 | ||||||||||||||||||||
| Переход на главную | ||||||||||||||||||||
|
БИБЛИОТЕКА - фэнтази
Авраменко Олег "Собирающая стихия"
Переход на страницу: [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] Но я больше никогда не увижу свой родной мир, по которому так тосковал, томясь в подземелье Чернобыля; не увижу друзей и знакомых; не увижу отца и многочисленных родственников; не увижу Софи, которую я продолжал любить, несмотря на происшедший между нами разрыв. Едва лишь вернувшись на родину, я снова оказался на чужбине... Подавив горький вздох, я закрыл кейс, перенес его вместе с чемоданом в машину Лайзы, затем устроился рядом с девушкой на переднем пассажирском сидении. Когда я захлопнул дверцу, она спросила: - Вы все взяли? Ничего не забыли? - Нет, ничего. - Тогда поехали, - сказала Лайза и, прежде чем отпустить педаль сцепления, заметила: - Что-то вы погрустнели. Это из-за машины? Или у вас другие неприятности? - Проблем хватает, - честно признался я. - Но я надеюсь с ними справиться. В конце концов, этот мир не так уж плох, если в нем живет такая замечательная девушка, как вы. Она решила, что я шучу. А зря - ведь я говорил совершенно серьезно. Глава 8. ЭРИК. ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА Шел двенадцатый год моего пребывания в этом необитаемом мире. На импровизированном кладбище позади дома насчитывалось девятнадцать холмиков, увенчанных крестами. Почему именно столько, я сейчас объясню. Как вы уже знаете, первые три жертвы Александра я похоронил в одной безымянной братской могиле. К следующим я проявлял больше внимания и хоронил каждого по отдельности. К тому же у них я всегда находил какие-нибудь документы, удостоверяющие личность, поэтому на всех крестах, кроме первого, были таблички, где я указывал имя, дату рождения и дату смерти по времени их родного мира - ее я определял по показаниям хронометра в библиотеке, хотя и не был уверен, что он работает правильно. К трехлетнему "юбилею" Александр преподнес мне очередной сюрприз. Он привел с собой не троих, а шестерых человек. Пока первая троица делала мне очередную инъекцию, остальные выгружали из корабля какие- то ящики. Позже я обнаружил в них книги, видеозаписи, разнообразные пищевые консервы (что было излишне - по моим подсчетам, имевшихся в доме съестных припасов мне хватило бы еще лет на десять), новую одежду (а вот это было кстати - за три года мой гардероб порядком обветшал, особенно, что касается нижнего белья) и еще много всякой всячины. Этот садист, будь он проклят, прилежно заботился о том, чтобы я ни в чем не испытывал нужды - кроме, разумеется, свободы и человеческого общения. Когда с разгрузкой было покончено, Александр хладнокровно убил всех шестерых. В ту годовщину мне пришлось вырыть, вместо трех, целых шесть могил и смастерить шесть крестов с табличками. Естественно, на всех табличках была указана одна и та же дата смерти. Через год Александр явился только с тремя помощниками. Я понял, что увеличение числа жертв вдвое следует ожидать лишь к завозу очередной партии обновок и продовольствия. Очевидно, по замыслу Александра, я должен был испытывать угрызения совести не только за то, что живу, но и за то, что ем, пью, одеваюсь, читаю книги и смотрю фильмы. Все, что бы я ни делал, должно было напоминать мне о людях, погибших из-за меня. И действительно - напоминало. А в пятую годовщину я снова свалял дурака. Убедившись, что мое смирение не смягчает Александра, я решился на отчаянный шаг. И опять же - совершил непростительную ошибку. Я не стал безропотно ждать, пока очередная троица смертников схватит меня и сделает эту гадкую инъекцию. Едва лишь они направились ко мне, я бросился бежать. Следуя приказу Александра, они погнались за мной. Однако я не собирался забиться в какую-нибудь нору и прятаться там. Это было бессмысленно. У меня имелся другой план. Я привел своих преследователей к кладбищу за домом и принялся сбивчиво объяснять им, какая участь постигла всех их предшественников. Говорил я по-английски: от Мориса мне было известно, что это третий по распространенности язык в Галактике после китайского и испанского - но двух первых я не знал. Поначалу помощники Александра отнеслись к моему рассказу с полнейшим недоверием и, видимо, сочли его бредом сумасшедшего. Двое мужчин уже повалили меня наземь и закатали правый рукав, как вдруг женщина, достававшая из футляра пневмошприц, изумленно вскрикнула и замерла, уставившись на ближайший крест с табличкой, где было указано имя Рут Якоби. Потом она заговорила по-немецки (этот язык я, хоть и с большим трудом, но понимал) и сказала державшим меня мужчинам, что у нее есть знакомая с таким же именем, которая полтора месяца назад без всякого предупреждения была переведена "на другую базу". Указанная на табличке дата смерти совпадала со временем ее "перевода", а дата рождения приблизительно соответствовала ее возрасту. Я тут же вмешался и любезно предложил порыться в моих карманах. Мужчины последовали этому совету и извлекли на свет божий кипу удостоверений, среди которых была и карточка медсестры Рут Якоби. Женщина подтвердила, что на фотографии действительно изображена ее знакомая. Кроме того, мужчины опознали одного из спутников Рут Якоби, который тогда же, полтора месяца назад, был отправлен "на секретное задание", и еще четверых, загадочно исчезнувших в прошлом месяце. Наконец-то мне поверили. И, разумеется, меня отпустили. Ни о какой инъекции речи уже не было. Я принялся было излагать им свой план, который заключался в следующем: пусть двое скрутят мне руки и ведут к Александру, а третий идет следом, пряча за нашими спинами обрез, который я смастерил из лазерного ружья и предусмотрительно положил вон там, в траве, возле той могилы... Тут нервы одного из мужчин не выдержали. Он бросился к указанному мной месту, нашел обрез, схватил его и, одарив нас свирепой ухмылкой героя боевиков, бесшумно скрылся за углом дома. Второй мужчина и женщина, обменявшись взглядами, быстро спустились по склону к самому озеру, пробежали вдоль его берега метров тридцать, потом снова взобрались наверх и скрылись в зарослях леса. Судя по их скорости, проворству и умению мгновенно оценивать ситуацию, они были хорошо вышколенными бойцами, однако я знал, что никакая выучка их не спасет. Они не представляли, с кем имеют дело. А две или три минуты спустя из-за того же угла дома вышел Александр. В руке он небрежно поигрывал бластером. Я понял, что наш самозванный Рембо уже упокоился с миром. Чего и следовало ожидать. - Ну что, гаденыш? - презрительно произнес Александр. - Все никак не угомонишься? Нарываешься на очередной урок хороших манер? И исчез. А через четверть часа вернулся с трупами обоих беглецов. Бросил их у крыльца и сказал: - Если ты думаешь, что это урок, то ошибаешься. Это лишь маленькое вступление. Настоящий урок будет через год. Впрочем, я еще не прощаюсь. И вновь исчез. На сей раз вместе с кораблем. А через восемь дней вернулся с новой командой смертников. Я сам закатал рукав и подставил руку, чтобы они сделали мне укол. Но это нисколько не подействовало на Александра. Он убил их, а затем снова напомнил мне, что это еще не урок. Настоящий урок ждет меня впереди. Через год. Шестой год был самым гнусным из всех проведенных мной в этом гнусном мире. Я все гадал, что же теперь придумает Александр мне в назидание. В моем воображении возникали жуткие картины, но я боялся, что действительность превзойдет самые худшие ожидания. Ведь извращенность Александра не знала границ... Однако год истек, а Александр не объявлялся. Не было его и по прошествии месяца, двух месяцев, трех, четырех... Во мне затеплилась робкая надежда, а когда миновало полгода сверх установленного срока, я по-настоящему воспрянул духом. Видно, случилось нечто экстраординарное, раз Александр, прежде демонстрировавший завидную пунктуальность, не явился дать мне очередную дозу своего дьявольского зелья. Похоже, он все-таки нарвался на Кевина с компанией! И, небось, когда предпринял попытку похитить свою дочь. Молодчина, Кевин! Ты мне не нравишься, но я тебя люблю. Интересно, погиб Александр или только пленен? - гадал я. Лучше бы его убили, так надежнее. Хотя, конечно, пленного можно допросить и вытянуть из него полезную информацию - например, обо мне. Но все же я предпочел бы, чтобы он погиб. Пленным порой удается бежать из темницы, а мертвые не встают из могилы. Правда, частенько по ночам я просыпался в холодном поту. Мне снились кошмары, в которых Александр заявлялся ко мне и, гадко ухмыляясь, говорил: "Вот-вот, гаденыш! Это и есть мой обещанный урок. К тебе вернулась надежда, а тут пришел я - и отнял ее..." Но закончился седьмой год, а Александра все не было. Нет, он не мог так рисковать ради какого-то урока. Ведь, если верить его словам, то два года - гарантийный срок действия препарата. Разумеется, он мог и обмануть меня, с него станется, и, тем не менее, на седьмую годовщину я устроил грандиозный пир, нализался до чертиков, а утром проснулся с раскалывающейся головой и тяжелым, будто набитым камнями, желудком. И все равно я был счастлив. Такая мелочь, как жестокое похмелье, не могла омрачить моей радости. А на пятом месяце восьмого года у меня начал пробуждаться Дар. Первым его проявлением был слабый телекинез. Как-то раз, за послеобеденным десертом я уронил пирожное, но успел подхватить его прежде, чем оно упало мне на колени. И тогда мне почудилось, что на мгновение оно зависло в воздухе. Я принялся экспериментировать и убедился, что в самом деле могу усилием воли передвигать на небольшие расстояния легкие предметы. Правда, уже через десять минут у меня зверски разболелась голова, и я вынужден был прекратить свои опыты. Но я все равно был на седьмом небе от счастья - мой Дар возвращался к жизни. В тот день я снова напился в стельку. Постепенно я обретал и некоторые другие утраченные способности, хоть и в очень ослабленной форме. Я мог слегка обострять свое зрение (но лишь на пару минут), чувствовал близость живых существ (зверей в лесу, когда выходил на охоту), заставлял загораться легко воспламеняемые материалы... Словом, восьмой год был для меня полон приятных сюрпризов. Зато девятый год стал годом разочарований. Я застопорился на примитивных приемах из арсенала фокусника- недоучки. Дальше дело не шло, ничего более серьезного у меня не получалось. Да и эти дешевые штучки давались мне потом и кровью, вызывая головную боль, общую слабость, сонливость, иногда даже - тошноту и рвоту. А порой, сверх меры переусердствовав, я терял сознание. И со временем ситуация нисколько не менялась к лучшему. Способность в и д е т ь Формирующие я обрел еще на десятом месяце восьмого года, но был достаточно благоразумен, чтобы не бросаться с головой в омут. Если от одного лишь в з г л я д а на Формирующие у меня раскалывалась голова, то ни о каком контакте с ними и речи быть не могло. Пять лет, проведенных во власти маньяка- садиста, научили меня быть терпеливым. Однако любому человеческому терпению рано или поздно приходит конец. Моего хватило ровно на год. На исходе девятого года я не выдержал и в отчаянии ухватился за ближайшую Формирующую... Лучше бы я ухватился за оголенный провод высоковольтной линии. Меня так долбануло, что я до сих пор удивляюсь, как мне удалось выжить. Я провалялся в полной отключке не менее полусуток, да и потом целую неделю почти не вставал с постели. А когда немного оклемался и стал здраво соображать, то понял, наконец, что со мной приключилось. Удивительно, что эта мысль не приходила мне в голову раньше! Меня поразил редкий недуг, известный, как анемия сакри, а в просторечии именуемый повреждением Дара. Эта болезнь не была смертельной и не была неизлечимой, вот только беда в том, что единственным средством лечения анемии сакри было время. Поврежденный Дар восстанавливался сам по себе в течение пяти - десяти лет, а в особо тяжелых случаях требовалось лет пятнадцать, а то и двадцать. Механизм повреждения Дара оставался загадкой для Властелинов (оно, с одной стороны, и хорошо - иначе бы многие принялись штамповать соответствующие заклинания). В большинстве случаев этот недуг был результатом необдуманных и чересчур интенсивных манипуляций силами, но иногда поражал и без всяких видимых причин. Впрочем, со мной все было предельно ясно: мой Дар повредила та гадость, которую Александр на протяжении пяти лет регулярно вкалывал мне. И я боялся, что у меня случай из разряда особо тяжелых. Похоже, моего полного излечения придется ждать все двадцать лет. А может, и двадцать пять. Тогда я предпочитал не думать, что Александр предвидел такой результат. Позже, когда я осмелился думать об этом, то пришел к успокоительному выводу, что все равно он не стал бы так рисковать. Вряд ли у него было достаточное количество подопытных, чтобы получить статистическое подтверждение возникновения анемии сакри. Тем более что он, давая мне двухгодичную дозу своего зелья, для подстраховки делал это ежегодно. Следовательно, не был уверен в устойчивости действия препарата на протяжении всех двух лет. Итак, вопреки первым радужным надеждам и мечтам о скором возвращении к родным, мое заточение грозило затянуться надолго. Правда, я подсчитал, что даже при самом неблагоприятном исходе мой Дар восстановится максимум через год по времени Основного Потока. Но это мало утешило меня - ведь по моим биологическим часам мне перевалит за пятьдесят, и я буду выглядеть, как пятидесятилетний простой смертный. С горя я снова напился. А на утро твердо постановил вести в дальнейшем исключительно здоровый образ жизни - не пить, не курить, не обжираться до колик в животе, регулярно заниматься спортом. С курением, впрочем, я завязал еще в первый год - без общения с Формирующими я не испытывал потребности в никотине. Да и вообще, здоровье у меня было отменное, а вдобавок Александр сделал мне кучу прививок, чтобы я раньше времени не загнулся от какой-нибудь болячки. На самый крайний случай в доме имелась полностью укомплектованная аптечка неотложной помощи, снятая с какого-то космического корабля. Так что у меня были все шансы дожить и до пятидесяти, и до шестидесяти лет без помощи Формирующих. Правда, если мое выздоровление затянется на такой длительный срок, съестных припасов мне явно не хватит - но это не беда. В лесу водится полно дичи, а на деревьях и кустарниках растут вкусные и сочные плоды. Как-нибудь перебьюсь, лишь бы хватило соли и специй. А также кофе. Я произвел ревизию продовольствия и подсчитал, что соли и специй хватит с лихвой, зато кофе, если я и дальше буду пить его по три чашки в день, закончится через семнадцать лет. Поэтому я решил сократить дневную норму до двух чашек. Теперь я мог смотреть в будущее хоть и без особого оптимизма, но с надеждой на лучшее. * * * Итак, шел двенадцатый год моего пребывания в этом необитаемом мире. С того дня, как я понял, что мой Дар поврежден, прошло чуть больше двух с половиной лет. Время не летело быстрокрылой птицей, как мне хотелось бы, но и не ползло, подобно хромой улитке, чего я боялся. Оно просто шло - своим чередом. Каждый день я выпивал по две чашки кофе и два-три раза в неделю ходил на охоту - пока что для развлечения, а не по необходимости. Иногда, разнообразия ради, я заменял охоту рыбной ловлей - что тоже было приятно. И, добавлю, вкусно - в озере водилась изумительная рыба. Кроме того, я всерьез увлекся рисованием - не рискну назвать это живописью. Подобные творческие порывы находили на меня и раньше, еще до роковой встречи с Александром, но я стыдливо скрывал от всех свое увлечение и никому не показывал своих рисунков - боялся критики, а еще больше боялся льстивых и неискренних похвал. Наверное, меня подавлял талант Пенелопы. Я с самого детства тесно общался с ней и с Дианой, и, как мне теперь кажется, они невольно внушили мне комплекс неполноценности. Я испытывал чуть ли не панический страх перед точными науками, прекрасно понимая, что мне не дано сравниться с Дианой. Я боялся взять в руки рисовальный карандаш или кисть, с содроганием представляя, каким смешным буду выглядеть на фоне Пенелопы. А напрасно. Мои рисунки, сделанные уже здесь, в течение первых семи лет, были далеко не шедеврами, но и не были они бездарной мазней. Придя к такому выводу, а также избавившись от кошмара ежегодных визитов Александра, я буквально наводнил дом рисунками. Работал я пока что с карандашом и бумагой, но в теории уже изучал технику живописи красками - благо в библиотеке нашлась парочка подходящих книг. К десятилетнему юбилею я устроил собственную выставку - для самого себя, разумеется, ибо других посетителей, увы, не предвиделось. Я отобрал полсотни самых, на мой взгляд, удачных рисунков и развесил их в холле. Затем целый вечер ходил вдоль стен с бокалом вина в руке и, изображая из себя придирчивого критика, рассматривал свои собственные творения. На всех без исключения рисунках были изображены люди. Я рисовал только людей - знакомых, друзей, родственников, имелась даже парочка Кевинов. Но больше всего было портретов Софи... И странное ведь дело: я общался с ней не более четверти часа, а воспоминания о ней по сей день оставались такими яркими, такими сильными, такими живыми, что, закрыв глаза, я мог представить ее лицо вплоть до мельчайшей черточки. Я помнил, какие душистые у нее волосы, какая нежная и бархатистая кожа, какие сладкие губы... Влюбившись в Софи с первого взгляда, я не смог забыть и разлюбить ее даже за десять лет разлуки. Возможно, именно мысль о ней была тем спасательным кругом, который не позволил моему рассудку кануть в пучину безумия. Я должен был уцелеть, вернуться, вырвать ее из мерзких лап Александра и сказать ей три простых слова, которые не успел и не осмелился произнести в тот вечер: "Я люблю тебя..." Отметив таким образом десятую годовщину, я решил, что пришло время испробовать свои силы в настоящей живописи. Благо все необходимое, кроме чистого холста, в доме имелось - небось, Александр тоже пытался писать картины (каких он достиг успехов, я так и не узнал). А проблема холста решилась очень просто: когда я здесь поселился, в библиотеке, на самом видном месте висел портрет бравого гроссмейстера рыцарского ордена Святого Духа (если вы не знаете, то объясню, что Александр когда-то и был этим самым гроссмейстером). В первую же неделю я снял портрет со стены и спрятал его подальше в чулан. Трудно сказать, почему я не сжег его; может быть, уже тогда предвидел, что мне понадобится холст - а холст был хорош. Не стану утомлять вас подробным описанием моих мытарств, скажу лишь, что над первой в своей жизни настоящей картиной я работал больше двух лет. Трижды мне приходилось начинать все сначала, но я не отчаивался. В конце концов, мое упорство было вознаграждено, и портрет получился на славу. Портрет Софи - я изобразил ее в полный рост, одетую в церемониальный наряд принцессы из Дома Света. Я уже мечтал о том, как представлю ее отцу в качестве своей жены. А про Мориса я предпочитал не думать, чтобы не портить красивую мечту суровыми реалиями жизни. И вообще, в моем положении было бы верхом нелепости строить планы соблазнения жены моего друга... Когда краски окончательно высохли, я повесил портрет Софи в библиотеке, на самом видном месте - там, где когда-то висел портрет Александра. Моя первая картина мне очень нравилась, и я мог часами сидеть в кресле, любуясь ею. Впрочем, любовался я все-таки Софи - она получилась у меня, как живая. Закончив портрет, я несколько месяцев отдыхал и гнал прочь любые мысли о следующей столь же масштабной работе. Во-первых, я истратил почти все краски, да и другой картины, чтобы использовать ее холст, в доме, увы, не было. Во-вторых же, я был искренне убежден, что не смогу создать ничего более прекрасного и совершенного, чем портрет Софи. Короче, у меня назревал творческий кризис. Без сомнения, так или иначе я бы разрешил его - но тут привычный ритм моей жизни был неожиданно нарушен... Однажды днем, когда я собирался на охоту, с ясного неба послышался знакомый шум. До боли знакомый. И до дрожи. Тот самый шум, которого я надеялся больше никогда не услышать. Сердце мое упало. А сам я упал на колени подле охотничьего снаряжения и едва не разрыдался от отчаяния. Это конец, думал я. Вот, значит, обещанный Александром урок! Жестокий урок... Я взял лазерное ружье, затем отбросил его в сторону, достал обрез, бьющий не так прицельно, зато короткий, и вышел на крыльцо. На лужайку перед домом, на свое обычное место, садился тот же самый проклятый корабль. Когда он совершил посадку, я, сжимая в руке обрез, направился к нему. Я твердо решил, что больше не позволю Александру измываться надо мной. Сейчас он выйдет, я выстрелю в него (конечно же, вреда ему не причиню, но попытка не пытка), после чего выстрелю в себя - вот зачем я взял не ружье, а обрез... Прощай, Софи. Теперь уж прощай навсегда. Жаль, что все так получилось. Я не успел сказать, что люблю тебя, и ты никогда об этом не узнаешь. Еще раз прощай... Прощайте, мама и папа. Прощайте, Дэйра и Радка. Прощайте Диана и Пенелопа, Колин и Бренда, Мел и Бриан, дядя Артур и тетя Дана, дед Янус и Юнона, Шон и Ди... Прощайте все, мои друзья, родные и близкие. Знайте, что я всех вас люблю. Даже придурка Кевина. Люк отворился, трап соскользнул вниз, и на верхней ступеньке, вместо грозного силуэта Александра, появилась стройная, изящная женская фигура. Я сразу узнал ее и от неожиданности выронил обрез. Я не поверил своим глазам... А потом поверил. И бросился к ней, на ходу выкрикивая ее имя... А потом понял, что ошибся. Я был прав, когда не верил своим глазам. Это была не Юнона... Глава 9. ДЖЕННИФЕР. В ПЛЕНУ У ОТЦА Александр взял спеленатого младенца из рук Джулии и сказал мне: - Ты плохая дочь, Дженнифер, и будешь плохой матерью. Я сам воспитаю мальчика. Он станет настоящим мужчиной. И унес моего малыша... * * * В чем-то Александр прав - я действительно плохая дочь. Да и как я могла стать хорошей дочерью, если человек, которого я двадцать пять лет считала своим отцом, был грубым, эгоистичным скотом, а мой настоящий отец оказался и того хуже. Еще до встречи с Александром я знала, что он негодяй, и презирала его, хотя Кевин и остальные просили меня не ожесточаться: мол, какой ни есть, а он все же мой отец. Легко им говорить! А мне каково? Я вовсе не великодушна, я очень злопамятна и не умею прощать. За Александром водилось много грехов, о которых я знала и не знала, слышала мельком и догадывалась, подозревала и чувствовала, что здесь не обошлось без него. Возможно, я многое бы ему простила. Однако было три вещи, которых я простить не могла. Я не могла простить ему, что он соблазнил, а затем бросил мою мать. Не могла простить, что он похитил меня у этих милых людей, которые дали мне то, чего я прежде была лишена, - настоящую семью. И, наконец, самое главное: я не могла простить ему, что он мой отец... Я понятия не имею, как Александр провернул мое похищение, а расспрашивать его я не стала. Сама я помню лишь, что дверь внезапно распахнулась, в комнату ворвался тесть Софи, сбил с ног Колина, оказавшегося на его пути, грубо схватил меня - а потом была тьма. Очевидно, Франсуа де Бельфор был сообщником Александра, но это не объясняет, как ему удалось скрыться. Вполне возможно, что в это же самое время Александр организовал какой-то отвлекающий маневр, к примеру, нападение извне, и в возникшей суматохе Бельфор-старший незаметно ускользнул, прихватив с собой меня. Я очнулась в огромном особняке в горах у быстрой реки. Там я прожила два с половиной месяца. Вместе со мной жил Александр, а еще пожилая чета слуг, говоривших на незнакомом мне языке, который я так и не удосужилась выучить. Александр пытался наладить со мной отношения, однако я не хотела ни видеть его, ни слышать, ни тем более - говорить с ним. Теперь я сожалею, что была такой бескомпромиссной. Мне следовало бы, немного поупорствовав, смягчиться, вести себя пай-девочкой, называть Александра отцом... Впрочем, я сомневаюсь, что смогла бы одурачить его. Из меня никудышная актриса. Дважды я пыталась бежать, но мне не удавалось добраться до ближайшего людского поселения. Возможно, таковых вообще не было; возможно, та планета была необитаема. Оба раза Александр находил меня и возвращал обратно. Потом он исчез почти на три недели. А вернувшись, забрал меня с собой. Больше я не видела ни того особняка, ни тех пожилых слуг, говоривших на незнакомом языке. Моим следующим узилищем стала вилла на берегу моря. Дом был большой и новый, лишь недавно построенный, а эта планета, по- видимому, тоже была необитаема. На вилле нас ждали четверо слуг и молоденькая женщина-доктор, гинеколог по специальности. Все они говорили по-итальянски, но на каком-то странном диалекте, который, впрочем, я без труда понимала. Оказывается, Александр нанял их еще три месяца назад для ухода за своей беременной дочерью - то есть, за мной. Поначалу я была в недоумении, но затем сообразила, что, наверное, это был мир с быстрым течением времени. Возможно, с очень быстрым. Вскоре я подружилась с Джулией - так звали женщину-доктора. Она была родом из мира, похожего на мой, только там было начало XXI века. Окончив университет, Джулия долго не могла найти постоянной работы и с радостью приняла предложение Александра, который не поскупился ни на обещания, ни на аванс. Она, конечно, подозревала, что дело тут нечисто, но согласилась, поскольку ей очень нужны были деньги. Я боялась, что Джулия еще горько пожалеет о своем опрометчивом поступке. (Впрочем, надежда, что для нее и для слуг все обойдется благополучно, была. По крайней мере, Александр не демонстрировал перед ними своих способностей, а когда отлучался, то не исчезал просто так, а использовал космический катер, который и Джулия, и слуги считали очень навороченным самолетом на воздушных подушках. Но, может быть, он просто не хотел их пугать...) Александр, кстати, еще не оставлял надежды склонить меня на свою сторону. Теперь он сменил тактику и уже не пытался предстать передо мной в наилучшем свете, а принялся обливать грязью всех членов нашей семьи за исключением Юноны. Это, пожалуй, была единственная положительная черта, которую я у него обнаружила - он считал свою мать святой. Зато с остальными Александр не церемонился. Он поведал мне свою версию гибели Харальда, представив Артура этаким коварным злодеем, убийцей невинных младенцев. Рассказал о кровосмесительной связи Брендона и Бренды и о продолжающемся по сей день романе Артура со своей родной теткой Дианой. Он обвинил Эрика в уничтожении целой планеты и в вероломном убийстве принца Ладислава, пытавшегося воспрепятствовать исполнению этого чудовищного замысла. Я услышала о преступлениях Джо и о том, что он якобы действовал в сговоре с Артуром, Брендоном и Амадисом. Досталось также и Кевину, которого Александр уличил в стремлении поработить мой родной мир... Короче, он так нагло и бессовестно искажал факты, что у меня не было ни сил, ни желания возражать ему. Я просто убегала от него, а когда он запирался со мной в комнате, я зажимала ладонями уши и во весь голос распевала всякие дурацкие песенки, лишь бы не слышать его. В конце концов, Александр сдался и оставил меня в покое. Он исчезал на несколько дней, затем появлялся вновь, чтобы справиться о моем самочувствии и узнать, сколько времени осталось до родов, затем снова исчезал. Пожалуй, пока это было главной обязанностью Джулии - как можно точнее знать, когда я рожу ребенка. Зачем - она не понимала. Я тоже не понимала, и меня терзали дурные предчувствия. Вряд ли это понадобилось ему для проведения астрологических расчетов. Хотя он явно что-то подсчитывал, постоянно прикидывал в уме - я видела это по выражению его лица. А однажды я расслышала, как он пробормотал себе под нос: "Так, разница в двадцать три дня. Отлично..." Что за разница? Почему отлично?.. Когда до родов оставалось шесть дней, Александр забрал меня из этого мира. Правда, ненадолго. Он сказал Джулии и слугам, что я захотела немного прокатиться на самолете, посадил меня в свой космический катер, запер в пассажирской каюте и взлетел. Где-то в стратосфере он вошел в Тоннель (теперь я не называю это гиперпространством), потом вышел из него в глубоком космосе (я видела все в иллюминатор), пробыл там минут пять, потом снова вошел в Тоннель - и мы вернулись обратно. Джулия и слуги были в панике. Особенно сильно волновалась Джулия - оказывается, мы отсутствовали полных одиннадцать дней, и по всем ее расчетам я уже должна была родить. Александр велел слугам не суетиться и немедленно приступить к исполнению своих обязанностей, а в ответ на недоуменные расспросы Джулии грубо отрезал, что она ошиблась в сроках. Причем так грубо и бесцеремонно, что у нее пропала всякая охота возражать ему. После чего сел в катер и снова улетел, пообещав к родам вернуться. А Джулия отвела меня в свой кабинет, где была установлена самая передовая (по меркам ее мира) диагностическая аппаратура, и провела дополнительное обследование. Результат оказался тот же - шесть дней. Она была так потрясена, словно на голову ей свалился метеорит. И тогда я решилась рассказать ей всю правду. А начала с того, что она видит в ночном небе незнакомые созвездия вовсе не потому, что мы находимся в Южном полушарии, на острове, принадлежащем чудаку- миллиардеру... Джулия мне поверила. Конечно, не во всем и не сразу, но в главном - да. Я предложила более приемлемое для нее объяснение нарушения сроков моей беременности, нежели ошибка, допущенная ею вследствие профессиональной некомпетентности. Это же объясняло и много разных мелочей - как, например, то, почему ей каждую неделю приходилось переводить свои наручные часы на восемь минут вперед. Ход всех остальных часов в доме, включая компьютерные, Александр, видимо, согласовал с длительностью здешних суток. Под предлогом того, что пора обедать, я прервала наш разговор, давая Джулии время над всем поразмыслить. За обедом она почти ничего не съела, пребывая в глубокой задумчивости. Я могла понять ее состояние - ведь не так давно я тоже пережила подобный шок, когда в одночасье были опровергнуты все мои прежние представления о мироздании. После обеда мы вновь остались наедине, и Джулия растерянно сказала: - Знаешь, все это как-то в голове не вкладывается. Тридцать второй век, межзвездные перелеты, освоенная человечеством Галактика... и могущественные колдуны. И множественность миров. Разные эпохи, различные исторические линии, разница в течении времени... Кстати, о времени. Твой отец явно подгоняет рождение мальчика к определенному сроку. Я уже давно знала, что у меня будет сын. До того, как Александр похитил меня, я не хотела знать это заранее, хотела, чтобы это стало сюрпризом. Но теперь я не желала никаких сюрпризов. Теперь я знала, что у меня будет сын, и решила назвать его Кевином - пусть и вопреки правилу не давать новорожденным имен здравствующих родственников. - Мне тоже так кажется, - ответила я Джулии. - Но я не понимаю, зачем. Что он задумал? - Может, собирается подменить ребенка? - предположила Джулия. - Уже наметил приемных родителей, устроил так, чтобы оба мальчика родились одновременно, а потом поменяет их местами - и никто ничего не заподозрит. - О Боже! - в ужасе прошептала я. Предположение Джулии показалось мне более, чем вероятным. - Что же делать? Что же делать?.. Джулия беспомощно пожала плечами: - Даже не знаю, что тебе посоветовать. На заступничество слуг нам рассчитывать нечего. Это невежественные калабрийские крестьяне. Они боготворят твоего отца и подчиняются ему во всем, потому что он регулярно платит им наличными. А твоему рассказу они не поверят. Они просто не поймут тебя. - Все равно они бы не помогли, - с горечью сказала я. - Ты не представляешь, на что способен Александр. Мы надолго замолчали. Я еле сдерживалась, чтобы не зарыдать от осознания собственного бессилия. Господи, ну почему это происходит со мной?! Чем я Тебя прогневила? Своим неверием в Тебя? Но ведь в мире так много атеистов, что Ты просто не сможешь их всех покарать... - Послушай, Дженни, - отозвалась, наконец, Джулия. - Если тот самолет на самом деле звездолет, почему ты ни разу не пыталась захватить его, пока твой отец спал, и улететь отсюда? - А куда я могла улететь? Это же совсем другой мир. Наши корабли пока не могут пересекать границы миров. Кевин уже много лет бьется над этой проблемой, но еще не нашел ее решения. - Но ведь твой отец смог... - Вот именно. Это о н может, а не двигатель его корабля. Александр просто перемещает катер из мира в мир, пользуясь своими способностями. А я такими способностями не обладаю. Мой Дар еще не пробужден. Бренда только готовила меня к этому, но закончить не успела. - А если попробовать самостоятельно пробудить его? - Я пробовала, и не раз. Вспоминала все, что говорила мне Бренда, делала все, как она описывала, но тщетно. Не знаю, в чем тут дело. Может быть, в скорости течения времени, а может, еще в чем-то. Однако результат налицо - у меня ничего не получилось. Джулия вздохнула: - Жаль, что ты раньше не доверилась мне. Я бы все-таки уговорила тебя захватить звездолет. Мы бы с тобой улетели куда-нибудь подальше, нашли бы пригодную для жизни планету и спрятались бы там от твоего отца. А со временем что-нибудь да придумали бы. Я грустно усмехнулась: - Спасибо, Джули, ты хорошая подруга. Но ты наивная оптимистка. Во-первых, я не умею водить корабли - но даже не это главное. Нам не удалось бы скрыться от Александра, он мигом нашел бы нас. - Я сделала паузу, затем добавила: - И, пожалуйста, впредь не называй Александра моим отцом. У меня нет отца. У меня есть Кевин - он мне и за отца, и за брата, и за мужа. Я родила Кевина-младшего точно в срок. Роды прошли легко, без осложнений. Джулия была права, когда говорила, что, несмотря на некоторую хрупкость моей фигуры, я просто создана для материнства. Мне даже было не очень больно... Настоящая боль пришла чуть позже, когда у меня отняли сына. Александр взял спеленатого младенца из рук Джулии и сказал мне: - Ты плохая дочь, Дженнифер, и будешь плохой матерью. Я сам воспитаю мальчика. Он станет настоящим мужчиной. И унес моего малыша. Больше я его не видела. А у меня началась истерика. Я плакала, умоляла, угрожала, проклинала Александра на чем свет стоит. Тогда Джулия уколола мне какой-то транквилизатор, и я забылась в тревожном сне... Когда я проснулась, заботливая Джулия сидела на стуле возле моей постели. Увидев, что я раскрыла глаза, она тут же трижды нажала кнопку звонка у изголовья кровати - условный знак экономке принести завтрак в комнату. Я собиралась сказать, что не хочу есть, но не сказала. Мне было безразлично. - Где мой сын? - вместо этого спросила я. - Александр забрал его и улетел, - виновато ответила Джулия. - Прости, но я ничего не могла поделать. Он сказал, что вернется не скоро. Почему-то я не смогла даже заплакать. Внутри меня как будто образовалась какая-то пустота, которая поглощала все мое горе, всю скорбь, все отчаяние, всю безысходность. Жизнь казалась мне бесцельной и бессмысленной, но я была далека от мыслей о самоубийстве. Этот выход был не для меня. - Я дала тебе антидепрессантов, - сказала Джулия, поняв, что со мной происходит. - И буду давать впредь, чтобы ты не натворила глупостей. Сейчас ты не в себе от пережитого и способна на необдуманные поступки. Но ты должна понять, что тебе есть для чего жить. У тебя есть сын, которого отняли, и теперь у тебя есть цель - вернуть его обратно. - Но как? Как я верну Кевина? - Пока не знаю, но обязательно придумаю. Мы вместе придумаем... - Джулия покачала головой. - Ах, Дженни, Дженни! Почему ты раньше не рассказала мне обо всем? Я с самого начала видела, что у тебя с Александром натянутые отношения, но разве могла я подумать, что это так серьезно!.. Наш разговор прервала экономка, принесшая завтрак, к которому я почти не притронулась. Глава 10. АРТУР. К ВОПРОСУ О КОШКАХ Я не спеша шел по длинному светлому коридору недавно построенного главного лабораторного корпуса Института пространства и времени Фонда Макартура. Немногочисленные встречные вежливо здоровались со мной, поглядывая на меня с вполне понятным любопытством. Лет шесть назад Кевин, чтобы хоть как-то объяснить происхождение своего немалого капитала, инспирировал утечку информации из "достоверных источников", будто бы он - сын ушедшего на покой космического пирата. А я, стало быть, и есть тот самый ушедший на покой космический пират. Ай да Кевин! Ай да шутник!.. Шел четвертый день моего легального пребывания на Терре-де- Астурии. Это была единственная возможность познакомиться с родными и близкими моей невестки, поскольку они даже не подозревали о наших действительных способностях - Кевин с Анхелой не видели смысла посвящать их в эту тайну. Тут я был полностью согласен с ними. Во избежание недоумения и всяческих кривотолков, мне пришлось принять облик моложавого шестидесятилетнего мужчины. Не скажу, что я был в восторге от этого. Хотя мой столетний юбилей был уже не за горами, я еще не чувствовал себя достаточно старым для такого почтенного облика. Мне было несколько неуютно. Кроме Анхелы и, возможно, ее брата Рика, больше никто на Астурии не знал, что я король, однако принимали меня почти что с королевскими почестями и называли не иначе, как "дон Артуро", причем в устах многих телекомментаторов приставка "дон" звучала весьма многозначительно. Я не обижался на журналистов, что они вот так с ходу причислили меня к "донам" преступного мира. Это была не их вина, это Кевин постарался. Семья невестки мне в целом понравилась. Правда, поначалу меня беспокоило, что бывший муж Анхелы, ее кузен и отставной монарх, полный кретин и, к тому же, сумасшедший. Затем я успокоился, когда узнал, что умственная неполноценность была унаследована им по линии его матери, с которой у Анхелы нет кровного родства. Так что за плохую наследственность переживать не приходилось. По совету Кевина я был предельно осторожен с Риком, братом Анхелы. Этот хитрый лис, благодаря своей природной проницательности и редкому дару делать правильные выводы из минимума информации, сумел проникнуть в тайну финансовой империи Кевина и разгадать его наполеоновские планы. С таким человеком в самом деле нужно было держать ухо востро. Также Кевин советовал мне остерегаться профессора Альбы, видного астурийского биолога, которого чрезвычайно заинтересовала наша генетическая аномалия, ответственная за паранормальные способности и именуемая нами Даром. Он же называл ее j-аномалией - в честь Дженнифер - и последние полгода активно изучал ее свойства. Кевин не сомневался, что он захочет обзавестись и моими образцами ДНК. Но оказалось, что как раз к моему приезду Фернандо Альба серьезно заболел, и сейчас ему было не до наших j-аномалий... Я остановился возле двери с двумя табличками. Первая из них, строго академическая, гласила: ОТДЕЛ СТОХАСТИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ. Вторая была явно самопальная, состряпанная в спешке: "Л а б о р а т о р и я п р и к л а д н о г о с а д и з м а . К и с к и Ш р е д и н г е р а - Л е й н с т е р а". - Профессор Лейнстер должен быть здесь, - сказал мне мой гид, юный кабальеро дон Хесус де Лос Трес Монтаньос. Я точно знал, что Колин здесь, поэтому поблагодарил юношу за заботу и предложил ему идти по своим делам. Исполненный служебного рвения дон Хесус изъявил готовность дождаться меня в вестибюле, однако я не допускающим возражений тоном ответил, что собираюсь задержаться надолго. Дон Хесус тут же стушевался. Все-таки в репутации "крестного отца" есть свои преимущества. На мой звонок дверь открыл сам профессор Лейнстер. - Ну, наконец-то! - произнес он, жестом приглашая меня войти. - Все-таки соизволил проявить свой высочайший интерес к моей скромной деятельности. А я уж и не смел надеяться. Я подчистую проигнорировал иронический выпад Колина. Если всерьез воспринимать его тщеславие, замаскированное под самоуничижение, то так недолго и нервный тик заработать. Когда в первый же день моего официального визита на Астурию я не бросился стремглав осматривать его любимое детище, Институт пространства и времени, Колин был не просто шокирован - он поверить в это не мог. Он был искренне убежден, что занятие наукой и, в особенности, физикой - единственное стоящее дело, ученые - единственные счастливые люди на всем белом свете, а все остальные, кто не посвятил себя науке, чувствуют себя несчастными и ущербными и черной завистью завидуют ученым. Мы миновали пустую приемную (или как там она у них называется) и вошли в такой же пустой кабинет. - Присаживайся, - сказал Колин, указывая на кресло возле невысокого столика с пепельницей, початой пачкой сигарет, какой-то книгой и компактным кофейным автоматом. - У нас еще есть несколько минут, пока маринуются кошки. Затем мы посмотрим на них, а после прошвырнемся по институту. Только не говори, что у тебя времени в обрез. - Не буду, - пообещал я. - Времени у меня навалом. - Вот и чудненько, - Колин потер руки в предвкушении увлекательной экскурсии. Он обожал все показывать и обо всем рассказывать; ему нравилось всех учить. Я вовсе не отрицаю, что это хорошая черта; говорят, Колин хороший педагог - но его беда в том, что он рвется учить всех подряд, а не только тех, кто этого хочет. - Кофе выпьешь? - С удовольствием. Колин ткнул всего одну кнопку, и автомат тотчас выдал две чашки горячего и ароматного черного кофе. - У нас с тобой, насколько я помню, схожие вкусы, - объяснил он, сажаясь в соседнее кресло. - Поэтому я и не перенастраивал автомат. Кофе действительно был как раз на мой вкус. Я сделал пару глотков, закурил и мельком взглянул на лежавшую рядом с пепельницей книгу. С некоторым удивлением я обнаружил, что это не научная монография, а хрестоматийный сборник англо-американской космической фантастики конца XX - начала XXI веков. - Ну и ну, - сказал я. - Вот уж не думал, что ты этим интересуешься. - Это Кевин дал почитать, - ответил Колин. - Сказал, что будет забавно. - И как? - Я действительно позабавился. - Он прыснул смехом. - Американцы того времени были страшные снобы и идеалисты. Считали, что только они единственные сумеют заселить Галактику, а остальные народы либо перебьют друг друга, либо погибнут вместе с умирающей Землей. Я тоже улыбнулся и кивнул. В настоящее время демографическая ситуация в Галактике была такова, что свыше половины всего человечества представляли три этнические группы - китайцы, славяне и испанцы. И это было логическим следствием социально-экономической обстановки, сложившейся на Земле в канун массового освоения Галактики. Из всех больших наций американцы были самой благополучной в плане уровня жизни. Они неизменно лидировали в области и с с л е д о в а н и я космоса, но в плане о с в о е н и я дела у них шли очень туго. К звездам рвались преимущественно лишь ученые и искатели приключений (да еще неудачники - но неудачники и в Африке неудачники), а основная же масса американцев предпочитала оставаться на Земле - как говорится, от добра добра не ищут. Китай же, государство экономически мощное, но хронически страдавшее от перенаселения, сразу вышел в лидеры по освоению пригодных для жизни планет и неизменно лидировал на протяжении всего периода, названного впоследствии Эпохой Освоения. Славянские страны с общей численностью населения около миллиарда страдали не столько от тесноты, сколько от невысокого (по сравнению с Западной Европой и Северной Америкой) благополучия своих граждан. Славяне устремились к звездам в поисках лучшей жизни. Они считали, что эту самую лучшую жизнь легче будет построить на новом месте, нежели перестраивать ее на старом. И, как ни странно, оказались правы. Далеко не последнюю роль в столь бурном заселении славянами Галактики сыграла одна интересная особенность национального характера русских, наибольшего из славянских народов: экспансия была для них не средством достижения какой-то конкретной цели, а скорее самоцелью, естественной приемлемой формой существования, развития и самоутверждения нации. Что же касается Северной Америки и Западной Европы, то для них освоение Галактики было больше вопросом экономическим, чем социальным или демографическим. На пригодных для жизни планетах американские и европейские компании создавали предприятия по переработке полезных ископаемых, поскольку недра Материнской Земли уже исчерпывали себя, а в качестве рабочей силы привлекали в основном выходцев из Северной Африки и Латинской Америки. Именно благодаря североамериканским компаниям испанцы (в большинстве своем - потомки латиноамериканцев) стали третьей по численности этнической группой в Галактике, а испанский язык - вторым по распространенности (поскольку славяне говорят на разных, хоть и очень похожих языках). И как раз благодаря испанским планетам, в экономике которых по сей день немалое влияние имеет североамериканский капитал, английский язык по употреблению в деловой и научной сферах занимает высокое третье место - что далеко несоразмерно общей численности англоязычного населения Галактики. Впрочем, к Астурии это не относится. Она населена потомками выходцев из собственно Испании, в качестве иностранного здесь изучают только китайский, и если заговорить с первым встречным по- английски, то в девяти случаях из десяти он даже не поймет, на каком языке к нему обратились. А поскольку очень многие англичане (не совсем точное, но распространенное в Галактике название англофонов) до сих пор не избавились от снобизма своих предков и знать не хотят другого языка, кроме английского, то, попадая на планеты, вроде Астурии, они оказываются в положении глухонемых. Я вспомнил рассказ Анхелы, как страдала здесь бедняжка Дженнифер, пытаясь объясняться с окружающими то на своем исковерканном английском, то на сицилийском диалекте итальянского языка... Я непроизвольно вздохнул. Бедная Дженнифер с еще не родившимся ребенком! Бедный Эрик! И Морис - мой таинственный внук... Где вы все? Что с вами?.. - Почему ты так помрачнел? - спросил Колин, закуривая сигарету. - Думаю о наших детях, - сказал я. - И все больше боюсь, что Александр не клюнул на нашу хитрость. Эрика-то по-прежнему нет. Колин нахмурился и сделал несколько затяжек подряд. - Не спеши с выводами, Артур. - (Я так и не понял, кого он хотел ободрить, себя или меня, но это получилось у него неубедительно.) - Прошло только полтора месяца, а почем нам знать, как быстро бежит там время и как долго выветривается эта отрава. Что же до хитрости, я уверен, что Александр на нее клюнул. Если даже Янус не сумел раскусить наш блеф, то где уж там Александру. - А вдруг он ничего не пронюхал? - Пронюхал, пронюхал, можешь не беспокоиться. Я хорошо знаю Юнону. В некотором смысле - гораздо лучше, чем ты, поскольку я объективен к ней. Без сомнений, она сразу предупредила Александра о ловушке. Юнона осуждает его, но она не может желать ему смерти. Предупредить об опасности - это ее долг как матери. Наручные часы Колина коротко пропищали. - Пора, - сказал он, вставая с кресла. - Пойдем, посмотришь на моих кошек. Я тоже поднялся. - Кстати, в чем суть твоего эксперимента? - А разве девочки тебе ничего не рассказывали? - удивился Колин. - Рассказывали, только в общих чертах. Говорили, что ты повторяешь классический опыт Шредингера с кошками, но вместо ожидаемого статистического разброса, получаешь строгую закономерность. Остальное они советовали посмотреть своими глазами. Колин кивнул: - Да уж, действительно есть на что посмотреть. Правда, одно маленькое уточнение: Шредингер никогда и нигде не проводил опытов с кошками. Он предложил это, как м ы с л е н н ы й эксперимент для демонстрации некоторых парадоксов квантовой механики... Между прочим, проверь, можешь ли ты у в и д е т ь , что происходит в соседней лаборатории. Мы уже вышли из кабинета и остановились перед массивной раздвижной дверью. Я проверил и сказал: - Нет, не могу. Очень сильная защита. Чтобы заглянуть внутрь, нужно только пробить ее. - Вот то-то же. Я максимально обеспечиваю чистоту эксперимента. Колин нажал кнопку, и створки двери раздвинулись. Мы вошли в просторное, ярко освещенное помещение, которое больше походило не на лабораторию, а на какой-то супермодерный кинозал. Или на центр управления полетами. Почти всю противоположную стену занимал огромный прямоугольный экран, на котором были изображены две плоские диаграммы, составленные из причудливо извивающихся и меняющих толщину синих и красных полос. Обе диаграммы были схожи, но не идентичны. На возвышенности перед экраном (я тут же окрестил ее "сценой") стояли в ряд десять одинаковых предметов, похожих на положенные набок небольшие автоклавы. Перед сценой располагалось шесть или семь рядов кресел с пультами и экранами дисплеев. В настоящий момент в лаборатории находилось лишь два человека - мужчина и женщина. Они вежливо поприветствовали меня, но не проявили к моей персоне чересчур обостренного внимания. Это были не праздные зеваки, а увлеченные своей работой люди. Колин двинулся по проходу между рядами кресел к "сцене". Я последовал за ним. - Сбор экспериментальных данных уже закончен, - говорил он на ходу, видимо, объясняя мне причину малолюдности лаборатории. - Сейчас производятся лишь контрольные опыты, которые еще ни разу не обнаружили отклонений от полученной закономерности. - Колин остановился перед "сценой" и указал на "автоклавы". Мы называем это ящиками Шредингера. Вернее, большими ящиками Шредингера, так как внутри каждого находится еще и малый ящик Шредингера. Проверь, сможешь ли ты з а г л я н у т ь внутрь. - Не могу, - спустя секунду ответил я. - Автоклавы... то есть, ящики защищены сильными чарами. Я не могу заглянуть внутрь, не разрушив их. Я не боялся озадачить своими словами сотрудников Колина, поскольку мы с ним говорили по-валлийски. - Это очень важный момент в мысленном эксперименте Шредингера, - сказал Колин. - В классическом, хрестоматийном варианте он выглядит следующим образом: берется герметичный ящик, куда помещается микроскопическое количество радиоактивного вещества, счетчик и ампула с цианистым калием. Туда же сажают кошку, и ящик закрывается. Количество радиоактивного вещества насколько мало, что в среднем распад хотя бы одного атома случается за довольно длительный промежуток времени. Когда счетчик фиксирует распад атома, срабатывает специальных механизм, ампула с цианистым калием разбивается, и кошка умирает. Смерть кошки, согласись, это макрособытие, но оно порождено микрособытием - распадом атома, поэтому должно подчиняться волновым законам квантовой механики. Следовательно, пока мы не открыли ящик и не посмотрели, жива кошка или нет, ее состояние описывается волновой функцией, частично состоящей из живой кошки, а частично из мертвой. То есть, в данный момент во всех десяти ящиках кошки не живы и не мертвы, а так сказать, живо-мертвы. - Но это же бред! - возразил я. - Кошка не атомное ядро, она может быть или живой, или мертвой. Колин кивнул: - В том-то и дело. На этом примере Шредингер, один из создателей квантовой теории, демонстрировал ее парадоксальность. Наш эксперимент технически более сложен, предложенного Шредингером, но максимально приближен к нему идейно. Мы обеспечиваем надежную изоляцию кошек от внешнего мира: большой ящик защищен мощным силовым полем, а малый ящик внутри него (где, собственно, и находится кошка) вдобавок погружен в стасис - статический Тоннель. Замечу, что это не приводит к мгновенному распаду радиоактивных ядер - ведь Тоннель не динамический. Он полностью предохраняет кошку от любого воздействия извне, и узнать ее состояние, не открыв оба ящика, не представляется возможным ни практически, ни теоретически. Тут мне пришла в голову одна нехорошая мысль. - Послушай, Колин, - сказал я. - Неужели вы в самом деле... - Контроль! - произнесла за моей спиной женщина-ассистент. Колин молча указал на таймер в правом верхнем углу экрана. Он отсчитывал последние десять секунд - с десятыми, сотыми и тысячными. Когда на табло таймера появились нули, прозвучал зуммер, третий слева "автоклав" открылся, и из него на специальную подставку выскользнула прозрачная капсула с пушистой сибирской кошкой внутри. Она повернула голову, пристально поглядела на меня, а затем принялась лениво чесаться. - Живая, - констатировал Колин. Вторая диаграмма исчезла, а первая увеличилась на весь экран. Только тогда я заметил, что синие и красные области не сплошные, а состоят из множества синих и красных точек на белом фоне. Через отметку на вертикальной оси 782,457 протянулась желтая горизонтальная линия. Колин поднялся на "сцену", вынул из прозрачной капсулы кошку, погладил ее и опустил на пол. - Иди погуляй, киса. Только не путайся под ногами. |
|
|||||||||||||||||||