица которого ведется это
необыкновенное повествование, и он говорит, обращаясь к Пророку: "...иду за
Тобой, но не за идущими за Тобой".
Фалес, потомок жрецов Великой Атлантиды, само воплощение могучей воли,
не может воспрепятствовать до поры ощущению смертельной тоски, как сказал бы
обыкновенный человек, предвидя Распятие на Лысой горе, и сотворение кумира в
угоду людским слабостям и страстям, и костры инквизиции, распри
"христиан"... Он исчезает в лоне воздушной стихии, не в силах позабыть
увиденное на Земле.
Загадка вочеловечившегося Бога вряд ли будет раскрыта. Она не для
профанного сознания. Но каждый вправе задать вопрос совсем не из
обыкновенных:
"Велик Космос. Почему же одна из крошечных планет - Земля - сподобилась
пристальному вниманию Божества? Чем она так знаменита и исключительна?"
Я думаю, этот нелегкий вопрос рано или поздно возникал или возникнет в
пытливом уме. Фалес не дает на него ответа. На него
"Действительность такова, что эта удивительная вещь - Всевышнее
Присутствие в материи, которое есть начало формирования душевного существа -
принадлежит одной земной жизни. Этот земной мир в центре всех звезд и всех
миров был сформирован, чтобы стать символом Вселенной и быть точкой
сосредоточения работы по святому преобразованию материи". Он уточняет:
"...только на Земле вы найдете душевное существо. Остальная часть Вселенной
сформирована совсем другим способом".
Об этом наши так называемые языческие предки знали больше чем мы.
Спента Армаити, Голубая Жемчужина Вселенной - с таким поклонением и любовью
называли Землю последователи пророка Заратустр, воплощения того , чье имя -
Молчание.
Потому смешны и нелепы непритязательные попытки ожидания помощи от
"инопланетян". Сказано Христом: "Руками человеческими, ногами
человеческими"...
Устами великого философа Фридриха Ницше сказано Заратустрой: "Я -
перила моста. Держись за Меня, кто может. НО костылем вашим не служу я".
Не смогут служить костылем неразумному людскому роду ни "пришельцы", ни
придуманный ими самими образ Иисуса, который как бы обязан был
"пострадать"... Что может быть безумнее или нелепее для знающего космические
законы?
"Мало есть христиан" - утверждает Е.П. Блаватская - "которые понимают
истинное значение слова "Христос", а немногие священнослужители, знающие
его, боязливо скрывают истину от паствы. Дух Христа - Божественный Логос в
своем метафизическом аспекте светил человечеству с самого начала. Мистерия
этого духовного Христа, Принципа Христианства, которая была возвещена две
тысячи лет тому назад Иисусом из Назарета, - была известна только достойным,
тем, что были посвящены в мистерии Гнозиса. Эти достойные - адепты любой
религии, а не только последователи христианского учения".
Христос, или "состояние во Христе" - синоним Махатмы (Великая Душа),
т.е. мы имеем в виду слияние человека с находящимся в нем Божественным
Принципом. Апостол Павел, Посвященный, говорил в III Послании к Ефесянам:
"Чтобы нашли Христа внутри себя путем знания".
Воскресение - право от рождения каждого человеческого существа. Кто это
понял - тот истинный христианин вне принадлежности к религиозной конфессии.
В таинственной стране Кеми, Древнем Египте, человека со значением называли
"могилой бога". Стены древних святилищ были безмолвными свидетелями таинства
ПЕРМУТАЦИИ. Пермутация - отнюдь не синоним трансмиграции. Это - одна из
глубочайших тайн Восточного Гнозиса. Пермутация означает полное слияние
бессмертного духа с земной дуадой, завершение Троицы.
Это и есть подлинное бессмертие. Христос возвестил об этом всем, чьи
сердца открыты Высшему. В ответ - Голгофа!
"Вы не согласны, - спрашивает Елена Рерих, Матерь "Агни-Йоги", Третьего
Завета, данного человечеству, - что вырождающиеся религии являются большим
злом? Нельзя безнаказанно держать в тисках невежества людское сознание.
Нельзя жестоко грешить против заветов Великих Учителей..." - и потому мы
тщимся разгадать тайну Христа и феномен христианства.
Когда дело доходит и до нелепейших споров типа "кто такой Христос -
еврей или ассириец?" - мы обязаны исполнить Приказ Учителя Учителей планеты.
Главы всех эзотерических школ, который является Аспектом Первого Логоса,
мирового Разума: "...омойте белые одежды Христа"... "Дух Христа веет через
пустыни жизни, Подобно роднику, стремится через твердыни скал. Сверкает
мириадами Млечного Пути и возносится в стебле каждого цветка".
"Христианство, - говорит Рудольф Штейнер, - вынесло содержание мистерий
из сумрака храма на дневной свет". Но почему же тогда скорбит Фалес,
встретившись с комочком Света - Клодием, восторженно лепечущим о собственной
жертве и жертве близких? Почему Ницше призывает не верить "потусторонникам"?
Потому что Божественные Мистерии, как бы выйдя на свет, превратились в
шутовской балаган: за деньги отпускаются грехи (чем больше - тем и "легче"),
за деньги исцеляют (какою силой?) - ложь поселилась под сводами многих
храмов - и потому в каждой секте - свой "Христос", не похожий на других, на
которого они кощунственно предъявляют права. И потому - "Слепые веселятся,
глухие поют, но зрячие исполняются тумана и скорби" - говорит Иерарх в книге
"Зов". Но все же:
"Явлю вам утешение - чистые идеи не умирают, хотя бы все морозы
угрожали льдами"-
Так сказал Тот, чье Имя не произносилось - Молчание! Теперь - какое
счастье - мы знаем Его... Он был у колыбели Христа-младенца, в пустыне был
спутником его и до конца дней планеты пребудет с нами.
Нет, Тайна Великих Владык - не для людского ума. Мария говорит, что
Фалес - ближе к Христу. Он "откатил камень материи от дверей своего
внутреннего святилища", но никогда не расскажет нам конкретно ни о том, как
он это сделал, ни о том, как сердце его прозрело тайну Христа - ведь и автор
этого не знает.
Мы узнаем это только на собственном опыте КРЕСТНОГО ПУТИ. Нет иной
дороги, и времени нет, ибо Спаситель грядет:
"И повторяя Имя Мое, И утверждаясь в труде Моем, Вы дойдете до дня
Моего". Сумейте Учителя слушать!
Алла Армаити
В САДУ МАГДАЛЫ
ФАЛЕС АРГИВИНЯНИН ЭМПИДИОКЛУ, СЫНУ МИЛЕСА АБИНЯНИНА,
О ПРЕМУДРОСТИ ВЕЛИКОГО ГАЛИЛЕЙСКОГО УЧИТЕЛЯ - РАДОВАТЬСЯ!!!
Слушай, друг мой, внимательно, ибо вот - никогда быль более странная,
более таинственная не тревожила ухо смертного. Быль, говорю я, Фалес
Аргивинянин, а не легенда!
Когда маяк круга Вечности увенчал своим бледным лучом мое чело - как
знак Высшего Посвящения Фиванского Святилища, я, Фалес Аргивинянин, и Клодий
Македонянин, удостоившиеся той же степени, тогда мы приняли из рук Великого
Иерофанта питье кубка жизни, и он послал нас в таинственное убежище к Сыну
Мудрости - Гераклиту, коего людская молва нарекла - Темным. Ибо не понимали
ни его, ни его учения.
Сколько протекло лет, пока мы впитывали его мудрость, сколько раз
покидали убежище, чтобы нести людям положенные крохи знания, и вновь
возвращались обратно - нет надобности считать.
В один из таких промежутков, когда я был в мире под личностью философа
Стоика, я нашел и тебя - друг Эмпидиокл, около мудрого Сократа и завязал
покрепче те нити, которые связывают нас от времени почивающего под вулканами
и волнами океана Города Златах Врат.
Однажды Мудрый Учитель призвал нас к себе и сказал: "Идите в мир -
приветствовать от нашего имени нового нашего Учителя, Грядущего в мир. Я не
скажу вам, где вы его найдете. Ваша собственная мудрость да будет вам
указующим перстом".
"Но если этот Учитель столь велик, - сказал Клодий Македонянин, - то
почему ты сам, Мудрый, не выйдешь ему навстречу?"
"А потому, - ответил нам Гераклит, - что я знаю - КТО ОН. И вот мое
знание говорит мне, что я недостоин встречи с ним. А вы его не знаете;
знаете только от меня, что ОН - Великий Учитель - и ничего более. Только
слепые могут безнаказанно глядеть на Солнце. "
Я в ту пору еще умел повиноваться и молча вышел с Клодием. На другой
день верблюды уносили нас к северу, к Святилищу Черноликой Аштар. Там
последние черные жрецы, молчаливые, как камни пустыни, направили нас к
великому центру, чье имя - Молчание, счет годам которого утерян планетным
календарем, и где назначение - ждать конца, дабы быть последним могильщиком
Земли. Когда мы с Клодием простерлись перед ним во прах, он ласково поднял
нас и сказал:
- Дети! Я видел ЕГО, ОН был младенцем. Я поклонился ЕМУ. Если сын мой
Гераклит послал вас к Нему - идите. Ныне ОН уже сеет семя. Но помните, дети,
когда вы найдете ЕГО - вы потеряете все".
Больше ничего не сказал нам сын Утренней Звезды, чье имя - Молчание,
чье бытие - тайна, чье назначение - быть восприемником и могильщиком Земли,
чье наименование - ЖРЕЦ НЕИЗРЕЧЕННОГО.
Ничего не сказал Он -только указал рукой на север. Снова затерялись мы
в пустыне. Ни слова не говорили мы - только ловили знакомые нам токи
Мудрости. Мы не боялись потерять все ибо мы умели повиноваться. И вот
достигли мы Палестины, откуда, казалось нам, исходили токи, так странно
перемешанные с отвратительными флюидами народа - служителя лунной силы. Мы
задыхались в густой атмосфере их храмов, где царила ложная мудрость,
лицемерие и жестокость.
Мы говорили с их жрецами - хитрыми, богатыми людьми, мы спрашивали их -
нет ли между ними мудрых учителей. Случалось, нам указывали на таких, но увы
- мы находили людей более лживых и более глупых, чем толпы, и еще более
жестоких. Народ, простой народ, забитый и одураченный жрецами, охотно
делился с нами своими преданиями, полными суеверия и искажения.
Но я, Фалес Аргивинянин, и Клодий Македонянин слышали здесь отзвуки
Великих Сказаний Красной Расы, преломленных в научных призмах солнечных
халдеев, исковерканные диким невежеством иудейских жрецов - жалкого наследия
ренегата и безумца Козарсифа.
Но народ этот ждал Учителя - Учителя в пурпуре и броне,
долженствовавшего, по их мнению, отдать мир под главенство их алчных жрецов,
ничего не зная об уже пришедшем Учителе. Но вот однажды услышали мы от
одного знатного иудея, родившегося и жившего почти всю жизнь в Афинах, такую
речь: "Я, Никодим, могу указать вам, философы, на одного странного человека.
Живет он в пещере на берегу Иордана. Полите к нему и задайте нужные вам
вопросы. Он гол и нищ. Идите скорее, а то я слышал, будто отдано приказание
заточить его под стражу за непристойные нападки на жрецов и даже на самого
царя. Однако, философы, - с улыбкой добавил он, - едва ли вы найдете в нем
нужное. Но почему вам, мудрецам, не познакомиться с тем, кого наш народ
называет пророком?"
И мы увидали этого Иоанна. Он был поистине странен: лишенное покрова
изможденное тело, худое лицо, черные ногти, пучки никогда не чесанных темных
волос и бороды ниспадали на его плечи и грудь, голос был хриплым и
крикливым. Мы узрели его сидевшим на камне на берегу реки перед толпой
коленопреклоненного народа. Он размахивал руками и неистово с пеной у рта
изрыгал проклятия и ругательства. Он призывал на несчастное людское стадо
гнев Божий, он грозил ему, жалкому, грязному, голодному - страшными муками.
Покорно, рабски слушал его народ. Но мы, на чьем челе горел маяк Вечности,
видели и его отчаянные глаза, в которых узнали священный огонь Сынов Жизни,
видели его флюидическое истечение, в котором не было ничего похожего на
флюиды человека. И я, Фалес Аргивинянин, и Клодий Македонянин поникли
головами, размышляя о неведомых путях, какими Единый и совершенный шлет свои
токи материи - ибо вот перед нами под грязной оболочкой был, несомненно. Сын
Жизни, а не человек.
"Мы приблизились, Аргивинянин, - сказал мне Клодий, - это ли цель наших
скитаний?" Но я, Фалес Аргивинянин, был холоднее и спокойнее Клодия - и мой
не столь горячий и быстрый разум был земным, и потому - увы! - более мудрым.
"Учитель может быть только человек, Клодий, - ответил я, - а это Сын Жизни".
Мы дождались, пока тот, которого называли Иоанном, погрузил всю толпу в воды
Иордана, и она, обруганная и оплеванная телом, но счастливая духом, пошла с
пением каких-то негармоничных песнопений к городу. Мы спокойно подошли к
пророку, оставшемуся в одиночестве мелководной и грязной реки.
Я, Фалес Аргивинянин, поднял руку и обдал затылок и спину Иоанна
потоками приветственного тепла святилища и произнес на таинственном языке
сокровенной мудрости формулу, призывающую Сынов Жизни. И он медленно
обернулся к нам. Несказанным добром светились нам за минуту перед тем
грозные глаза. Не выявил он ни удивления, ни неожиданности.
- Что нужно от раба Господня сынам земной мудрости? - прозвучал тихий и
гармонический голос, только что неистово и страшно гремящий проклятиями и
ругательствами.
- Мы ищем Великого Учителя, - ответил я, Фалес Аргивинянин, - мы несем
ему привет святилища и убежища. Где найти нам его?
Кротко и любезно взглянул на нас Сын Жизни в человеческой оболочке -
Иоанн.
- А знаете ли вы, что потеряете все, когда увидите ЕГО? - сказал он.
- Да, - сказали мы, - но мы пришли. Мы лишь послушные ученики
святилища. И затем: редко плачет вода, когда, выжаренная лучами солнца,
поднимается кверху, теряя свои водные качества.
Ласково улыбнулся Иоанн: "Воистину мудры вы, благородные греки, -
ответил он. - Как вам найти Учителя? Идите в Галилею, пусть всеблагой
благословит вас встречей с Иисусом Назарянином". И он, возвратив мир нам,
ушел. И я, Фалес Аргивинянин, сказал Клодию Македонянину: "Сдержи полет
своего ума, Македонянин, ибо вот - раз Сын Жизни принимает грязное и
отвратительное обличие иудейского прорицателя, то чем должен явить себя
Учитель? Не смотри на звезды - смотри на землю. И вот мы приблизились
просто, ибо все в мире всевышнего просто. Был вечер - и была полная луна.
Нам сказали: "Иисус Назарянин, которого вы ищете, прошел в дом воскрешенного
им от смертного сна Лазаря, вот дом этот".
Густой сад окружал дом. Когда мы вошли в сад, нам преградили дорогу два
человека - один во цвете мужской силы, другой - юноша кроткий с длинными,
льняными волосами, ниспадающими на плечи его.
- Что вам нужно, иноземцы? - грубо спросил первый.
- Видеть Великого Учителя, - ответил Клодий Македонянин.
- Учитель пришел не для вас, язычники, - сердито сказал иудей, - вы не
достойны видеть его. Идите прочь отсюда.
- Я вижу, муж, что ты человек святой и правдивый, ответил я, Фалес
Аргивинянин, - что к твоей святости и правдивости даст Учитель? А мы -
язычники и бедные невежественные грешники, мы и хотим поучиться у Учителя.
Хотя бы затем, чтобы стать такими святыми и правдивыми, как ты, муж великий
и благой...
Тогда юноша быстро дернул за рукав хитона растерявшегося и глядевшего
на меня сердито иудея. Он шепнул ему что-то и затем, ласково улыбаясь,
сказал мне: "Не трать, благородный чужестранец, стрел твоего этического
остроумия, утешая бедного иудея. Присядьте на эту скамью, я сейчас приглашу
вам одного нашего товарища, ему скажете все, что вам надо". Мой, Фалеса
Аргивинянина, мозг не покидала мысль: мы знали, что нашли Учителя, ибо вот -
разве мог скрыться от глаз посвященного поток Вечности, разливающейся над
скромным масляничным садом в Магдале. И вот предстал перед нами муж в
скромной, белой, чистой одежде с печатью тихого разума на челе, а над этим
челом таинственно горел знак Посвященного Красной Расы, чьи святилища таила
в себе далекая Азия, откуда пришел к нам трижды Величайший, где мудрые
обитают города и где установлено владычество треугольника.
И увидели мы, что для него не тайна - наши знаки Маяка Вечности. Он
поклонился нам и сказал: "Привет вам, братья из Фив. Я - Фома, смиренный
ученик Того, кого вы ищете. Поведайте цель вашего путешествия. Кто послал
вас?"
И полился разговор, ведомый на языке Святилища Мира. В какой-нибудь час
мы узнали от брата Фомы все то, что предшествовало появлению Учителя; и как,
и чем угодно было ему открыться в мире... Великое, благоговейное недоумение
охватило нас: ибо вот мы, приученные искать малое в великом, как могли мы
вместить Малое в Великом?
- Поистине, - воскликнул Клодий Македонянин, - Учитель этот вместил в
себя все сказания и мифы мира!!
- И претворил их в истину, - сказал я, Фалес Аргивинянин, - или ты,
Клодий, забыл, что сказал нам великий Гераклит? Или забыл ты, как жрец
Неизреченного, чье имя - Молчание, поведал нам о поклонении Учителю при Его
рождении? Готовься увидеть Самое Истину, Македонянин".
Фома встал и поклонился мне, Фалесу Аргивинянину. "Я более не имею
ничего сказать вам, братья, - промолвил он. - Ваша мудрость служит воистину
вам маяком. Я иду предварять Учителя".
Как только он ушел, я, Фалес Аргивинянин, призвав таинственное имя
Неизреченного, погрузил себя в созерцание Грядущего, и мне дано было увидеть
нечто, что легло в основу того, что время принесло мне.
Когда я открыл глаза, передо мной стояла женщина, еще молодая, красивая
и с печатью Великой Заботы на лице.
- Учитель призывает вас, иноземцы, - тихо молвила она. Мы последовали
за ней, Клодий Македонянин - торопливо, не умея сдерживать порывы горячего
сердца, а я, Фалес Аргивинянин, спокойно, ибо разум мой был полон великого
холода Ужасающего Познания, данного мне в коротком созерцании грядущего.
Холод всего мира нес в себе я - откуда же было взяться теплоте?
Так вступили мы на террасу, освященную луной. В углу ее, в полумраке от
тени маслин сидел ОН, УЧИТЕЛЬ. Вот что я видел, Фалес Аргивинянин: Он был
высокого роста, скорее худ, простой хитон с запыленным подолом облегал его
плечи, босые ноги покоились на простой циновке из камыша, волосы и борода
темно-каштанового цвета были расчесаны, лицо худое и изможденное Великим
Страданием Мира, а в глазах я, Фалес Аргивинянин, увидел всю Любовь Мира. И
понял все, независимо от того, что открыло мне, как посвященному, духовное
окружение Учителя.
А Клодий Македонянин уже лежал у ног Учителя и, лобызая их, огласил
рыданиями сад и террасу. Рука Учителя ласково покоилась у него на голове. А
приведшая нас женщина полуиспуганно глядела на меня, Фалеса Аргивинянина,
спокойно стоявшего перед лицом Учителя.
Тихой небесной лаской обнял меня взгляд Учителя Любви воплощенной.
Голос, подобно голосу всех матерей мира, сказал мне:
- Садись около, мудрый Аргивинянин. Скажи, зачем ты искал меня? Я не
спрашиваю об этом твоего друга... Его рыдания говорят мне все. А ты?
И я, Фалес Аргивинянин, сел одесную Бога, ибо холод всего мира был в
разуме моем.
- Я пришел к тебе, Неизреченный, - спокойно сказал я, - и принес тебе
привет от того, чье имя - Молчание. Я принес тебе привет от Святилища и
Убежища. Я пришел к тебе, дабы потерять все, ибо вот - я ношу в себе холод
Великого познания...
- А почему же товарищ твой, потеряв все, несет в себе любовь Великой
любви? - спросил меня тихо ОН.
- Он не видел того, что видел я, Неизреченный, - ответил я спокойно.
- И ты, мудрый Аргивинянин, узнал меня, если называешь меня так?
- Тебя нельзя узнать, - ответил я, - узнать можно только то, что тебе
угодно явить нам. И вот я ничего не прошу у тебя, ибо я потерял все - и не
хочу иметь ничего.
И тихо коснулась моей головы рука ласковая его. Но холод Великого
предвидения парил в сердце моем, и я, Фалес Аргивинянин, сидел спокойно.
- Мария, - раздался голос его, - пусть цветом любви божественной,
распустившейся в сердце твоем, скажет тебе, кто из сих двух больше любит и
знает меня? Глаза женщины вспыхнули.
- Учитель! - едва слышно сказала она. - Любит больше этот, - указала
она на Клодия, - а этот... этот... мне страшно, Учитель!
- Даже божественная любовь испугалась твоего великого страдания,
Аргивинянин, - сказал Он. - Блажен ты, Аргивинянин, что полно мужества
сердце твое и выдержало оно вечный холод познания, имя которому - Великое
страдание.
- Учитель! - страстно прервала его женщина. - Но этот, этот, кого ты
называешь Аргивинянином, он ближе к тебе!!! Улыбка тронула уста Назарянина.
- Ты верно сказала, Мария, - промолвил Он, - Аргивинянин ближе ко мне,
ибо вот ныне он предвосхитил в сердце своем то, что скоро перенесу я. Но он
- только человек...
- Итак, Клодий, - обратился Он к Македонянину, - ты идешь за мной?
- Я твой, Учитель! - ответил радостно Клодий.
- Я беру тебя к себе... - И рука Неизреченного властно загасила горящий
над челом Клодия Маяк Вечности. - Я загасил крест над челом твоим и возлагаю
его тебе на плечи. Ты пойдешь и понесешь слово мое в неведомые страны. Люди
не будут знать и помнить тебя: мудрость твою я заменю любовью. Под конец
жизни твоей крест, который я возлагаю на тебя, будет твоим смертным ложем,
но ты победишь смерть и придешь ко мне. Отныне я разлучаю тебя с твоим
товарищем - ваши пути разделены. А ты, Аргивинянин, - обратился ко мне
Неизреченный, - ты тоже потерял все... Что же дать тебе взамен?
- Я видел тебя и говорил с тобой - что можешь дать ты мне еще?
С великой любовью покоился на мне взгляд НЕИЗРЕЧЕННОГО.
- Воистину освящена мудрость людская в тебе, Аргивинянин, - сказал ОН
ласково, - ты тоже идешь за мной.
- За тобой я не могу не идти, - сказал я, - но я никогда не пойду за
теми, кто идет за тобой.
- Да будет, - печально сказал Назарей, - иди, Аргивинянин. Я не гашу
Маяка Вечности над челом твоим. Я только возвращаю тебе срок человеческой
жизни. Я не беру мудрости твоей, ибо она освящена великим страданием. Носи
ее в бездны: куда ты, мудрый, понесешь свой Маяк. Возвратись к Учителю
своему и скажи ему, что я повелеваю ему ждать, доколе не приду опять. Не
ходи к тому, чье имя - Молчание, ибо вот я всегда с ним. А потом возвратись
сюда и переживи конец мой, ибо только конец мой снимет с тебя тяжесть
великого холода познания.
И я, Фалес Аргивинянин, встал и, оставив Клодия Македонянина у ног
Назарея, медленно поклонился ему и сошел с террасы. На дороге мне попалась
группа молчаливых учеников. И вот тот, который так грубо встретил меня,
отделился от нее и, подошедши, сказал:
- Господи, если я обидел тебя - прости меня. И я, взглянув, увидел в
глубине очей его вражду и непримиримость.
- Нет обиды в душе моей, иудей, - ответил я, - погаси в очах твоих
вражду Любовью твоего Учителя. Мы еще увидимся с тобой, когда страдание твое
будет больше моего. А пока... о премудрости Великой Богини Паллады -
радуйся, иудей, ибо вот Она, великая, открыла мне, что между шипами венца
Учителя будет и твой шип, шип великого предательства Неизреченного!!!
Как ужаленный отскочил от меня иудей. Со страхом расступились ученики
передо мной, Фалесом Аргивинянином, несшим Великий холод познания в умершей
душе своей. Только один Фома с другими молодыми учениками последовали за
мной до выхода из сада. Здесь Фома простерся предо мной, Фалесом
Аргивинянином, и сказал на языке тайного знания:
- Великая мудрость Фиванского святилища освящена в тебе светом
НЕИЗРЕЧЕННОГО, Аргивинянин. Ей кланяйся - кормилице моей, ибо вот мы братья
по ней...
Спокойно стоял я. Ко мне прикоснулся молодой ученик, застенчиво
улыбаясь.
- Я чувствую твое великое страдание, Аргивинянин, и мне жаль тебя.
Возьми эту розу из сада Магдалы. Пусть она согреет тебя и твое холодное
сердце моей посильной любовью. Не отвергай дара моего, Аргивинянин, ибо роза
эта сорвана Учителем и мы оба ученики его.
Я, взяв розу, поцеловал ее и, спрятав на груди, ответил:
- За любовь твою даю тебе старый мир мой, ибо его уже нет в душе моей.
Около меня - возьми его. Мы еще увидимся с тобой, и я назову тебе место
убежища, дабы ты мог посетить место Учителя моего, Гераклита: ибо вот я
вижу, что ваши жизни сходятся в одной точке - его, великого глашатая
мудрости Звезды Утренней, и твоя, великий апостол НЕИЗРЕЧЕННОГО! Но ты
ошибаешься: я не ученик твоего Учителя - я не могу быть им, ибо я знаю, кто
ОН...
И я покинул Палестину.
Прибыв в тайное убежище, узрел я своего Учителя, который в великом
смятении бросился ко мне.
- О, Аргивинянин, - воззвал он, - наши сердца связаны цепями духа, и
вот что это за холод смерти идет от тебя? Моя мудрость не могла проникнуть
за круг великого Учителя, я ничего не знаю, что было с тобой. Расскажи мне
все, Аргивинянин!
И я, встав у колонны, медленно рассказал ему все. И вот я видел
великого Гераклита, простершегося у моих ног.
- Привет тебе, Фалес Аргивинянин, мудрый ученик мой, сидевший одесную
БОГА! - возгласил он. - Благодарю тебя за великий крест ожидания,
принесенный тобою мне от Него, НЕИЗРЕЧЕННОГО!!! Да будет воля ЕГО!
И я, Фалес Аргивинянин, покинул без сожаления Учителя, ибо что было в
нем мне, носившему великий холод предвидения в душе своей!!!
Я отплыл в Элладу и там, в тиши святилища Гелиоса, громко воззвал к
богине Палладе, и она, Лучезарная, пришла ко мне, Фалесу Аргивинянину, в
ночной тиши прохладной рощи, у корней священного платана.
- Я слышала зов мудрого сына Эллады, любезный сердцу моему, - сказала
богиня, - что нужно тебе, сын мудрости, от матери твоей?
И вновь я повторил ей все, что было со мной. Задумчиво слушала меня
мудрая Паллада, и вот ее материнская рука была на холодном челе моем.
- И ты, Аргивинянин, пришел ко мне сказать, что отрекаешься от меня? -
сказала она. - Да будет так! Тебе, сидевшему одесную БОГА, не место у ног
моих. Но, Аргивинянин! Кто знает, не встретишь ли ты и моей части там, когда
исполнится страшное предвидение твое? Не мелькнут ли тебе мои очи под густым
покрывалом еврейской женщины? Кто знает, Аргивинянин! Велика холодная воля
твоя, сын Эллады, но ведь мы, небожители, знаем все больше тебя. Ты оставил
Клодия у ног Неизреченного, но почем ты знаешь, что я не сидела у этих ног
ранее его, тогда еще, когда заря жизни не занималась над нашей планетой?
Посмотри, Аргивинянин! - и Мудрая указала мне на Млечный Путь. - Сколько
садов Магдалы разбросаны по Палестинам небесным? Почему я не могла быть
когда-нибудь скромной Марией в них? Подумай, Аргивинянин, времени у тебя
хватит, любимый, мудрый мой, сын любимой мною Эллады, сидевший одесную Бога.
Вот я принимаю отречение твое, зреющее в сердце твоем. Воистину ты не можешь
не идти за ним, но никогда не пойдешь с теми, кто идет за ним.
И богиня слегка коснулась рукой розы, данной мне в саду Магдалы, и
снова расцвела роза, и воскресшая любовь горячей волной хлынула в грудь мою,
но, встретив великий холод предвидения, остановилась...
Ушла богиня, и я остался один со своими думами под священной тенью
платана, я порвал связи с мудростью, порвал связи с богами. Осталось порвать
последнюю связь - связь с человечеством. И я, Фалес Аргивинянин, спокойно
пошел к этой последней цели.
И вот я снова пришел в Палестину. Тут под покрывалом знатного араба я
встретил того, кто мудро некогда правил Расой Черных, и вместе с тем, чье
имя - Молчание - поклонялся младенцу Иисусу. Он не удивился, что я не отдал
ему, Великому, должного поклонения, ибо перед ним раскрыты все тайны. Его
взор, спокойно следивший за пением манвантар, с участием покоился на мне.
- Аргивинянин, - сказал он. - Я вижу тебя идущим по чужой стезе. Ты,
сохранивший навеки Маяк Вечности на челе своем, еще встретишься со мной в
безднах, и мы поработаем с тобой во имя того, одесную которого сидел ты в
скромном саду Магдалы...
Друг Эмпидиокл! Повторить ли тебе то, что уже знаешь ты о величайшем
предательстве, когда-либо бывшем в безднах мироздания, о величайшем
преступлении - о распятии человечеством своего БОГА. Нет, я не буду тебе
повторять этого. Скажу только, что у подножия креста был я, Фалес
Аргивинянин, вместе с правителем Черной Расы, и на нас с несказанной любовью
покоился предсмертный взор распятого БОГА. И этот взор растопил холод моего
познания и снял оковы льда с моего сердца, но не изменил решения моей
мудрости.
И в том саду, где был погребен он и воскрес, я встретил скромную
иудейскую женщину, из-под покрывала которой на меня глянули очи богини Афины
Паллады. Имя ее было Мария. Еще другое имя сообщил мне молодой Иоанн, ученик
распятого, но уста мои хранят тайну этого имени. И видел я того ученика,
который так грубо со мной разговаривал в саду Магдалы. Он бежал, весь
облитый потом, с выпученными глазами от ужаса и с пеной у рта. Он рычал, как
дикий зверь. И увидя меня, простерся ниц и завопил:
- О мудрый господин! Помоги мне, ибо я предал его и муки всего мира
терзают сердце мое!
И я, Фалес Аргивинянин, молча подал ему веревку и указал на близстоящее
дерево. Он завизжал и, схватив веревку, кинулся к дереву. И я спокойно
смотрел, как в лице иудея этого принимало смерть все ненавистное мне
человечество...
Ученики Распятого просили меня остаться с ними, но я, Фалес
Аргивинянин, покинул их и пошел к тому, чье имя - Молчание, сказав ему: Царь
и Отец! Вот я, Фалес Аргивинянин, сын свободной Эллады, посвященный высшей
ступени Фиванского святилища, потомок божественной династии города Золотых
Врат, отрекаюсь ныне от тебя. Царя и Отца, и отрекаюсь от человечества. Моя
мудрость мне открыла, что владыка воздушной стихии принимает мой дух.
Отпусти меня. Царь и Отец!
И он отпустил меня, ибо на то было благословение Распятого. Много лет
спустя я встретил на пути моего полета комок человеческого света. То был
товарищ мой - Клодий. Он с восторгом рассказал мне, как был распят на кресте
во имя Иисуса, и как на земле была замучены мать его и сестры, и как он,
Клодий Македонянин, сам помогал им идти на мучения...
Тогда уже не было холода спокойствия в моем стихийном сердце, и я
ответил ему:
- Привет тебе, Клодий Македонянин, мудрый человек, мудрый ученик
человеческой мудрости и дитя любви человеческой! Да как же мне, бедному
стихийному духу, не приветствовать тебя, свет Человеческий, за то, что ты,
предав на распятие Бога своего, возомнил служить ему тем, что предал на
распятие и мучение мать свою и сестер своих!!! О человечество, жалкое и
жестоковыйное в самом стремлении своем служить Распятому им Спасителю
своему! О дети змеи, как можете вы быть птенцами голубиными!
И гремящий, и гордый своей отчужденностью от проклятого человечества,
я, Фалес Аргивинянин, в вихре бурь промчался мимо. А жалкий комок
человеческого света испуганно крестил мне вослед спину. Крести, крести!
Неужели ты думаешь, что Маяк Вечности, горящий на моем челе, не чище твоего
креста, который ты запятнал великим предательством?! Нет, я получил его не
запятнанным страшным преступлением, и ничто человеческое, даже ваша
человеческая святость, не запятнает его бледного, но благородного стихийного
света.
Да будет с тобой мир Распятого Бога, друг мой!!!
Фалес
АГАСФЕР
ФАЛЕС АРГИВИНЯНИН, СЫНУ МЕЛИСА АФИНЯНИНА, ПРЕМУДРОСТИ БОГА РАСПЯТОГО
РАДОВАТЬСЯ.
Слушай, Эмпидиокл, я поведаю тебе великую быль о том, кто пошел в путь
в роковой день распятия
бога, и о том, кто совершает этот путь до сих пор, и будет совершать до
дня, в который исполнится все, что предречено о последних днях планеты
Земля.
Широка была дорога, по которой следовала на Голгофу божественная жертва
- ибо широка всякая дорога, ведущая к страданиям, и узок путь, ведущий к
блаженству. Томительная жара накалила глинистую землю, усеянную выбоинами и
затвердевшую глубокими колеями колес. В мертвенной тишине полуденного зноя
застыла воздушная стихия, не смевшая еще верить тому, что свершилось на
Земле... По дороге с гиканьем и воем двигалась толпа народа. Впереди -
ровным солдатским шагом шел бесстрашный пожилой центурион, за ним два
солдата. Несметная толпа улюлюкающих мальчишек окружила то, что следовало за
ними, - группу из трех окровавленных, избитых людей, тащивших на спинах
огромные кресты.
Я, Фалес Аргивинянин, не стану описывать того, кто шел впереди, и к
кому были обращены насмешки и вой окружающего человеческого стада. Не стану
потому, что на твоем языке нет, Эмпидиокл, ни слов, ни красок для передачи
божественной любви, смешанной с человеческим страданием, озарявшей кроткое и
вместе с тем нечеловечески мудрое лицо Галилеянина. Полосы крови на нем
только усугубляли великую, страшную тайну, осенявшую это лицо. За ним
следовал гигант идуменянин, гордо и свободно несший на плечах бремя
огромного креста. Его большие жгучие глаза с великим презрением глядели на
толпу, глаза, в которых отразились предсмертные взоры десятков жертв, павших
от руки страшного разбойника большой терской дороги. Молча, обливаясь потом,
шел он, и только порой, когда толпа особенно наседала на идущего впереди, он
издавал густое дикое рычание опьяненного от крови льва, и толпа шарахалась в
сторону, а идущие по бокам римские солдаты вздрагивали и сильнее сжимали
рукоятки мечей.
Совсем пригнувшись к земле от тяжести креста, едва-едва полз за ними
третий. Кровь и пот смешались у него на лице со слезами, и то не были слезы
отчаяния - то были слезы отвратительной трусости. Он тоже выл, но воем
затравленной гиены, громко жалуясь все время на несправедливость суда,
приговорившего его к позорной казни за ничтожное преступление. А на его лице
с мутными гноящимися глазами, были между тем написаны пороки и падения всего
мира, смешанные с самым жалким, самым отвратительным страхом за свою жизнь.
Валившая сзади толпа была, как и всякое человеческое стадо, зловонна и
глупа. Бездельники, едва оправившиеся от ночной попойки, бесчисленное
количество нищих, фанатики, исступленно вывшие о богохульстве идущего
впереди и злорадно издевавшиеся над ним; просто равнодушные, животные,
радующиеся предстоящему зрелищу; блудницы, щеголявшие роскошной одеждой с
поддельными красками на лицах, и между ними - группа важных, прекрасно
одетых людей, степенно рассуждающих о необходимости предания казни дерзкого
Назарея, осмелившегося порицать первенствующее сословие в народе и подрывать
всякое уважение к нему. То были саддукеи.
Порой только среди толпы мелькали бледные лица и задумчивые глаза
неряшливо одетых книжников-ученых, на лицах которых можно было прочесть
мучительное усилие разгадать неразрешимую загадку - почему так был печален
на заседании Синедриона великий и мудрый Каиафа, почему он велел уничтожить
все записи о распинаемом ныне неведомо за что Назаретском Учителе, так
хорошо знавшем писание и пророков; Учителя, которого так уважали премудрые
Никодим и Гамаликл, и, наконец, самое главное, - о чем так долго и грустно
шептались Каиафа в углу двора с молодым учеником распинаемого - Иоанном? И
что значили последние слова Каиафы: "Почтенные собратья, избранные
Израиля!!!". Саддукеи требуют казни Иисуса Назарянина, именуемого народом
Христом. Если мы не присоединимся к их требованиям, то они обвинят нас перед
правителем Иудеи в единомыслии с ним, отвергающим знатность, богатство,
родовитость и заслуги на государственном поприще, проповедующим заслуги за
бедность и нищету. Римляне заподозрят нас в желании возмущения, разгонят
Синедрион и обложат нас ее большими податями, и в конце концов все равно
распнут Назарянина. Итак, братья, не лучше ли, если один человек погибнет за
народ?
- Все это так, - думали книжники, - но зачем же тогда уничтожать записи
великих деяний Назарянина? А что бы сказали они, если бы присутствовали на
тайном заседании великого, невидимого им Синедриона, состоявшего из
двенадцати халдеев, потерявших счет годам, освященных знаком великого Духа
Лунного Посвящения, таинственного Адонаи, владычествовавшего в Вавилоне под
именем Бога Бэла? Растерянно, без обычной уверенности, звучал голос того же
Каиафа, говорившего Синедриону:
- Посвященные Бога Авраама, Исаака и Иакова, дети Адонаи, да будет
благословенно Его имя! Пришел странный час, которого мы не ожидали. Наша
мудрость бессильна. Молчат звезды, безмолвствуют стихии, онемела земля, в
святая святых храма не могу добиться ответа от великого святилища Луны.
Братья! Мы оставлены одни с нашей мудростью перед великой загадкой простого
плотника из Назарета. Братья! Со всех концов Земли я собрал вас на великое
совещание, ибо наступает великий час в жизни охраняемого нами народа. Это
вам известно. Что нам делать, братья? Как спасти народ, и как отнестись к
странной загадке Назаретского плотника?
Долго, в глубоком раздумье поглаживая длинные бороды, безмолвствовало
собрание. И вот встал великий халдей Даниил, бывший первым жрецом Вавилона и
доверенный могучих царей, и сказал:
- Братья! И я ничего не могу сказать вам, мое предвидение
безмолвствует, нет откровений светлых духов Адонаи: нет разгадки в
начертаниях таинственной Каббалы. Кто этот Иисус? Тот ли, кого ожидает весь
мир или странное, неведомое порождение глубин иного космоса? Как узнать?
Таинственны и велики дела его, но чудно и неожиданно учение, отрицающее
страшные тайны древней мудрости на волю и изучение толпы. А ведь мы призваны
охранять тайны этой мудрости. Итак, кто он - величайший ли преступник в
космосе, или, страшно сказать, - БОГ? И кем окажемся мы, противодействуя ему
или помогая? Страшный час, братья, для нас, покинутых на этот час Адонаи, да
будет благословенно имя Его! Пусть все силы нашей мудрости будут напряжены,
братья, ибо ясно, что недаром мы оставлены одни. Ясно, что этот вопрос
должен быть решен только одной мудростью Земли! Тут встал мудрый халдей
раввин Израэль и сказал:
- Братья! Мудр наш правитель в светском Синедрионе, Каиафа! Я вижу там,
за занавесью, трех представителей иных святилищ древней мудрости. Он
пригласил их сюда. Я одобряю их поступок, и хотя правила нашего святилища
Луны запрещают нам пользоваться чужой мудростью, но час слишком велик и
грозен, чтобы не поступиться буквой. Я вижу знаки двух мудрецов - и только
темен знак для меня третьего. Братья, попросим их высказаться в столь
грозный час: пусть чужая мудрость подкрепит нашу.
Безмолвными кивками головы собрание выражало свое одобрение словам
мудрого раввина Израэля и поступку еще более мудрейшего Каиафы. Из-за
занавеси выступили трое: то был я, Фалес Аргивинянин, Величайший Посвященный
Фиванского святилища, носитель Маяка Вечности, мудрый Фома, Посвященный
треугольника, ученик Назарея, и третий - на нем не было знака, но весь он
таинственно сиял голубым светом, а лицо его было скрыто от глаз посторонних
белым покрывалом. Первым выступил Фома. Мягким, тихим голосом сказал он:
- Сыны мудрости лунной! Я ничего не могу сказать, ибо мой треугольник
сложен мною к ногам того, кто через день будет вознесен на кресте. Братья по
мудрости человеческой, я - ученик Назарея - и не мне говорить о нем.
Безмолвно склонились головы Синедриона перед простой речью Фомы.
Скромно и тихо отошел он в сторону. Его место занял я, Фалес Аргивинянин.
- Нам, присутствующим, о премудрости Великого отца мудрости Гераклита -
радоваться! - так начал я. - Маяк Вечности, горящий над моим челом, Маяк,
зажженный Гермесом, Трижды величайшим, осветил мне бездны Космоса, и я,
Фалес Аргивинянин, Великий Посвященный Фиванского святилища, постиг великую
загадку из Назарета.
Разом встали все двенадцать халдеев и с ними Фома, ученик Назарея, и
тот, чей лик был покрыт белым покрывалом, низко поклонился мне.
- Привет великой мудрости Фиванского святилища! - пронесся по залу
тихий шепот.
- Но, - продолжал я властно, - постигнутая мной разгадка есть тайна, то
тайна не Земли, а тайна Космоса и Хаоса. Вы знаете, что такие истины не
могут быть передаваемы, а должны быть постигаемы. И поэтому я молчу. Могу
только сказать вас, что холод великого видения оледенил меня и страшная
разгадка Космоса и Хаоса разрушила даже любовь мою к великому Маяку
Вечности, горящему над моим челом! Я сказал все.
Пораженный и смущенный, вскочили со своих мест халдеи. Раздался снова
резкий голос мудрого Даниила:
- Братья! Великие слова мы слышали сейчас, но и они оледенили мое
сердце. Что это за страшная тайна, которая охладила могущее сердце Великого
Посвященного? Что это за страшная тайна, которая могла пресечь космическую
любовь Великого Посвященного? Усугубите осторожность, мудрые халдеи!! А на
моем месте уже стоял таинственный третий. Белое покрывало было откинуто, на
собравшихся глядели темные, глубокие, как бездна, глаза и смуглое, мудрое,
спокойное, как небо полудня Эллады, лицо.
- Великий Арраим, - прошептал Даниил и пал ниц перед посвященным
Черных. За ним последовали и остальные, даже Фома преклонил одно колено.
Только я, Фалес Аргивинянин, Великий Посвященный Фив, потомок царственной
династии Города Золотых Врат, остался неподвижным, ибо, что мне было,
носящему в сердце своем великий холод познания, до величия Земли.
- Халдеи, - раздался металлический спокойный, но могучий, как стихия,
голос Арраима, - выслушайте меня, - Вы, оставленные ныне вашим покровителем
только лицом к лицу со своей мудростью, сами должны найти выход из
положения. Великий Посвященный Фиванского святилища Фалес Аргивинянин,
познавший истину, не может передать ее вам, ибо истина не передаваема, а
постигаема. Вам нужно идти по средней дороге - дороге - дороге абсолютного
предания решения на волю Неизреченного. Не помогайте ничему. Пусть
совершается воля Единого.
На Иисуса Назарянина, если вы не поняли его разгадки, смотрите как на
человека. Уничтожьте все записи о его учении, жизни и делах, ибо, если все
это от Неизреченного, то он, Единый, и позаботится о том, чтобы дело его не
угасло. А если не от него, то все угаснет, ибо вы сами знаете, что только
доброе семя и приносит плод добрый... Поэтому там, в глубине вы и найдете,
может быть, разгадку тайны плотника из Назарета...
Тишина охватила собрание, долго думали халдеи, поглаживая длинные
бороды.
- Да будет так! - промолвил наконец Даниил. И все как один встали и
преклонились еще раз перед Арраимом одни за другим и покинули место
собрания.
Теперь, Эмпидиокл, вернемся со мной к началу моего повествования. Как
будто желая растопить грешную Землю, пылало солнце. Толпа будто стала
ленивее, продолжая идти там, где порой попадались еще кое-какие деревья.
Наконец, почти у самой Голгофы толпа подошла к длинному ряду домов,
утопающих в зелени роскошных садов. То были дома богатых саддукеев. Около
одного из них стояла группа женщин, очевидно, ожидавшая прихода толпы, и
между ними - молодой ученик Назарея - Иоанн. Все они окружили высокую, в
великом страдании, женщину с плотно закрытым лицом, но сквозь покрывало я
узнал глаза Великой Матери Великого, Матери, о которой раз говорил и я,
Фалес Аргивинянин. Об этом свидании я расскажу тебе, Эмпидиокл, позже, когда
будет к тебе милость Неизреченного, и ты будешь мудрее. Ибо великие тайны
поведаю тебе я, старый друг мой, и твой нынешний мозг не в состоянии будет
постичь их.
Когда, осенивший всю эту группу, кедр бросил свою гостеприимную тень на
лицо божественного осужденного, и когда вместе с тем его осияли дивные глаза
его страдающей Матери - Он пошатнулся и упал на одно колено. Послышался
смертельный хохот и насмешки толпы, визгливо обрушилась на это брань
третьего осужденного и только второй - гигант разбойник - склонился над ним
и даже поддержал ода ой рукой край угнетавшего Назаретянина креста.
- Великий Аргивинянин, - раздался около меня тихий голос Арраима, -
видишь ли ты ранний восход божественного семени на глазах кровожадного
разбойника?
Видя обстановку толпы, шедший впереди, центурион подошел ближе. Его
суровый взор солдата окинул толпу:
- Иерусалимские свиньи! - зычно сказал он. - Его отдали вам на потеху -
распять его вы имеете право, но он идет на смерть и я не позволю издеваться
над ним. Он изнемог. Его крест больше, чем крест других. Не поможет ли
кто-нибудь ему? Толпа оцепенела. Как? Взять крест осужденного? Принять тем
самым на себя часть ЕГО позора? Кто из правоверных иудеев мог бы решиться на
это?
- Клянусь Озирисом! Ты прав, солдат! - раздался вдруг чей-то громовой
голос и сквозь толпу властно протиснулся гигантского роста мужчина с густой,
окладистой бородой, - ты прав, солдат! Только гнусные иудеи могут издеваться
над страданиями человека, как я слышал, осужденного в угоду богатым.
Вставай, друг мой, я понесу крест твой, будь он хоть свинцовым, клянусь
Озирисом и Изидой, не будь я кузнец Симоний из Карнака!
И гигант ухватил крест Спасителя и одним взмахом вскинул его себе на
плечи. Но глаза его в ту же минуту вскинули огнем изумления.
- Да он на самом деле точно из свинца, - пробормотал он, - как он нес
его до сей поры?
- Великий Аргивинянин! - снова послышался около меня голос Арраима, -
считай внимательно! Разбойник из Финикии, солдат из Рима и грубый кузнец из
Египта! Что скажешь ты о великом посеве скромного плотника из Галилеи?
Вдруг толпа женщин была раздвинута чьей-то белой, но властной рукой и
около Назаретянина очутился пожилой, высокий, худощавый иудей в роскошной
одежде богатого саддукея. Глаза его блистали дикой злобой, он гневно ухватил
Галилеянина за плечо и толкал его вперед.
- Иди! Иди! - только и мог он говорить, задыхаясь от злобы и ярости.
Кротко, тихо глянул на него Спаситель.
- Привет тебе, Агасфер, - чуть слышно прошептали его окровавленные губы
и он, медленно поднявшись из праха, пошел за Симонием, несшим его крест.
Пошел тихо, опершись на руку второго разбойника, приветливо протянутую ему.
Шумя и крича, двинулась за ними толпа, двинулась и группа женщин. Около
калитки своего роскошного дома остался один Агасфер, продолжая изрыгать хулу
и проклятия вслед осужденному.
В одну минуту очутился перед ним Арраим. Я не узнал его. Это не был уже
скромный паломник, это не был ученый, поучающий мудрости мудрых халдеев, -
это был великий первосвященник Люцифера, его огненный слуга, собравший в
себе все великое магическое могущество планеты. Неотразимой силой хаоса
сверкали его глаза и непередаваемый леденящий ужас сковал тело злобного
Агасфера. Медленно, медленно поднялась рука Арраима:
- Агасфер! - как стальная полоса звучал его голос. - Тебе говорю твои
же слова: Иди! Иди! Иди! Доколе Он не вернется - вновь иди! От востока на
запад лежит путь твой! Иди! Каждое столетие даю тебе три дня на отдых. Пусть
вечно работает мозг твой! Иди! Рассматривай, познавай, раскаивайся! Иди! Вот
тебе мое проклятье - Арраима, Царя и Отца Черных! Иди! Именем того, чье имя
- Молчание, кто есть Великий Первосвященник Неизреченного, говорю тебе -
Иди!
И вот Агасфер, как будто во сне, вздрогнул, покачнулся и пошел. Он идет
до сих пор, Эмпидиокл, я видел его в тайге Сибири и на улицах Парижа, и на
вершинах Анд, и в песках Сахары, и во льдах Северного полюса. Сгорбленный, с
длинной развевающейся бородой и горящими глазами, с Востока на Запад идет,
умудренный великой мудростью и не менее великим раскаянием.
Иногда он ходит теперь не один. Глаза посвященного могут рассмотреть
около него белую, сияющую нежно-голубым светом фигуру с кроткими глазами,
ведущую старика Агасфера как бы под руки. Что-то тихо и нежно шепчет ему
фигура на ухо, и глаза старика, вечного жида, орошаются тогда жгучими
слезами, и бледные, иссохшиеся уста его шепчут:
- Господь мой и Спаситель мой!!! Чудные дела поведал я тебе, Эмпидиокл,
друг мой. Когда-нибудь, если огонь святой жизни будет тлеть в тебе и мое
стихийное сердце будет в состоянии без трепета вспоминать минуемое, я
поведаю тебе о последних минутах Бога в образе человеческом.
Мир мой да будет с тобой, друг Эмпидиокл!
Фалес Аргивинянин
КУБОК ВТОРОГО ПОСВЯЩЕНИЯ
ФАЛЕС АРГИВИНЯНИН О ПРЕМУДРОСТИ ВЕЧНО ЮНОЙ
ДЕВЫ-МАТЕРИ, ПРИСУТСТВУЮЩИМ РАДОВАТЬСЯ!
Девять тысяч лет тому назад рек мудрый Гераклит Темный:
- Фалес Аргивинянин! Пробил твой час! Нынче, когда закатится святой Ра,
ты снизойдешь в священный храм богини Изиды и примешь кубок Посвящений из
рук Божественной Матери, Фалес Аргивинянин! Сильна ли душа твоя? Фалес
Аргивинянин! Чисто ли сердце твое? Фалес Аргивинянин! Мудр ли разум твой?
Ибо, если у тебя не будет трех качеств, смертный, не выдержишь ты взгляда
Великой Богини - Матери.
- Учитель, - ответил я ему - сильна душа моя, велико сердце мое и велик
разум мой, внушенный тобой. Бестрепетно сойду я в подземное вместилище
храма, и ученик не посрамит своего Учителя.
- Иди, Фалес Аргивинянин! - молвил Гераклит. И когда ночные тени
покрыли великую голову Нила, когда ночные ветерки задышали из пустыни,
охлажденные от зноя, я, Фалес Аргивинянин, завернувшись в плащ и взяв с
собой фонарь с зажженным в нем огнем Земли, опустился в подземный храм
Изиды. Долго я шел узким коридором, который порой понижался до расщелины, в
которой я полз на коленях, не зная, будет ли выход впереди и можно ли мне
будет выбраться обратно. Я шел по сырым лестницам, шел по гигантским
катакомбам, со сводов которых капала вода, и вот... сорок девять ступеней.
Вошел. Дверь, обитая железом, и на ней горящие знаки, означающие: "Смертный,
остановись!".
Но я, Фалес Аргивинянин, шел за бессмертием - и что мне были эти
предостережения! Твердой рукой распахнул я дверь и вошел. На меня пахнуло
сыростью какого-то гигантского подземелья. Долго я шел. Глухо раздавались
шаги мои по каменным плитам. И вдруг над моей головой, где-то в вышине
блеснул свет, и больше, шире, голубее...
Трепетно побежали во все стороны тени, стали вырисовываться колонны,
ниши, статуи, и я увидел себя стоящим в центре огромного храма. Впереди был
алтарь, простой из белого мрамора. На нем стояла золотая чаша, а там за
алтарем высилась статуя женщины с завешенным покрывалом лицом. В одной руке
женщина держала сферу, а в другой треугольник, опущенный вершиной вниз. Пуст
был храм. В нем были только я, Фалес Аргивинянин, лицом к лицу со статуей
богини Изиды. Ни звука... Ни шороха... Мертвая тишина. А ведь сюда приходит
требующий второго Посвящения, не зная, что делать, не зная, как вопрошать,
не зная, как вызывать!!!
Он приходит сюда один со своей мудростью, со своей чистотой сердца и
силой души. И я, Фалес Аргивинянин, мудрый сын светоносной Эллады, потомок
Божественной Династии Города Золотых Врат, смелыми шагами подошел к
жертвеннику. Я поднял руки и властно призвал того, кто всегда отвечал мне на
мой вызовы, как владыка воздушной стихии. Легкое дыхание пронеслось по храму
и я услышал:
- Я здесь, Аргивинянин! Чего ты хочешь от меня в этом страшном и
непривычном для меня месте?
- Помощи и совета, - сказал я ему, - как мне вызвать великую богиню
Изиду?
- Увы, Аргивинянин, я этого не знаю.
- Тогда уйди, - сказал я.
И я, Фалес Аргивинянин, остался один со своей мудростью. Я углубился в
мое прошлое, вспомнил все, что было в великой Атлантиде. Я смело воспарил в
высочайшие планы разума. Я дерзновенно брался за все тайны Учения. Я знал,
что если я не вызову Богиню, то из этого храма не выйду, как не вышли все
те, кто спустился в этот храм до меня, и мне это было известно.
Вся моя мудрость подсказала мне как быть. Смело стал я произносить
Великие Тайны Моления, которые звучали в Атлантиде, в храме вечно юной
ДЕВЫ-МАТЕРИ.
- Мать Изида, - взывал я, - открой покрывало лица твоего! Я знаю тебя!
Я молился тебе в великой Атлантиде! Открой свое покрывало! Я знаю тебя под
именем вечно юной ДЕВЫ-МАТЕРИ! Великая Мать, открой покрывало жрецу твоему!
И тихо-тихо из отдаленных уголков храма потянулись серебряные звуки
систрума, где-то вверху зазвенели светлые колокольчики, послышалось какое-то
далекое пение, и храм начал наполняться голубовато-серебряным туманом, а
облака этого тумана сгустились над алтарем. И вспыхнули среди тумана два
глаза. Если бы вы, подобно мне, ныне подлетающему к границам Вселенной,
видели глубины бездны Хаоса, вы только тогда могли бы составить себе понятие
о глубине этих очей. Вот и очертания в клафте, черты небесной красоты. Вот
гигантский торс непостижимой прелести линий. А вот и ангельские хоры... Нет,
это голос Богини и я слышу:
- Аргивинянин! Велика мудрость твоя! Аргивинянин, велико дерзновение
твое! Аргивинянин, велика будет награда твоя! Я пришла к тебе, Аргивинянин.
Я пришла к тебе, старый жрец мой, молившийся мне в храмах Атлантиды. Я
пришла к тебе, великий светоч Фиванского святилища, ныне как покровительница
твоя - Изида! Подойди ближе, Сын мой! Дай я дохну на тебя дыханием моим.
Сильна была душа моя. Я смело подошел к алтарю и преклонил колено. И
здесь я получил дыхание Богини-Матери!
- Фалес Аргивинянин! - сказала она мне, - в бесконечности Вселенной
являюсь я под многими образами. Но только мудрые, такие, как ты, Фалес
Аргивинянин, могут узнать меня в бесконечных проявлениях моих. Я знала, что
ты узнаешь меня. Я знала это потому, что когда ты, мудрый, получил первое
посвящение, разговаривая в Элладе со светлой дочерью моей, которую вы
называете Богиней Афиной Палладой, я и тогда прочла в твоих мыслях, что все
это. одно, разум, пошедший навстречу Великому Откровению. Я тогда же
отметила тебя перстом моим.
Я знала, что и сегодня твоя мудрость останется победительницей. Чем же
я вознагражу тебя, великий сын мой? Вижу твой ответ: "Ничем, Великая Мать!"
Но я вознагражу тебя словами моими! Странна, необыкновенна будет судьба
твоя! Ты будешь человеком, будешь нечеловеком. Могущество твое будет
необходимо. Но, Аргивинянин, это могущество тобой будет принесено к ногам
моим. Пройдут тысячелетия, пробегут они над головой твоей, и только тогда
ты, даже ты, великий в мудрости своей, поймешь то, что я сказала тебе в этом
храме.
Богиня подняла чашу, поднесла ее к правой груди своей и из ее груди
хлынула струя в чашу. Когда она наполнилась. Богиня подошла ко мне.
- Пей, сын мой! Пей молоко твоей Матери!
И я выпил... Удар грома раздался в груди моей, грохот сотни тысяч
космосов пронесся над моей головой, как будто бесконечность. Я падал в
бездну, я возносился к завесе огненной. Когда я очнулся, то увидел над собой
озабоченное, но ласковое лицо своего учителя Гераклита.
- Встань, сын мой! Встань, новый светоч Фиванского святилища.
Фалес Аргивинянин
БЕСЕДА С МАТЕРЬЮ БОГА
ФАЛЕС АРГИВИНЯНИН, ЭМПИДИОКЛУ, СЫНУ МИЛЕСА АФИНЯНИНА -
О ПРЕМУДРОСТИ ЮНОЙ ДЕВЫ-МАТЕРИ - РАДОВАТЬСЯ.
В свое время, Эмпидиокл, я не нашел нужным сообщить тебе, что я не
сразу покинул Палестину после того, как свидание в саду Магдалы наполнило
сердце мое великим холодом страшного видения.
Я, Фалес Аргивинянин, чувствовал всем существом своим, что глубинные
тайны сочетания Завесы Огненной с проявленным в Космосе бытием еще не
полностью усвоены моей мудростью, что загадка явления Бога в образе
человеческом не может быть постигнута мной, пока я не пойму Источника Жизни,
явившего в бытие плоть БОЖЕСТВЕННУЮ. А постичь это я должен был, ибо
понимал, что как ни страшен был холод великого видения, оледенивший мое
мудрое сердце, но бездна премудрости, лежавшая на моем космическом пути,
должна быть исследована полностью. Великий Посвященный не мог остановиться
на половине дороги.
Тихи и пустынны были запутанные, кривые и пыльные улицы маленького
Назарета, когда я, Фалес Аргивинянин, вступил на них при таинственном свете
восходившей Солены. Крошечные домики, скрывавшие мирное население, были
обсажены масляничными деревьями. Мне, Фалесу Аргивинянину, не нужно было
спрашивать пути - ибо вот я видел столб слабого голубоватого света,
восходивший от одного из домиков прямо к небу и терявшийся там, в Звездных
дорогах.
Это был свет особого оттенка, свойственный источнику Великой Жизни,
свет божеств женских, свет, осенявший славу вечно юной ДЕВЫ-МАТЕРИ в
Атлантиде и окруживший явление Божественной Изиды в святилищах Фиванских.
Тихо, но уверенно постучал я в дверь одного из таких домов. Дверь
тотчас раскрылась, и на пороге появилась высокая женщина, стройность форм
которой терялась в широких складках простого, грубого хитона. Лицо ее было
скрыто под грубой же кисеей фиванского изделия.
- Что ты хочешь, путник? - на низких грудных нотах прозвучал тихий
голос, сразу воскресивший во мне память о дрожащих серебряных струнах
систрума в храме Божественной Изиды.
- Я чужестранец, Мать, - ответил я , - ищу отдыха и пищи. В обычае ли у
детей Адонаи принимать усталого путника в столь поздний час?
- Я - только бедная вдова, чужестранец, - послышался тихий ответ, -
наставники в синагоге нашей осуждают одиноких женщин, принимающих путников.
Я одинока, ибо сыновья моего покойного мужа работают на полях близ Вифлеема,
у богатых саддукеев, а мой единственный сын... - тут женщина запнулась, -
ушел в Иерусалим. Но у меня не хватает духу отказать тебе, усталый путник, и
если кружка козьего молока и лепешка удовлетворят тебя, то...
- То я призову благословение Божие на тебя, мать, - ответил я, -
несколько дней тому назад я видел твоего сына, мать, я говорил с ним...
- Ты говорил с ним? Что он... - порывисто двинулась она ко мне, но
сразу остановилась, - Прости меня, путник, прости мать, беспокоящуюся о
своем единственном сыне. Войди, отдохни, поешь.
Я, Фалес Аргивинянин, вошел в более чем скромное жилище Матери Бога.
Две скамьи, большой стол, жалкая, убогая постель из камыша в углу, прялка у
кривого окна да старая святильня на маленькой полочке в углу - вот и все
убранство во храме Нового, в который вступил я, Фалес Аргивинянин.
Торопливо поставила женщина на стол большую кружку с молоком, положила
черную, от приставших к ней угольков, лепешку и, поклонившись мне, сказала:
- Вкуси, чужестранец, хлеба нашего... Поклонился и я, и сев за стол,
окинул острым взором стоящую передо мной женщину и сказал:
- Благословен будет твой хлеб, Мать, а молоко твое я уже вкушал...
Женщина подняла голову:
- Разве ты был уже у нас, чужестранец? - спросила она.
Новая, страшная загадка бытия Неизреченного глянула на меня из уст этой
женщины. Но мне ли, Фалесу Аргивинянину, Великому Посвященному Фив, носящему
символ Маяка Вечности в сердце, отступать перед загадками Бытия? Я напряг
все свои силы и окутал женщину теплом мудрости моей, сокрывшей дыхание
Матери Изиды... Женщина вздрогнула и села против меня на скамье.
- Ты прислал Благословение Божие на дом мой, чужестранец, - сказала
она, - и это точно так, ибо я сразу почувствовала успокоение в сердце моем.
Ты видел сына моего и говорил с ним?
- Я видел его и говорил с ним, Мать, - ответил я, - и Он благословил
меня. Что значит мой призыв, жалкого червя Земли, благословения Божия на дом
Матери Иисуса - плотника из Назарета перед его благословением?
- Ты... ты уверовал в Него, чужестранец? Не принял ли Он тебя в ученики
свои? - тихо, но порывисто спросила она.
- Нет, Мать, - ответил я, - не уверовал в Него, ибо узнал Его. Мне не
быть учеником Его, ибо вот я - всегда доныне и во веки веков буду лишь
жалким рабом Его...
- Чудны речи твои, чужестранец, - помолчав, сказала женщина, - но на
лице твоем я читаю мудрость и страдание великое и мое сердце, сердце бедной,
жалкой вдовы, сострадает тебе и влечет к тебе. Скажи мне, мудрый
чужестранец, за кого ты считаешь сына моего?
- А за кого ты считаешь его сама, Мать? - ответил я, Фалес Аргивинянин.
Женщина вздохнула и стала перебирать пальцами углы покрывала своего.
- Ты, чужестранец, - сказала она, - как бы принес сюда Дыхание Сына
моего... Он будто здесь... И полно мое сердце доверия к тебе... Всю жизнь
меня мучает заданный тобою вопрос. Поверишь ли, чужестранец, разгадка его
порой страшит меня. Кто сын мой? Да разве я знаю это, чужестранец? По моему
слабому разуму женщины понять все, что случилось на скромном пути моем?
И тихим торопливым шепотом женщина стала передавать мне, Фалесу
Аргивинянину, дивные простые слова о чистом детстве своем в семье простых,
чистых родителей, о чудесных голосах невидимых, неустанно шептавших ей
странные дивные речи, о необыкновенных сновидениях, о явлении ей светлого
крылатого юноши, возвестившего ей слова Вести Благой, о замужестве
непорочном и непорочном девственном рождении Сына, которому при явлении Его
на свет поклонились три мужа вида царственного...
- Они были похожи на тебя, чужестранец, - сказала женщина, - не лицом,
нет, а великим миром, которым веяло от них, и чертами мудрости, которую я
провижу в тебе... Не было только у них на челе складок великого страдания,
неведомый путник... А что было дальше?
И снова потекли слова о ранней мудрости Дивного Дитяти и творимого им
самим, о Великой Любви Его ко всему сущему... Одного только не понимала,
казалось, сама женщина: той неизреченной космической любви, которую она сама
накладывала на слова свои о Сыне своем... И в пылу разговора откинула она
покрывало свое с лица и, да будет прославлено имя Вечно Юной Девы-Матери! Я,
Фалес Аргивинянин, увидел дивные, прекрасные черты и очи, глубина которых
рассеяла мои сомнения, но, казалось, еще углубила бездну загадки
развернувшейся передо мной.
- Мать! - сказал я ей, - Разве ты не веришь, что твой Сын - Мессия,
предреченный пророками и Моисеем? А может быть, - тихо добавил я, - и больше
Мессии? Испуганно глянула на меня женщина.
- Но.. ведь Он - человек, чужестранец, - шепнула она недоуменно.
- Но и ты - простая женщина, Мать, - ответил я, - ведь и тебя ничто не
отличает от сестер твоих. Или может быть, Мать, ты не все поведала мне?
Женщина смущенно опустила голову.
- Вот только одно, - сказала она, - смущает сердце мое, чужестранец. Я
- искренно верующая еврейка, старательно исполняю все указания Закона и
наставников наших... но... сновидения смущают меня...
- Я - снотолкователь из Египта, - быстро сказал я, - расскажи мне
сновидения твои, Мать, и я попробую объяснить тебе их.
- Да? - радостно воскликнула женщина, - Да будет благословен приход
твой, чужестранец! Ведь, может быть, ты снимешь тяжесть неведения с души
моей...
И робко, как бы стыдясь, она начала рассказывать мне свои сны. С первых
же слов ее заря понимания занялась в мозгу моем, перед моим мысленным взором
проходили среди грохота космических стихий и вздохов нарождающихся миров
картины неизреченной, грандиозной жизни всесильной Великой Богини,
вскормившей своей грудью новые и новые космосы, властно попирающей
божественной пятой обломки старых, Богини, устраивающей бытие мрачных бездн
Хаоса, богини, внимающей моленьям сотен биллионов стран, народов,
человечеств и эволюций, богини, повелевающей легионами светлых духов,
лучезарных взоров, от которых бежит Владыка Мрака, богини, слышавшей голос
мой, Великого Иерофанта храма Вечно Юной Девы-Матери...
И дивно мне, Фалесу Аргивинянину, внимать рассказам этим из дрожащих
уст простой, бедной, скромной вдовы жалкого плотника из Иудеи.
- Скажи, Мать, - спросил я, - не говорила ли ты когда-нибудь о снах
своих Сыну своему?
- Говорила, - чуть слышно ответила женщина.
- И что же ты слышала от Него, Мать?
- Странен был ответ Его, - ответила она, - Он ласково сказал мне:
"Забудь пока, Мать, о чудесных видениях своих. Но нет греха в них, ибо они
от Господа". И еще сказал Он так: "Когда кончится крест твой, Мать, принятый
тобой для меня, вернешься ты в жизнь снов своих..." Но что значит, я не
знаю.
- Скажи, Мать, - снова спросил я, - не помнишь ли ты меня среди снов
своих?
Внимательно оглядела меня женщина, задумчиво обратила свой бездонный
взор в темный угол лачуги.
- Как только ты сюда вошел, чужестранец, - тихо сказала она, - я
почувствовала, что ты не чужой мне. Но пока тщетно я роюсь в памяти моей...
Но... постой... погоди... - и она вдруг сразу вскинула на меня свои
бездонные очи.
- Что значили слова твои о том, что пил ты уже молоко мое? - И она
вдруг вскочила с места, не спуская с меня взора, загоревшегося вдруг
мириадами солнц.
Встал и я, Фалес Аргивинянин, понявший, что наступил великий страшный
момент победы Света над Мраком, духа над плотью. Неба над Землей, Богини над
женщиной...
- Погоди, вспоминаю, - медленно говорила женщина и слабо поползли из
темных углов лачуги нежные звуки систрума и серебряных колокольчиков, -
Вижу... храм... я ...и ты, распростертый у ног моих... верный слуга мой...
другой храм... и снова ты - великий и мудрый... ты... ты... пьешь молоко
мое... Фалес Аргивинянин, верный раб мой!... - каким-то звенящим аккордом
вырвалось из уст ее, и в тот же миг я пал к ногам Великой очеловеченной
Богини Изиды.
Долго лежал я, Фалес Аргивинянин, не смея поднять головы, ибо почитал
себя недостойным созерцать лик просыпающейся Богини. А звуки дивные неземных
мелодий все ширились и росли, и только порой мне казалось, что в них
доминировал какой-то величественный, но грустный и печальный звук, как будто
целый космос жаловался Богу на свою сиротливость без ушедшей неведомо куда
Богини Матери.
- Встань, Фалес Аргивинянин, встань, любимый слуга мой, - прошелестел
надо мной голос Богини, - встань, сядь, забудь Небо, ибо мы здесь не для
Неба, а для Земли...
И я, Фалес Аргивинянин, встал и сел, асе было по-прежнему: лачуга и
темные углы, и одетая в темное, грубое платье женщина с покрывалом на лице.
- Воистину, странна судьба твоя, Аргивинянин, - продолжала Изида-Мария,
- когда я поила молоком моим, я сама не знала, что тебе предопределено иметь
часть в деяниях моих и бытие моем - явиться в тот миг, когда должен был
окончиться земной сон мой. Но он кончился и отныне я знаю уже, что близок
час, для которого я пришла на Землю. Ты знаешь, о каком часе я говорю,
Аргивинянин, - это тот самый час, от провидения которого оледенело твое
мужественное и мудрое сердце, сын Эллады. Близится Великая Жертва. И ныне я
поняла, о каком оружии, долженствующим проникнуть в душу мою, говорил мне
пророк, когда я впервые вступила на ступени храма Адонаи... Ужасно,
Аргивинянин, иметь сердце любящей земной матери, но еще ужаснее освящать его
сознание Божественным. Так вот о каком кресте говорил мне тот, кого я
почитаю сыном своим... Вот откуда эта Великая Любовь, связавшая сердце мое с
проявлением Неизреченного.
ДАЛЕЕ >>
Переход на страницу: [1] [2] [3]
Страница: [1]
