Амнуэль Песах "Люди Кода" -библиотека -Фантастика Российская

Часть первая БЕРЕЙШИТ (В НАЧАЛЕ) То, что называют сейчас историей цивилизации, по моему глубокому убеждению, является лишь очередным сборником мифов. Миф о Создании. Миф о Явлении. Миф об Исходе. Это классика. А сотни легенд и апокрифов, которые легли в основу Кодекса... Я не хочу спорить с историками. В конце концов, моя цель не в том, чтобы кому-то что-то доказать. Я реконструирую факты, а выводы все равно будут разными в зависимости от того, кто, когда и где будет эти факты интерпретировать. Искусство истории - это искусство интерпретации. Время от времени я буду прерывать повествование своими комментариями, если, по моему мнению, это будет необходимо для понимания текста. Можете не читать комментарии, если текст покажется вам самодостаточным. А можете не читать текст, ограничившись только комментариями - я ведь не знаю, чего вы ждете от меня: истины или мифа... * * * Многим кажется странным, что сюжеты пришествий и падений лжепророков известны гораздо лучше, чем события, в результате которых история народа действительно изменялась. По-моему, в этом выверте исторического знания нет ничего странного. Схема прихода лжемессий очевидна, легко поддается анализу и так же просто опровергается. А явление Мессии оказалось противоречивым по форме и трудно анализируемым по содержанию, в описаниях этого события так много апокрифов, что отделить правду от заблуждений невозможно, не имея в руках совершенно однозначного документа. Такой документ у меня есть. * * * Физик-теоретик Илья Денисович Купревич репатриировался в Израиль из Москвы 28 сентября 1997 года. Среди новых репатриантов И.Д.Купревич ровно ничем не выделялся. Настолько ничем, что, когда пришла пора описывать первоисточники, упоминаний о его прибытии не нашли в памяти компьютера министерства абсорбции, и явление Исхода изначально связали с человеком, объявленным Мессией - неким Элиягу Кремером, сыном Давида. Ошибку легко объяснить. Илья Кремер прибыл в Израиль из Киева на семь лет раньше И.Д.Купревича, отец его был Давидом, а мать звали Руфью, и, если верить метрике, предъявленной в израильском консульстве, был он евреем по всем галахическим законам. Купревич - тоже И.Д.К. - в расчет не принимался. Отец Денис, а мать и вовсе русская, Марина Игоревна Столетова. Оба эти обстоятельства полностью исключали возможность исследовать линию Купревича. Между тем, именно Илья Купревич, которому в момент прибытия на Землю обетованную исполнилось тридцать восемь, и был человеком, изменившим мир. В Москве И.Д.К. работал в институте с труднопроизносимым названием (для истории название это никакой роли не играет). Женился он в двадцать шесть лет, сразу после защиты кандидатской диссертации, и единственному его сыну исполнилось девять именно в тот день, когда И.Д.К. решил уехать. Впрочем, к тому времени Купревич был уже шесть лет как холост, и осуждать его бывшую жену, которая однажды утром выставила за дверь все мужнины вещи с предложением катиться на все четыре стороны, бессмысленно и, более того, кощунственно. К тому же, не все оказалось так просто, как будет ясно из дальнейшего. Полагаю, что если бы Людмила Купревич-Друнина не прогнала своего мужа Илью, мы сейчас, возможно, не были бы гражданами Вселенной. Родители И.Д.К. умерли рано, родной брат жил в Алма-Ате и с Ильей отношений не поддерживал. Податься И.Д.К. было некуда, и он перетащил свои вещи в общежитие института. Общежитие - это официальное название, на самом деле речь шла о четырехкомнатной квартире, которую оплачивал институт и где жили командированные, приезжавшие в Москву для обмена опытом. И.Д.К. занял самую маленькую комнату с протекавшим потолком, и начальство смотрело на это самоуправство сквозь пальцы, потому что с началом перехода к рыночной экономике число командировочных упало до неразличимой величины, и комнаты все равно пустовали... Купревич на жизнь никогда не жаловался, полагая, что так и должен жить человек, чье призвание - заниматься наукой. Впрочем, то, чему посвящал все свое свободное (а частью и служебное) время И.Д.К., наукой не считалось ни в застойные, ни в перестроечные, ни даже в постперестроечные годы. Предметом увлечений И.Д.К. была Библия. Точнее - Ветхий Завет. Если быть совершенно точным - оригинальный текст иудейской Торы, написанный много тысяч лет назад, а если верить иудейским мудрецам - то никогда не написанный, а дарованный евреям самим Создателем. * * * Илья Давидович Кремер привез в Израиль не только жену, но и тестя с тещей. В отличие от И.Д.К., он не обладал ровно никакими талантами, кроме единственного - умения приспосабливаться. Но этим единственным талантом Илья Давидович владел в совершенстве. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Илья Давидович, уверовавший в Бога в тот момент, когда в 1990 году решил репатриироваться на Землю обетованную, слыл в своей ешиве к дате Исхода одним из лучших учеников. Жена его Дина зарабатывала уборкой помещений, тесть и теща получали пособие по старости и снимали двухкомнатную квартиру неподалеку от дочери, а родившийся уже в Израиле сын Хаим ходил в детский сад и был не более драчлив, чем остальные сабры. * * * Ешива "Ор леолам" была построена на деньги американского еврея Моше Орнштейна, о чем сообщала надпись на фасаде. И.Д.К. вошел в сумрачную глубину холла, где стоял странный запах умеренной затхлости. Впрочем, И.Д.К. вовсе не был убежден в том, что запах ему не мерещится. Кабинет рава Йосефа Дари оказался вполне эклектичным, как и ожидал И.Д.К.: святые книги уживались на стеллажах со справочниками по программированию, на столе дискеты лежали вперемежку с рукописями на иврите и английском, а у дальней от окна стены стоял компьютер. Рав - крупный мужчина лет сорока, с рыжеватой бородой, не позволявшей разглядеть черты лица, и (по контрасту) реденькими бровями, - встретил И.Д.К. на пороге и после короткого приветствия пригласил к небольшому столику, одиноко стоявшему в стороне от стеллажей и компьютера. - Садись здесь, - сказал рав, и И.Д.К. почувствовал себя как личинка под микроскопом: его рассматривали откровенно и немного снисходительно, и ему показалось, что кипа, которую он старательно приладил к макушке перед выходом из дома, вот- вот свалится на пол, будто взгляд рава обладал психокинетическим действием. И.Д.К. достал из принесенной папки основные тезисы, отпечатанные по-английски, и приготовился излагать. - Давно в стране? - спросил рав, когда служка, внешне очень похожий на своего начальника, прикатил сервировочный столик с чашками чая и вазочкой, наполненной печеньем. - Полтора года, - ответил И.Д.К., внутренне застонав, потому что все полтора года не менее трех раз в день отвечал на этот стандартный вопрос о стаже проживания. - А там, в стране исхода, ты тоже интересовался Книгой? - Конечно, - сказал И.Д.К., продумывая каждое следующее слово, прежде чем произнести его вслух. Он вовсе не был уверен в совершенстве своего иврита. - Идея, о которой я говорил тебе по телефону, пришла мне в голову, когда я прочитал Тору. Видимый, читаемый текст вторичен. Слова даны для сознания. Чтобы текст не затерялся в веках. Чтобы его пронесли в будущее без единой ошибки. А как можно было это сделать, если бы текст был всего лишь набором знаков без смысла? С точки зрения теории информации задача была решена идеально... - Решена - кем? - Не знаю, - И.Д.К. посмотрел раву в глаза. - Мы говорим о результате эксперимента, и я никогда не ставил вопроса - кто этот эксперимент над человечеством поставил. Не то, чтобы это было неважно, но для понимания сути казалось мне несущественным. - Ты ошибался, - сказал рав, - ты ошибался с самого начала. Не придя к Нему, ты хотел препарировать Его творение. Естественно, что ничего не получилось. И не могло получиться. Ты ученый, и я буду говорить на твоем языке. Как ты отнесешься к человеку, который принесет проект вечного двигателя? Он не знает основных законов природы, - скажешь ты. Так и ты не знаешь даже сотой доли той мудрости, что заключена в Книге. Мудрость эта бесконечна, как бесконечна сила Творца... И.Д.К. молчал, помешивая ложечкой остывший чай. Устал. Ничего не докажешь. Собственно, он должен был это предвидеть. И не здесь, а там еще, в Москве. Но так хотелось верить, что единственное место на земле, где его работа непременно получит признание, - это Израиль. Других мест не существовало даже теоретически. - Всевышний, - сказал И.Д.К., - дал человеку право выбора. В том числе и выбора интерпретаций. Он отодвинул в сторону чашку и посмотрел раву в глаза. - Я убежден, что прав, - сказал И.Д.К.. - И я убежден, что если прав ты, то в Книге должно быть сказано об этом. Ты находил в тексте слова "Толедано", "Саддам", "война в заливе" - упоминания о событиях, не очень важных для истории. Таких событий миллионы, и все они есть в Торе. Тогда в ней должно быть упоминание о моем к тебе визите. Потому, что речь идет о судьбе человечества. Сказав эти слова, И.Д.К. с холодом в душе подумал, что на этом и закончится разговор - это были слова сумасшедшего. Вот уж выразился - "судьба человечества"... Вырвалось. - В Книге действительно есть все, - тихо сказал рав, будто читал текст по бумажке, подвешенной где-то в пространстве за спиной И.Д.К. - Чтобы тебе было понятнее... В книге природы тоже есть все, весь мир. И ученые сотни лет пытаются эту книгу читать, задавая природе вопросы, подчас нелепые. И получая взамен нелепые ответы, которые не в силах понять. Почему-то это не кажется вам странным. А Тора дарована нам Всевышним, и в ней просто не может не быть всего о роде человеческом. Каждому поколению открывается лишь тот слой, который оно способно воспринять. Самый первый слой - простое чтение текста. Так толковал Тору Моше. Потом пришли мудрецы и стали толковать не текст, но смысл - наступило время более глубокого понимания. Тысячи лет мудрецы спорили и создали Талмуд. Продолжают спорить и сейчас, и это хорошо, потому что так не только познается Книга, но оттачивается разум. В наше время пришло понимание еще одного слоя. От смысла вновь вернуться к тексту - по спирали... - Понимаю, - сказал И.Д.К., - и не спорю с тем, что в Торе множество слоев, и что каждый открывается, когда приходит срок. Вот и этот слой, о котором говорю я... Пришел и его срок. В Торе есть множество уровней текста, в которых вы сейчас разбираетесь с помощью компьютеров. В Торе есть множество уровней смысла, в которых тысячи лет разбирались мудрецы. Почему же не допустить, что в Торе есть еще множество иных уровней, не связанных ни с текстом, ни с доступным разуму смыслом? Как мы можем знать путь Создателя? Если это Его Книга, то она должна быть так же бесконечна, как Вселенная, которую он создал. Рав наклонился к И.Д.К. через стол. - Ты сказал "если". И в этом разница между нами. Для меня никаких "если" не существует и существовать не может. И.Д.К. встал. - Ясно, - сказал он. - Суть не в том, что я сделал, а в том, что я не допущен делать что-то. Взгляд рава неожиданно стал тяжелым. Покряхтев (молодой еще, - подумал И.Д.К., - что у него, радикулит?), рав с видимым усилием поднялся, обошел столик и встал рядом с И.Д.К. - Я надеюсь, что со временем ты поймешь, в чем ошибся, - сказал рав. - Ты полагаешь, что Тора - не цель, а средство. - Где угодно можно искать истину, - вздохнул И.Д.К., - только не среди тех, кто полагает, что истина давно найдена. - Всего тебе доброго, - улыбнулся рав. * * * Думаю, что именно тогда, выйдя из освещенного ярким полуденным солнцем кабинета рава Йосефа Дари в полумрак коридора и не очень-то ориентируясь в последовательности поворотов, И.Д.К. встретил Илью Давидовича Кремера. Возможно, Илья Давидович проводил И.Д.К. к выходу. Все это не доказано. Известно лишь, что именно в тот день вечером, сидя с домашними за вечерней трапезой, Илья Давидович произнес такие слова: - А знаете, что Мессия скоро придет, да? И знаете, кто это будет? - Знаем, - сказала жена, которая читала почти все русскоязычные газеты, отдавая, впрочем, предпочтение "Новостям недели", - новый любавический ребе, чтоб он был здоров. - Нет, дорогие мои, это буду я, и нечего так на меня смотреть. * * * Идея казалась И.Д.К. простой как картошка в мундирах. После того, как Люда его прогнала, И.Д.К. привык к этой незамысловатой еде как привыкают к старому заношенному пиджаку, когда нет средств купить новый. К еде он привык, к одиночеству - нет. Приходя с работы, он включал телевизор и жил под аккомпанемент "Новостей" РТВ, мексиканских телесериалов, капитал-шоу "Поле чудес" и соревнований "Что? Где? Когда?". Отужинав традиционной картошкой и сложив в мусорное ведро мундиры (демилитаризация, думал он, дело нехитрое, когда речь о картошке, а не о генералах), И.Д.К. долго перелистывал записную книжку, соображая, к кому позвонить и напроситься в гости. Зазывать к себе не хотелось - за пустым столом не посидишь, а готовить что-то, пусть даже бутерброды, было выше его сил. И.Д.К. тосковал и не мог понять - по жене или по сыну. Люда и Андрюша слились для него в единое существо, каким и были в действительности. И.Д.К. они воспринимали пришельцем из внешнего мира - добрым, любящим, нужным, но - иным. Сначала отчужденность была едва заметна, оставаясь на уровне подсознания, но потом, особенно после того, как в двухлетнем возрасте Андрей заболел тяжелой формой дифтерита и лежал в больнице, а Люда спала в коридоре, в то время как И.Д.К. пропадал на работе (а что он мог сделать, если именно тогда ему разрешили поработать с большим институтским компьютером?), инстинктивная отчужденность превратилась в демонстрацию отстраненности - вон ты какой, работа для тебя важнее, да и что это за работа, за которую почти ничего не платят? А когда И.Д.К. обнаружил в собственных книжных закромах, оставшихся неразобранными после смерти отца и долгое время лежавших в коробках на антресоли, двуязычный текст Ветхого завета и увлекся чтением, Люда и вовсе решила, что сына нужно оградить если не от отца, то хотя бы от религиозного дурмана. Почему-то И.Д.К. был уверен, что именно мысли о Люде, тягостные и постоянные, как осенний ветер, привели его к идее Кода. Читая Тору, он улыбался про себя ее мудрой наивности, не зная еще, сколько передумано и написано мудрецами всех времен о каждом слове этой Книги. Зная Талмуд, он не пришел бы к идее Кода - просто не решился бы. Первым человеком, с кем И.Д.К. поделился своими библейскими фантазиями, была, естественно, Люда. И.Д.К. приходил к ним по субботам, играл с сыном и рассказывал бывшей жене (привычка!) о своих новостях. - Люся! - кричал он из комнаты в кухню. - Я сделал открытие! - Ага, - бормотала Людмила, - открытие он сделал. Дверь открыл на балкон в зимнюю стужу, а заколотить соседа звали. - Ты знаешь, что такое Ветхий завет? - Люда молчала. - Это генетический код человека, записанный на бумаге! Людмила была биологом, такой глупости она вытерпеть не могла. Она выглянула из кухни, чтобы оценить на глаз степень придурковатости мужика, с которым спала почти пять лет. - Послушай, Илья, - сказала она с чувством превосходства, - ты бы занимался физикой, что ли? О чем ты говоришь? Генетический код написан с помощью четырех символов. В виде двойной спирали. А это... - Совершенно верно! - торжествовал Илья. - Код обычного человека записан именно так. А человека будущего? Его генетический код записан на бумаге словами, и когда придет время, будет прочитан, осознан, понят как инструкция, и тогда в организме произойдут изменения, которые... - Подумать только, - с отвращением сказала Людмила, вытерев руки о передник и отобрав у Андрея игрушку, которую тот безуспешно пытался сломать. - И кто этот роман для нас составил? Он самый? Который Бог? - Люда, послушай меня, я тебе все расскажу. - В следующий раз, - сказала Людмила и удалилась на кухню, тем самым направив историю по альтернативному пути. В конце концов, в биологии и кодонах она понимала действительно куда больше своего бывшего супруга, и в прямом споре могла вогнать его в трясину сомнений, откуда он, пожалуй, и не выбрался бы. Идея в то время была "свежей", и убить ее не составляло для специалиста особого труда. А несколько месяцев спустя, когда И.Д.К. все досконально продумал и просчитал на компьютере кое-какие варианты, его уже никакой биолог не смог бы переубедить. Кстати, и не пытались. * * * До некоторого переломного момента история И.Д.К. - я имею в виду не научный поиск, а историю "пробивания" идеи - была, надо полагать, такой же, как сотни и тысячи аналогичных историй. Народных гениев у нас и сейчас хватает, и путь у них один. Наверняка, если бы на Земле (Израиль-1, по современной терминологии) сохранились полные редакционные архивы российских физических журналов, в них можно было бы найти оригиналы статей И.Д.К., озаглавленных, скажем, "Компьютерно- логическое исследование закодированного смысла в Ветхом завете". Можно себе представить, какими были отзывы рецензентов. Полагаю, следуя за многими исследователями, что репатриация И.Д.К. в Израиль в 1997 году была вызвана вовсе не шатким экономическим положением (в таком положении вот уже несколько лет находились все россияне) или проявлениями антисемитизма (на которые И.Д.К. вряд ли обращал внимание). Единственная разумная причина - И.Д.К. закончил работу, следующий шаг исследований заключался в практической реализации, и И.Д.К. полагал, что только в Израиле, где Тора действительно почитается Книгой книг, его могут понять и принять. Тем более, что он читал или хотя бы знал понаслышке о компьютерных исследованиях текста Торы в израильских институтах. Израиль конца ХХ века был страной, конечно, уникальной. Вавилонское смешение культур и языков даже при наличии цементирующей идеологии - сионизма, и цементирующего средства общения - иврита, не могло не привести к противопоставлению новоприбывших старожилам, восточных евреев западным, и все это в биологическом смысле было проявлением вечной болезни - ксенофобии, принявшей хотя и скрытую, но не менее опасную форму. Легко, впрочем, судить, глядя из далекого будущего. * * * В квартире пахло сыростью: последний дождь вымочил внешнюю стену настолько, что изнутри все покрылось плесенью. Уходя, И.Д.К. всегда запирал на ключ свою комнату: сосед, будучи человеком непосредственным, считал вполне допустимым в отсутствие хозяина войти и прочитать рукопись, лежавшую на столе, или пошарить в ящике тумбочки в поисках куска мыла. Вернувшись из ешивы, И.Д.К. обнаружил на своей двери прилепленную скотчем записку: "Званили из института. Еще пазвонит". Сосед ушел, выяснить подробности было не у кого. И.Д.К. бросил портфель на стул и подошел к окну. Окно выходило на склон горы, открывая в раме картину, которую можно было назвать "Тоска Вселенной". Иудейская пустыня простиралась до горизонта - унылые холмы, покрытые чахлым кустарником. Знакомый экстрасенс, с которым И.Д.К. однажды беседовал о предназначении человека, утверждал, что именно пустыня, и непременно Иудейская, и есть то место, где человек способен соединиться с Богом. Ничего, кроме тоски, пустыня у И.Д.К. обычно не вызывала. Но иногда, в такие минуты, как сейчас, способна была если не успокоить, то хотя бы примирить с жизнью, показывая философское единство природы и человеческой сущности. Будучи человеком, решительным только в умственных действиях, И.Д.К. никак не мог заставить себя принять мысль, которую понял после первого же разговора в министерстве абсорбции. Мысль была простая: никому ничего не нужно. Богу, если он есть, - тоже. Зазвонил телефон. - Слушаю вас, - сказал И.Д.К. по-русски, тут же ругнув себя за старую привычку - его могли не понять и положить трубку, а если звонок важный, то... - Говорит рав Дари, - сказал знакомый голос на другом конце провода. - После твоего ухода я попробовал в восьмидесятизначном интервале поискать в Книге что-нибудь о нашей сегодняшней встрече. - Ну-ну, - пробормотал И.Д.К. в явном противоречии с торжествующими интонациями рава. - Два слова, и понадобилось немного времени. "Купревич" и "ошибка". Слова идут подряд в книге "Дварим". В тексте "Берегитесь, чтобы не забыть вам завета Господа, Бога вашего, который Он поставил с вами..." - Я и не сомневался, - сказал И.Д.К. - Все есть в Книге, все. Шалом увраха. - А ты попробуй поискать там слова "новый человек" и "генетический код", - сказал И.Д.К., хотя рав уже положил трубку, - или, например, "рав-дурак". Найдешь и это, идиот ты старый, - добавил он по-русски. А если он еще слушает? - мелькнула мысль. А, плевать. Нужно все сделать сейчас, пока не прошла злость. И.Д.К. включил компьютер, единственное серьезное приобретение на новой родине, и инсталлировал программу "Тора", которую хранил отдельно от всех других программ поиска и анализа текста. Программа была большой: шесть дискет, и пока И.Д.К. переводил ее на жесткий диск, было время подумать, отменить решение, в общем - посидеть перед дорогой на чемоданах. На экране высветились три ивритские строчки - сплошной текст без пропусков между словами. Прочитать это было невозможно, и осталось сделать последний шаг перед тем, как броситься в омут, из которого уже не выбраться. Во всяком случае, не выбраться в прежнем статусе - в этом И.Д.К. был уверен, хотя никаких доказательств тому не имел. Пока не имел. Пока. Пока, - повторил он еще раз и набрал код расшифровки: он знал сочетание цифр наизусть, никогда и нигде его не записывал и чувствовал себя сейчас тем самым творцом, который много (двадцать миллиардов или пять с половиной тысяч?) лет назад сотворил этот мир и дал ему шанс. Текст, который высветился на экране, был разделен уже на отдельные блоки, которые можно было бы назвать и словами, хотя и не имевшими видимого смысла. Медленно, вслух, четко проговаривая каждый знак, И.Д.К. прочитал написанное. Повторять не было нужды, И.Д.К. и не знал, к чему приведет повторение. Набрав на клавиатуре новый код, он возвратил текст в прежнее состояние криптограммы, записал ее на дискет, и, выйдя в "Нортон", стер программу с жесткого диска. Выключил компьютер. Встал и потянулся. Сказал: - Ну, и что теперь? Он действительно не знал этого. * * * Приятели называли Илью Кремера приспособленцем и были правы. Сам он считал себя правоверным евреем, и тоже был прав, поскольку в тонких материях отношений между человеком и чем- то, стоящим выше, правда совпадает с мнением, а не с истиной, известной лишь Ему и скрытой от всех прочих смертных. Во всяком случае, Илью Давидовича не очень беспокоило, что жене его Дине приходилось убирать в чужих квартирах и в ближайшем отделении банка "Апоалим", чтобы в доме (дом? трехкомнатная съемная квартира в непрестижном иерусалимском районе Ир-ганим!) были не только хлеб и маца, но и шоколадное масло для сына Хаима. В доме соблюдали кашрут, Дина время от времени посещала микву, но в душе оставалась неверующей и убеждена была, что и Илья не верит на в какого Бога, но - нужно жить, а жить нужно правильно, и тогда жить будет хорошо. И еще Дина знала, что человека может погубить гордыня. Поэтому после того, как за ужином ее Илюша едва не объявил себя Мессией, она долго не могла уснуть, тем более, что мужу непременно хотелось исполнить свой долг, а она устала от уборки и была совершенно разбита. Дина никогда не спорила с мужем, потому что еще во время первой брачной ночи убедилась - или подчинение, или развод. Не хотелось ни того, ни другого, но из двух зол она все же выбрала меньшее. Спорить она не собиралась, но линию поведения нужно было продумать, поскольку Дина давно убедилась в справедливости еще одной истины: Илья вполне поддается влиянию и не отличается в этом от актера Табакова в роли Шелленберга. - Что-то случилось сегодня в ешиве? - спросила она, когда Илья, расслабленный после исполнения супружеской обязанности, готов был уже захрапеть. - О... - протянул он, - приходил один... Большой человек, только ничего не понимает в жизни... Хорошо, что я у него телефон спросил, догадался... Он неожиданно приподнялся на локте. - Диночка, - горячо прошептал Илья ей на ухо, сон вдруг прошел, он чувствовал душевный подъем, тем более, что сегодня у него получилось с женой просто здорово, давно он не ощущал в себе такой крепкой мужской силы. - Диночка, он, этот оле, физик. И он обнаружил в Торе ключ. Тот самый, что мой рав со всеми своими ешиботниками ищут без всякого толка. - Ключ от чего? - пробормотала Дина, не ожидавшая, что ее Илья так взволнуется. - Если бы я знал... Но чем бы это ни было, это будет здорово. Это то, что мне нужно, чтобы стать тут человеком. Он не понимает. Завтра мы с ним встретимся после занятий. Вместе получится. У него - никогда. - Ты мне расскажешь? - спросила Дина. - Завтра, - сказал Илья Давидович. * * * У Марка Хузмана, начальника полицейского участка иерусалимского района Неве-Яаков, день был трудным. Впрочем, если разобраться, ничего особенного, обычная рутина. Просто все, что обычно растягивалось на целую неделю, случилось почти одновременно. Моше из пятьсот тринадцатого дома в очередной раз избил жену, и она с воплями носилась по улицам. На квартиру адвоката Лайтмана явился клиент, угрожая пистолетом, и требовал вернуть деньги, якобы присвоенные юристом. В квартале Каменец дети подожгли мусоросборник, отчего едкий дым повалил в сторону дороги, и водителям начало казаться, что палестинцы совершили очередной теракт... Хотелось пить, день выдался жаркий. Поэтому, когда Илья Давидович Кремер попросил аудиенции, Марк послал его подальше. Илья Давидович никуда не пошел. Он сел перед закрытой дверью в кабинет, откуда доносился запах крепкого кофе, и объявил, что, когда дом взорвется, пусть его не упрекают в том, что он не предупредил полицию. В тот день Илья Давидович вышел из дома рано, не успев толком позавтракать, долго добирался из Ир-ганим в Неве- Яаков, пропустив занятие в ешиве, а потом случилось то, о чем его предупреждал И.Д.К. и о чем он размышлял всю дорогу, и теперь голодный и трясущийся от возбуждения и страха ешиботник готов был запустить в закрытую дверь собственным ботинком, лишь бы на него обратили внимание. К счастью, к словам о возможном взрыве отнеслись серьезно, и Кремер вошел в кабинет. Иврит у него был неплохой, к тому же, постоянное чтение Торы облагораживает речь, но при виде мрачного комиссара заученнные слова вылетели из головы, и Илья Давидович, запинаясь, сказал только: - В доме номер триста два подозрительный мешок около одиннадцатой квартиры. Марк действовал по инструкции: немедленно вызвал армейских саперов, приказал оцепить дом и лишь после этого спросил посетителя, на вид типичного ешиботника, с чего тот решил, что в мешке бомба. Кремер напрягся и произнес те самые слова, которые сейчас можно прочитать в любом учебнике истории еврейского народа: - Божественная скрижаль, потерянная Моше рабейну при спуске с горы Синай. Одиннадцатая заповедь. В ней все сказано. Марк сплюнул и потянулся было к радиотелефону, чтобы отменить тревогу, но тут (на счастье будущего Мессии, ибо иначе его ждали крепкие тумаки) аппарат зазвонил сам, и полицейский доложил, что у двери указанной квартиры действительно что-то лежит. Что-то, похожее на заплечный мешок, довольно грязный, и в нем наверняка какой-то твердый предмет с острыми углами. Может, и бомба. Во всяком случае, не яблоки. - Посиди, - посоветовал Марк и, поправив фуражку, отправился лично руководить операцией. Илья Давидович примостился на узкой скамье у окна. Закрыл глаза. Все прошло хорошо. Все прошло так, как было задумано. Только бы дальше не сорвалось. Илья Давидович вспомнил свой долгий вчерашний разговор с тронутым на компьютерах физиком и внутренне улыбнулся. Фанатик. Кремер никогда не был фанатиком, он знал свою способность - идти вслед, это он умел. И еще он умел идти вслед так, чтобы сам ведущий оставался в тени, а вот таланты ведомого были оценены по достоинству. В родном Киеве кто считался лучшим специалистом по цветной фотографии, кого приглашали снимать на все престижные торжества? Его, Илью Кремера, двадцать лет проработавшего в ателье на Крещатике. А кто знал, что истинным мастером был не Кремер, а его помощник Карен Восканян, тщедушный мужичонка, умевший как никто правильно поставить свет, выбрать ракурс, обработать фотоматериал? Но Карен был страшно некоммуникабелен, открыть рот для него означало - умереть. Он оставался на вторых ролях, и его это устраивало. Из-за Карена Илья Давидович и оказался в Израиле. Так получилось - в восемьдесят восьмом, когда на далеком Кавказе началась заварушка по нелепой причине - кому должен принадлежать Карабах, - в Карене вдруг проснулось национальное самосознание. Кремер знал эту общую армянскую черту: национализм, который просыпается в самый неподходящий момент. Что понимал Карен, не знавший ни географии, ни истории, в проблеме Карабаха, которая, по мнению Ильи Давидовича, была вообще высосана из пальцев партийных секретарей двух республик? Ничего он не понимал, кроме одного: наших бьют. В январе девяностого, после бакинских погромов, он принес заявление об уходе и отправился в Ереван, чтобы предложить услуги в качестве фотокорреспондента с места боевых действий. Слава Богу, что не в качестве Александра Матросова. С тех пор Илья Давидович о Карене больше не слышал, и все пошло прахом. Заработки упали, клиенты начали понимать, что исчезнувший в горах Карабаха Восканян был вовсе не заштатным шестеркой при мастере-шефе. Потерять репутацию - потерять все. А тут еще и антисемитизм, говорят, поднял голову. Евреи двинулись на юг как перелетные птицы. Хуже, чем здесь, не будет, - сказала любимая жена Дина, когда Илья Давидович заявил, что пора ехать. Лучше бы, конечно, в Америку, но туда дорога уже прикрыта, а родственников в штате Айдахо у Кремеров отродясь не было... Марк ввалился в кабинет через полчаса. - Ты еще здесь? - удивился он, увидев ешиботника. - Я хотел дождаться... - неопределенно сказал Илья Давидович. - Хорошо, что не ушел, - одобрил полицейский. - Скажи, ты видел кого-нибудь около этого мешка? Илья Давидович покачал головой. Он понимал задумчивость полицейского. Это тебе не борьба с палестинским террором. Полицейский уже знает, что находится внутри мешка, от этого не уйдешь, он просто вынужден будет действовать. Илья Давидович пока не очень понимал механику придуманного И.Д.К. плана, но после вчерашнего разговора у него не возникало сомнений: нужно выполнять все, что скажет этот человек. Впрочем, И.Д.К. не был уже человеком в представлении Кремера. В мозгу полицейского шла тем временем напряженная работа, и было очевидно, что Марк не в состоянии справиться с ней самостоятельно. - Моше, - крикнул он в коридор, - давай ее сюда! Не дожидаясь, пока некий Моше принесет сумку, Марк набрал номер и попросил к телефону комиссара полиции Северного Иерусалимского округа. Моше, оказавшийся здоровенным детиной- марокканцем в форме сержанта, втащил мешок и взвалил его на стол начальника. - Господин Кацар, - сказал Марк в микрофон, - в доме триста два в Неве-Яакове обнаружен подозрительный мешок. Саперы не могли взорвать предмет в жилом помещении. Проведенная операция разминирования показала, что мешок не представляет собой опасности, но внутри оказался... э-э... камень с выбитой на нем надписью. Судя по виду, древний... Да, с археологами я свяжусь, но... Нет, господин Кацар, не по телефону. Что? Непременно буду докладывать... Положив трубку, Марк подумал и, поднатужившись, вытащил из мешка описанный им в разговоре плоский камень, на одной поверхности которого действительно был выбит текст - строчек двадцать или двадцать пять. Камень выглядел старым, а надпись - сделанной Бог знает в какие времена, некоторые буквы почти совсем стерлись, а иные выглядели так, будто человек, выбивавший их, терял силы, и зубило соскальзывало, оставляя неровные полосы. Илья Давидович позволил себе вольность - приподнялся и начал глазеть издалека, стараясь разобрать написанное. - Древний камень, как по-твоему? - неожиданно спросил Марк. Не хотелось ему приглашать никого из бейт-кнессета, а этот ешиботник сам оказался, вот пусть и разбирается. - Я не археолог... - Кремер пожал плечами. - Вид очень древний, но... - Читай, - решился наконец полицейский. Илья Давидович подошел к столу и для начала округлил глаза: - Славно имя Твое, - пробормотал он в испуге, - Царь всех людей, Господь наш!.. - Читай, - нетерпеливо потребовал Марк, - пугаться и молиться будешь потом. - "И сказал Господь Моше, говоря..." - хрипло пробормотал Илья Давидович и смолк, раздумывая над тем, правдиво ли он играет изумление и растерянность. - Ну! - рыкнул Марк. - "И сказал Господь Моше, говоря: в день шестой месяца Нисан года пять тысяч семьсот пятьдесят девятого придет Мессия, сын Давида, в святой город Иерусалим, отстроенный племенем твоим. И имя ему будет Элиягу Кремер, и будет ему от роду лет сорок пять. И возвестит Мессия, сын Давида, царствие мое, и возродится племя иудейское, и воздвигнется Храм мой. А народы, не избранные мной, воскликнут: где племя твое? Ибо одни останутся они пред ликом моим. И сказал Моше: что делать, Господи? И сказал Господь Моше, говоря: трудиться во имя мое. Не нарушать заповедей моих. Знать место свое, путь свой. Не здесь, в пустыне Синайской, и не там, в земле Ханаанской, подаренной мной. Но везде..." Илья Давидович отступил к окну и опустился на скамью. Впервые в жизни он оказался перед выбором, который должен был сделать сам, и выбор этот касался не его лично, а всего народа его, и он трусил, он был самим собой и не трусить не мог, но он был ведомым по сути своей и попал уже в психологическую кабалу к личности, куда более значительной, и не мог при этом не возвыситься сам. Хотя бы в мыслях своих. Пути к отступлению попросту не существовало, и выбора на самом деле не было тоже. Но Илья Давидович боялся. Что в этом странного? Пока ешиботник молча сидел, погруженный в свои мысли, Марк успел сообщить о находке, важность которой он, несмотря на всю свою нелюбовь к пейсатым, отлично понимал. Из археологического управления сказали, что будут немедленно. Это означало - не раньше завтрашнего утра. Рав Бейлин из Большой синагоги, мучаясь одышкой, пробормотал, что с Его помощью надеется разобраться, хотя и понимает, сколь иллюзорны... Короче говоря, это означало, что Божьи слуги прибудут немедленно. Что и произошло. Они приехали втроем - два раввина из Большой синагоги и рав Йосеф Дари, которого оторвали от решения компьютерной головоломки. Прибывшие устремились к лежавшему на столе камню, не обратив внимания на Илью Давидовича, который, увидев собственное начальство, еще плотнее вжался в угол, моля Бога сразу о двух несовместимых вещах: чтобы его не увидели и чтобы на него непременно обратили внимание. Марк передвинул камень ближе к окну, чтобы раввины не портили зрение, и сел рядом с пристукнутым ешиботником, явно не доросшим до понимания сущности момента. Если можно говорить о некоем духе, запахе старины, то камень источал этого запаха столько, что раввины не рисковали даже дотронуться до него. Казалось, что буквы были не вырезаны в поверхности острым предметом, а выдавлены самим временем. Даже Илье Давидовичу передался этот неощутимый дух, у него возникло желание опуститься перед находкой на колени - не для того, чтобы молиться, а просто из шедшего от глубины души чувства преклонения. Об этом ощущении писали потом все, кто находился в тот момент в кабинете. Особенно забавно читать о духе святости в воспоминаниях рава Шрайбера, одного из экспертов Главного раввинатского суда. Забавно потому, что ни это ощущение, ни результаты радиологического и текстологического анализов не помешали ему в тот же вечер заявить, что речь идет всего лишь о подделке, каковую нужно разоблачить сразу и без колебаний. Слова эти вошли в историю, как и реплика Главного ашкеназийского раввина: - Самое время для утерянной скрижали... Год до выборов... * * * За ужином Илья Давидович был тих и задумчив. Обычно он делился своими впечатлениями о ешиве и о каждом, с кем ему приходилось сталкиваться, отпускал довольно нелестные характеристики, будучи по природе человеком скорее желчным, нежели доброжелательным. Доставалось и самому раву Дари, которого Дина представляла себе выскочкой, не доросшим не только до Бога, но даже до понимания того, насколько ее Илья благочестивее остальных ешиботников, готовых ради плотских утешений забывать о вечерней молитве. Телевизор стоял в детской комнате. Обычно Илья Давидович не заходил в детскую, когда телевизор работал - не для того он ходил в ешиву, чтобы соблюдать закон только на людях! - но в этот вечер глухой голос диктора казался ему страшнее пения сирен. Не желая, подобно гою Одиссею, залеплять уши воском, он поступил как советуют психологи: если нет возможности избавиться от искушения - поддайтесь ему. Однако в "Мабате" о происшествии в квартале Неве-Яаков не было сказано ни слова, хотя телерепортер, появившийся в полиции, когда камень грузили в микроавтобус, успел зафиксировать этот момент для истории. Илья Давидович ушел спать весьма удрученный, в постели придвинулся к жене своей Дине и прошептал ей на ухо: - Расскажу все потом. Спал он беспокойно, и кошмары, снившиеся ему время от времени, просыпаясь, забывал начисто. Разбудили его в семь утра. * * * Мудрецы собрались за полночь. Назначено было на десять, но ждали рава Штейниса, главного раввина Хайфы, а он задерживался по причине бар-мицвы у своего внука Михаэля. В Большой синагоге Иерусалима света не гасили во всем здании, и раввины ходили по пустым коридорам, стараясь поменьше разговаривать друг с другом, чтобы прежде времени не накалить страсти. Два главных раввина - сефардский и ашкеназийский - сидели в боковом кабинете на жестком диванчине (у ашкеназийского раввина Гусмана был геморрой, а сефардскому раввину Шапире не хотелось сидеть на мягком) и тихо разговаривали, пытаясь до начала совещания определить общее отношение к событию. Два листа бумаги лежали перед ними на журнальном столике: заключение Совета Торы и Экспертной группы Университета Бар- Илан. Предмет обсуждения покоился в соседней комнате на столе, покрытом черным крепом, - в полной темноте и тишине. Когда запоздавший раввин переступил порог синагоги, в дверь кабинета тихо постучали, и рав Гусман сказал: - Пора. Рав Шапира вздохнул. Ему все это не нравилось. Проще говоря, он боялся. Боялся сказать не то, что может понравиться Ему, и боялся промолчать, потому что молчание в такой момент не понравится Ему еще больше. Он привык принимать решения даже и по фундаментальным проблемам трактования Талмуда и Галахи, но полагал, что ни ему, ни многим поколениям его последователей не придется сталкиваться с необходимостью определять судьбу мира. Пусть очередной ребе Шнеерзон играет в эти игры. - Пора, - повторил рав Гусман, которому тоже не хотелось покидать теплую комнату, тащиться в холодный зал и брать на себя бремя решения. Потому что, несмотря на явные доказательства, представленные как теологами, так и физиками, он не верил. Это не могло быть правдой. Ожидание Мессии - это мироощущение, это глубина, это жизнь нации. Приход не может быть так прост. В Большом зале оказалось не так холодно, как ожидал рав - с вечера натопили, да и ночь выдалась довольно теплой, несмотря на прогнозы синоптиков. Оба верховных раввина поднялись на кафедру. - С Его помощью, - сказал рав Гусман, - нам нужно решить только одну проблему. И прежде чем перейти к сути, я оглашу два экспертных заключения. Он приблизил к глазам первый листок. Рав вовсе не был близорук, он просто хотел отгородиться от людей, сидевших перед ним. - "Заключение о стилистике послания... вот... да... констатируем: при условии краткости оного невозможно сделать однозначные выводы. Однако не обнаружены противоречия между стилистикой послания и общей стилистикой Книги... Нельзя исключить, что текст действительно есть проявление Его воли. Однако принадлежность текста к Его скрижалям должна быть засвидетельствована более высоким собранием Мудрецов Торы." Нашим собранием... И второе заключение. "Радиоуглеродный метод показал, что возраст надписи на камне - от трехсот миллионов до двух миллиардов лет." - Сейчас, - продолжал рав Гусман, - мы все пройдем в комнату, где хранится скрижаль. Все вы сможете посмотреть надпись, увидеть своими глазами... Я видел, и я потрясен. Если это Его воля, то выражена она предельно ясно. Надпись сообщает о приходе Машиаха и называет дату. День, который только что завершился. И имя - Элиягу Кремер, сын Давида. Машиах пришел. Он ожидал криков, он знал наверняка, что большинство раввинов изо всех сил и аргументов будет сопротивляться этому сообщению, усматривая в нем все, что угодно - амбиции, корысть, но только не желание повиноваться воле Всевышнего. Единственное, чего он сейчас хотел - отойти в сторону. В зале стояла тишина, никто из присутствоваших не решался нарушить молчание ночного Иерусалима. Рав Гусман сошел с кафедры. - Идемте, - сказал он, вздохнув. Ему послышалось, что кто-то всхлипнул. Послышалось не только ему. Все головы повернулись к заднему ряду - там сидел, опустив голову, рав Штейнзальц, восьмидесятилетний старик, сухонький как щепка. Его привезли ученики, усадили и удалились ждать в коридор. - Я дожил, - бормотал сквозь слезы рав Штейнзальц, - я дожил, с Твоей помощью. Прости меня, что я дожил, а она - нет... Он так и остался в зале один. Когда все вернулись, рав спал, и его не стали тревожить. Общее мнение выразил рав Гусман. - Нужно придти к решению внутри себя, - сказал он. - Не будем суетиться. Вернемся в этот зал после утренней молитвы. Если Машиах пришел, он даст знать о себе. Если нет... Но все уже понимали - настало Время. * * * Дина встала рано, ее ждала тяжелая уборка в банке, и нужно было явиться к семи. Это было рядом, но ведь и мужа без завтрака не оставишь, и Хаима нужно к садику подготовить... Людей перед входом в дом она увидела не сразу - торопилась, да и думала о своем. Лишь услышав тихое пение, вернулась в реальность из мира грустных мыслей. Ешиботников было человек тридцать, пели они тихо, слов Дина не разобрала, но обращались они к ней - уж в этом-то не было сомнений. Язык она знала гораздо хуже своего Ильи - для чего высокий иврит при мытье полов? - и разобрала только несколько слов из длинной речи, с которой к ней обратился стоявший ближе всех ешиботник - молодой, плечистый, с иссиня-черной бородой и глазами фанатика. - Вам мужа? - спросила она. - Машиах, сын Давида, - сказал ешиботник. Надо отдать должное Дине. Она вспомнила все, что говорил Илья позавчерашним вечером, вспомнила его вчерашнюю задумчивость, сложила два и два, получила совершенно неправильный ответ, но сделала единственное, что и должна была: вернулась домой, растолкала спавшего Илью и заставила его посмотреть в окно. - Если твои друзья не утихомирятся, - сказала она, - соседи пожалуются хозяину, и он потребует компенсацию, ты же знаешь этого склочника. Сделав предупреждение, Дина отправилась на работу и только по этой причине была последней, кто узнал о том, как разворачивались события. А Илья Давидович испугался. Первой мыслью было - сбежать, и пусть И.Д.К. сам расхлебывает кашу. Вторая мысль была более разумной: взялся за гуж - не говори, что не дюж. Трудно ответить на естественный вопрос: почему пришедшая мысль была из украинского, а не еврейского национального достояния; в конце концов, Илья Давидович последние годы изучал Танах и Талмуд, а вовсе не сочинения Леси Украинки. Повидимому, состояние стресса вызывает ассоциации, привычные с детства, сознание как бы проваливается в прошлое. Только этим и можно объяснить факт, известный всем и описанный в учебниках: Мессия вышел из дома в шлепанцах на босу ногу, в широком халате с украинским орнаментом и черной шляпе, которая превратила его экстерьер в шутовской маскарад. Все, что произошло вслед за появлением Ильи Давидовича на пороге дома, описано десятками свидетелей, никаких разночтений до сих пор не возникло, и у меня тоже нет документов, позволяющих заново интерпретировать сказанное или сделанное Мессией в то утро. Один вопрос, однако, так и остался не разрешенным многочисленными трактователями Явления. Почему Элиягу, сын Давида, охотно приняв почести как Мессия, наотрез отказался немедленно отправиться в Большую синагогу, а выговорил себе три часа времени, проведенные им дома, без свидетелей, до прихода с работы его жены Дины? Считается, что Мессия, внезапно узнав о своем истинном предназначении, естественно, захотел привести в порядок мысли и душу. Он заперся в спальне и закрыл шторы. Было душно, страшно и хотелось отыграть все назад, когда он спокойно сидел в ешиве и читал, вникая, книгу пророка Иеремии. Угораздило же его отправиться в трапезную за чашкой кофе именно тогда, когда из кабинета рава Дари вышел И.Д.К... Илья Давидович сел на кровать и прислушался к своим ощущениям. За окном раздавались голоса, ясно доносилось "Машиах! Машиах!", а внутри своего "я" Илья Давидович обнаружил только желание служить. Условный стук в дверь спальни вывел Илью Давидовича из состояния, близкого к ступору. Он впустил И.Д.К. и снова заперся на ключ. - Как вы... - начал было Илья Давидович, его интересовало, как, собственно, И.Д.К. оказался в холле, который был заперт не менее надежно, чем спальня. - Все скажу! - И.Д.К. поднял руки. - Но сначала выслушайте инструкции. Сейчас проходит совещание раввинов, которые вырабатывают единую линию. Кнессет объявил о чрезвычайном вечернем заседании. Ради Бога, возьмите себя в руки. Вот вам бумага... И.Д.К. достал из кармана джинсовой куртки длинную полоску, и Илья Давидович только тогда обратил внимание на внешний вид своего партнера. Куртка его и штаны были запачканы чем-то рыжим, похожим на глину, успевшую подсохнуть, на туфлях налип такой слой грязи (да и на чистом полу остались следы и коричневые комки), будто И.Д.К. бродил по болоту. - Прочтите, - нетерпеливо сказал И.Д.К. На листке был некий текст, вроде бы на иврите, слов тридцать, с огласовками, прочесть было нетрудно, но смысла Илья Давидович не уловил. Если это и было цитатой из Торы, то явно уже обработанной на компьютере по программе И.Д.К. Шевеля губами, чтобы не сбиться, Илья Давидович прочитал вслух текст, стараясь сосредоточиться настолько, чтобы не слышать нараставшего за окном шума. Ничего не произошло. Он хотел было прочитать еще раз, но И.Д.К. отобрал у него листок и, спрятав в карман куртки, поднялся. - Как? - Илья Давидович тоже вскочил. - Вы уходите? А как же я? Что я... И что было с вами?.. - Жалко, - сказал И.Д.К. - Жалко, что я не гожусь на роль Мессии. Отчество не то. Илья Давидович не понял, было ли это сказано серьезно. Он боялся. Боялся толпы на улице, себя, не ведающего, что уже сотворил, Дины, которая устроит скандал из-за грязи на полу, но больше всего он боялся, что И.Д.К. уйдет, ничего больше не сказав. - Я...боюсь, - прошептал он, хотя боялся и этой своей слабости - признаваться в собственном страхе. И.Д.К. смотрел в окно. Молчал. - Я тоже боюсь, - сказал он наконец. - Вы думаете, я герой еврейского народа? Но только... Обратно уже ничего не вернешь. Если меняешься - то навсегда. Подождите минут пять - я еще не понимаю, как это действует, но знаю, что быстро. Просто посидите и лучше всего помолчите... В конце-то концов, не я вас вычислил, а вы меня, верно? - Верно, - сказал Илья Давидович, чувствуя, как почему-то кровь приливает к вискам, гулко стучит в совсем пустой голове, и перед глазами появляется сероватый занавес, и комната становится ирреальной декорацией. - Ну вот, теперь я могу идти, - удовлетворенно сказал И.Д.К., увидев, как Илья Давидович побелел и опустился на кровать. - Не... - начал Илья Давидович, но понял, что вопрос его будет обращен в пустоту - И.Д.К. ушел. Хлопнула входная дверь. Сейчас он выйдет на улицу, - подумал Илья Давидович, - к этим хабадникам, и они уж у него спросят... Он подошел к окну и осторожно выглянул, стараясь не быть замеченным. Ожидая появления И.Д.К., Илья Давидович подумал о том, что не успел спросить, откуда тот взял камень с уже готовой надписью. И почему он не появляется на улице - другого выхода из дома нет, разве что через крышу? Ему послышался тихий смешок, и он резко обернулся, мгновенно покрывшись испариной. Комната, естественно, была пуста, но кто-то опять совершенно явственно хихикнул прямо ему в ухо. - Не хочу вас пугать, - сказал голос И.Д.К., хотя Илья Давидович был уже напуган настолько, что ничего перед собой не видел и с ног не падал только потому, что мертвой хваткой держался за шнур от шторы. - Мы с вами можем теперь время от времени переговариваться мысленно. Почему? Как? Где? Мысль Ильи Давидовича металась внутри черепной коробки как бильярдный шар, отражаемый от бортов - без надежды попасть в лузу. - Текст из Торы, который я дал вам прочитать, активизирует телепатические способности. Вы меня слышите, если это можно назвать слухом. Можете и увидеть, но пока обойдетесь. Я вас тоже слышу, и не нужно так паниковать. Все в порядке. На улицу я выходил не через дверь, естественно. А камень нашел на стройке в Кирьят Каменец. - Такой древний?? - не удержался от восклицания Илья Давидович. - Почему бы ему не быть древним?, - сухо сказал И.Д.К. - И вообще, почему вы паникуете в этот, можно сказать, исторический момент? Спокойно! - Хорошо, - прошептал Илья Давидович, прокляв мысленно тот миг, когда он увидел И.Д.К. в коридоре ешивы. Именно это мысленное пожелание сгинуть без следа и воспринял И.Д.К., а вовсе не сказанное вслух слово. * * * Дина вернулась в одиннадцатом часу. Она шла, привычно размышляя о том, что ешива - вовсе не то место, которое может обеспечить человека средствами, достаточными для безбедной жизни. Проявляя внешнюю солидарность с Ильей и стараясь не противоречить ему, Дина, однако, имела свое, в общем-то нелестное, мнение о религии, как опиуме народа, и о деятелях, продающих духовную связь с Создателем ради места в кнессете или возможности всю жизнь учить Книгу, как бы она ни была, по их словам, переполнена смыслом. Обнаружив перед домом толпу пейсатых, Дина, естественно, удивилась, а репортер, подскочивший к ней с микрофоном наизготовку, напугал до полусмерти. - Госпожа Кремер, - бодро сказал репортер, - что ты думаешь о находке? Уверена ли ты, что именно о твоем муже идет речь в этом священном тексте? Испуг и непонимание, отразившиеся на лице Дины, были столь неподдельны, что репортер поспешил сделать комментарий: - Я говорю о вчерашней находке - древнем камне, на котором выбит текст о явлении Мессии и назван точный день - вчерашний, а также имя Мессии - Элиягу Кремера, твоего мужа. Дина соображала быстро, надо сказать - куда быстрее, чем Илья Давидович. - С семи я была на работе, - четко сказала Дина в микрофон на вполне приличном иврите. - Поэтому я не читала газет и не знаю, о чем вы говорите. По мнению репортера, Дина была единственной, кто не слышал о вчерашней находке, и потому он ей, естественно, не поверил. Воспользовавшись небольшой паузой, Дина сделала рывок и исчезла в подъезде прежде, чем следующий репортер успел ее перехватить. Отперев дверь, она ворвалась в квартиру и выдала мужу все, что о нем думала. Думала же она следующее: если Илья решил изображать из себя Мессию, то нечего сидеть в запертой комнате и трястись от страха, а если это глупое недоразумение, то нужно сразу все пресечь, потому что события развиваются слишком быстро, и еще через час-другой дать задний ход будет попросту невозможно. И она очень просит Илью не делать глупостей. - Конечно, конечно, - сказал Илья Давидович рассеянно, он прислушивался к собственным ощущениям, которые после исчезновения И.Д.К. сводились, в основном, к работе в качестве радиоприемника: Илья Давидович вслушивался в себя, но слышал И.Д.К., и уже не очень понимал, где кончаются его мысли и начинаются чужие. - Ты будешь шевелиться или нет?! - Дина перешла на крик, потому что увидела в окне, как прибыло к ешиботникам подкрепление. От остановки автобуса шла толпа, причем вовсе не только религиозных, а с противоположной стороны к дому подкатили несколько машин, перегородили проезжую часть и выгрузили десятка два деятелей в черных костюмах и шляпах. - Диночка, - сказал Илья Давидович, неожиданно прекратив интимно-телепатический контакт с И.Д.К. и вернувшись в свое "я", а следовательно, к своим страхам. - Диночка, мне нехорошо. Я, это... Когда думал, то не очень представлял... - А ты всегда, когда думаешь, то не очень представляешь, - хмуро сказала Дина. - Мне самой им сказать, что ты никакой не Мессия, а... - Нет, нет! Я вовсе не об этом! Илья Давидович посмотрел в грустные и уставшие глаза жены, неожиданно поцеловал ее в лоб и спросил у И.Д.К., не нужно ли дать Дине прочитать отрывок из Торы, тот самый, который бы и ее... Нет, - услышал он мысленный вскрик. - Не время. Делай все, как договорились. Хорошо, - вздохнул Илья Давидович и пошел к людям. * * * И.Д.К. не ожидал, что экспериментальная фраза, составленная им из текста Торы, произведет столь быстрый биологический эффект. Он убежден был в истинности своей концепции, но полагал, что любое вербальное воздействие на организм - процесс длительный и не однозначно надежный. На выделение Кода у него ушли семь лет. На то, чтобы ощутить его действие, - семь минут. Он подошел к окну и сказал вслух: - Ну, и что теперь? В холле глухо стукнула входная дверь - вернулся сосед. Человеком он был нешумным, но занудливым до предела. К тому же, верил только в строительных подрядчиков, снабжавших его работой, и все, что хоть как-то было связано с Торой, религией или просто с абстрактным мышлением, вызывало у соседа приступ тропической лихорадки. Встречаться с ним сейчас И.Д.К. не хотел, но, судя по звукам, сосед оккупировал продавленный диван, стоявший в холле, и намерен был врубить телевизор. - Черт бы тебя... - пробормотал И.Д.К. и заметался по комнате. Кроме как в салон выйти было некуда.

ДАЛЕЕ >>