Вадим Бабенко
Из книги "Гудвину и Кет"
и
Из книги "Двойник"
и
Разное 1996-1999
НА ОТДЫХЕ
В провинции достанет кутерьмы,
далекой от столичной суматохи,
но все-таки отчетливой, и мы,
неторопливо впитывая крохи
покойного житья, не сознаем,
насколько с нею слиты воедино
зеленоватый скудный водоем
и дикий сад, молчащий нелюдимо.
Провинция по-прежнему мельчит
сведеньем счетов, шорохом, повтором,
оброненное слово не звучит,
как сотрясенье воздуха, в котором
нет глубины, но дышится ровней,
когда бездумно сравниваешь длины
уродливых полуденных теней
на валуне осоловелой глины.
Ничья вина, что тут невнятна речь,
и в здешних снах не выделить курсива,
и выбеленной скатерти не лечь
под облако, глядящее спесиво,
и не сыскать даров у алтаря -
дорога обращается тропою
в густой траве, иначе говоря -
забвенье безмятежное, слепое
ничто не ранит... Если только бунт -
не разума, но чувства-одиночки -
неловкий камень, всколыхнувший грунт,
круг на воде, родившийся из точки,
а после - неожиданный арест,
когда решишь остаться на пределе,
осунувшись от перемены мест,
считая, что тебя и в самом деле
никто не любит... Если только бог -
фантазия, последняя опора,
раздумий перепутанный клубок,
певец души и врачеватель спора,
который, вовсе не желая знать
твоих тревог, усугубленных летом,
спешит не обвинять, но назидать,
чуть-чуть смеша серьезностью при этом.
1991
НАБЕРЕЖНАЯ
Московская река. Невольничья порода.
Нахохлился причал на мелкую волну.
Трудяга-пароход, не доверяя дну,
уверенно кружит и не сбавляет хода.
Изваянная плоть величьем давит брег,
спускаются к воде извилистые трапы,
задумчивые львы вытягивают лапы,
не издавая рык и не смежая век.
Гудит тяжелый шаг, и каменный молох
чуть переводит дух, дойдя до середины,
передают воде его усталый вздох
торжественных зверей холодные седины.
Блистательный сатрап взирает свысока
на маслянный узор своих родимых пятен,
дрожит в его руках невольница-река,
ее послушен взгляд и выговор невнятен.
Упрямый пароход все усложняет след,
желание достичь опережает мысли,
загадочно глядит шершавый парапет,
и молчаливы львы, что надо мной нависли.
1991
* * *
Три года уж тому долой
с тех пор, как мы ушли не вместе
из тех гостей, где под полой
бродили сумрачные вести,
от неуютного стола,
где льстили твоему задору,
и кошка про тебя врала,
ведя меня по коридору.
Уже стираются края,
действительность смыкает ставни,
не злит неискренность твоя,
забыт упрек ненужный давний,
лицом владеет полумрак,
и волосы скрывают плечи,
не вспоминаются никак
друзей двусмысленные речи.
Над всем - дремучесть суеты,
чужой халат на спинке кресла,
скопленья строк, в которых ты
уменьшилась, почти исчезла,
и если вспомнится надсад -
внезапно сорванная нота
три города тому назад,
моих отчаяний без счета -
то только как цветастый круг
забавных казусов, в котором
кошачий глаз метнется вдруг,
не удостоенный повтором.
Три года минуло уже.
Не давит сброшенное бремя,
перемудрив на вираже,
я вылетел в другое время,
все реже бьющее в виски,
той беспокойной жизни вторя,
где плыли желтые пески,
и к нам благоволило море
сентябрьское, и каждый звук
терзал дыханием неровным,
и все, что виделось вокруг,
казалось яростным, огромным,
и в этом буйстве величин
мы не сошлись на половине,
поверив тысяче причин,
которых не было в помине.
1991
ПРИВЕТ ПОВЕЛИТЕЛЮ СМЫЧКА
Как живется тебе, горемыке, невежде, плуту,
записному умельцу удачу хватать на лету
и швыряться деньгой, разгильдяю чистейших кровей,
хохмачу, критикану любой ипостаси моей?
Не скрипит ли башмак, и не жмет ли штанина в паху,
не взопрела ль щека на домашнем гусином пуху,
да в собачьем тепле, и не душно ль на бабьих паях
в бестолковых годах и почти незаметных краях?
Восприми же привет от писаки, тетери, глупца -
хоть за теплым пивком, поправляя мозги с утреца,
под вирджинский дымок, понемногу сбавляя пары,
близоруко взгляни на обрывок далекой поры.
Чем ты жив до сих пор, не тоской ли по тем временам? -
успокойся на том, что они не скучают по нам
и закрыты для нас, как границы богатой страны,
и на нашем распутье заказаны две стороны,
но на третьей, зато, не бывает такой толкотни,
как на всех остальных, - так давай, головою мотни
и придумай удачу себе, негодяю, вруну -
если даже смычок невзначай перепилит струну,
и поверье падет и мелодию выбьет из рук,
и в округе никто не подхватит надорванный звук,
все равно ты окажешься прав - не единожды, нет,
может, тысячу раз и, наверное, тысячу лет,
как бы ворон ни пел, ни шептала б гадалка-карга,
и вальяжный пророк ни манил бы куском пирога,
потрясая мошной у высоких холеных палат, -
ты не понял его? - ну да ты был всегда туповат, -
как бы посвист ни гнул, пролетая над жухлой травой, -
так что, дело за малым - всего-то мотнуть головой,
да струну навострить, над тугим не робея колком,
подзывая мотив, приютившийся под потолком.
Как живется тебе, дураку? - Да и мне кое-как.
Ладно, пиво допей и на теплую лавку приляг.
Буду рад тебя видеть в убежище старом моем -
мы подсядем к огню и фигуры расставим вдвоем.
Я, конечно, зайду от ферзя - нелюбимый гамбит,
наказанье твое, уж, наверно, тобой позабыт,
но сноровка осталась, не так ли, Великий Хитрец? -
верно, будет борьба, и случится ничья под конец...
Ну так что, Повелитель Смычка, мы еще поскрипим?
Не ленись же, пока, обозначенный бликом скупым,
ухмыляется гном, и в безликую серую хмарь
беззаботный сверчок запускает волшебный фонарь
на гундящей струне, и пиликает флейта пока, -
подтяни же колки и мотив умыкни с потолка,
да над теплой золой потемневшие знаки сличи -
и придет правота, и станцует сверчок на печи.
1991
ПИЛИГРИМЫ
Не спеша протекают реки,
размывая, смягчая сроки,
пилигримы смежают веки,
пожелав усомниться в проке
неусыпных скитаний, бдений,
соскребает со стекол иней
очень юный недобрый гений,
утверждая безумье линий
невозможного мира, рядом -
неудачник, бредущий следом,
или девочка с ясным взглядом
на диване, покрытом пледом,
цепенея, боясь огласки,
под рукою змеятся краски,
и слетают сомненья с губ,
и рисунок выходит груб.
Пилигримы взывают к богу,
утомленно сдвигают плечи,
не решаясь судить помногу,
мудрецы разноликой речи
называют словами вещи,
из руин, из мирского хлама
с убежденностью вящей, вещей
выводя очертанья храма,
что стоит, не давая миру
опуститься до примитива,
вдалеке своего кумира
самозванцы творят ретиво,
на беду, потрафляя вчерне
жутковатым желаньям черни,
имена ж увидавших храм
до сих пор непонятны нам.
Дуют ветры, срывая с крыши
клочья кровли, привыкнув к стуже,
пилигримы бредут, не слыша
завывания их, и хуже
им не будет уже, чем в пору
начинаний, любви, разлуки,
примыкая к людскому хору,
воют ветры, и стынут руки,
и, сжигая себя в обиде,
воют ветры, по мерзлым тропам
пилигримы бредут, не видя
сожалений, застывших скопом,
и сливаются с временами,
узнаваемы всеми нами,
и спешат отвести беду,
исповедуясь на ходу.
1989
ВАЯТЕЛИ
Выносят камень на плече,
стеная, льют железо, злато,
читают псалмы при свече -
протяжно, глухо, страшновато.
Выходят к берегу. Прибой
кивает, вспучивая пену,
на несогласие с собой,
как наказанье за измену.
Растет волненье. Вдалеке
штормит, и, выброшен на сушу,
взбираясь боком по руке,
уродец-краб пытает душу.
Они молчат. Повременив,
черту подводят без истерик.
Закат, задумчиво-ленив,
неслышно покидает берег.
Снимают фартуки с себя,
дерут скребками, мучат тело.
Ласкают женщин, не любя -
надрывно, хмуро, неумело.
Гонимы пустотою мест,
встают в отчаяньи. Уходят.
Идут по склону, ищут крест,
креста, однако, не находят
и возвращаются к огню.
Глядят в огонь, сличают запах,
нимало не прощая дню,
себе и всем. На мягких лапах
крадется зверь. Стреляют в ночь.
Не целясь, ранят наудачу.
Несчастный убегает прочь.
Сидят, прислушиваясь к плачу
подранка, слушают себя,
встают, бредут, пинают кочки,
ласкают женщин, не любя,
потом - творят поодиночке
и забываются. Покой
отчетлив, грезится удача -
не в перемирии с собой,
но в избавлении от плача.
Труба разносит голос, крик.
Встают. Не ропщут. У порога
находят ощупью тупик,
где начинается дорога.
Потом - сбиваются гурьбою
в открытом месте, на виду,
потом - зовут меня с собою
в свое отечество. Иду.
В низине различаю мрак,
остаток ночи, морось, сырость,
фонарь, скучающий барак,
деревья, впавшие в немилость
к плохой погоде. Налегке
они выходят, жмутся в кучу,
потом - спускаются к реке,
скользя по ненадежной круче.
Выносят камень. В темноте
гремят большим, тяжелым, грубым.
Мне кажется, они - не те,
кто звал меня, но чьи-то губы,
приблизясь к уху, подают
неслышный знак - дыханье, шорох? -
В низине ангелы поют,
лисицы оживают в норах,
они творят - под рокот, гром,
мешая всхлипы, струи, блики,
летит со склона камень, лом,
зверье, захлебываясь в крике,
спешит спастись. Но вот уже
светает, сполохи бледнеют,
дымится мясо на ноже,
над морем тучи пламенеют,
влача багровые края,
источник сбрасывает воды,
в себе несдержанность тая
до обретения свободы.
Я вижу, как бредут они
в своих одеждах сирых, серых,
собою заполняют дни
и уменьшаются в размерах.
Они проходят сквозь меня,
спешат, проталкиваясь мимо,
на перепутьях гомоня
уже почти неразличимо,
в необозначенном своем
недолгом ангельском мотиве
ступают в каменный проем
и исчезают в перспективе.
1991
СОН
Озеро - будто карта, вынутая из рукава
фокусника, который
остался не виден свету,
тут пересушен воздух, и не растет трава,
скармливая пространство
желтому злому цвету,
в этой местности время не замечает вех,
губит само себя и образует кокон,
ненароком забредший звук
напоминает смех,
рвущийся невпопад из полуприкрытых окон
той заброшенной жизни, из которой сюда
я то ли сам забрел, то ли заманен кем-то,
озеро цепенеет и блестит, как слюда,
или оболочка от скомканной пачки "Кента".
В этой угрюмой местности я не хочу тепла,
мне отвратительно думать
о правде, добре, отваге.
Озеро гладко, словно острый кусок стекла,
о который обрежешься при первом неверном шаге.
Мир демонстрирует мне свою правоту,
суля, быть может, подачку
в сером простом конверте,
и остается ждать, ощущая песок во рту,
вяло ругать пейзаж и сильно бояться смерти.
В этой местности я независим в своем бреду,
тут, обретши свободу,
скликая себе удачу,
бродят разные мысли и ищут свою беду
меж людей, для которых я ничего не значу.
Этим странным песчаным холмам миллионы лет,
неподвижна вода, и, насколько хватает зренья,
заливает пространство желтый недобрый цвет,
выражая мне мимоходом свое презренье.
1989
БОГ
На яркий луг пролилась кровь,
нарушив покой трав,
и я с удивленьем увидел вновь,
что он не всегда прав,
а тех, рукокрылых, бьют на лету,
вминая в песок прыть, -
я понял, что он попал в маяту,
которой не смог скрыть.
Он слишком легко разрешил дню
скостить для себя треть
и долгую ночь доверял огню,
который устал тлеть,
но глядя в мир сквозь ночной мрак,
смутивший его лик,
никто не посмел ни подать знак,
ни, даже, поднять крик.
Мальчишки не могут сдержать дрожь,
и каждый - его раб,
они никому не простят ложь,
что он иногда слаб,
а женщина - та, из земных шлюх -
не сводит с него глаз,
и мы скучнеем, когда он сух
и смотрит поверх нас.
Миры куролесят, и тьма блажит,
рождая поток смут,
а лучший год уж давно прожит,
и высший свершен суд,
в пространстве глаза мечется блик,
смущая ночной сон,
и есть ощущенье, что пройден пик
и что начался склон.
Рожденный им, выползает век,
и падает снег, наг,
он смотрит из под тяжелых век,
вершитель судеб, благ,
на разных тех, что живут, любя,
на потерявших стыд,
он представляет средь них себя
и, усмехаясь, спит.
И падает снег, оттеняя тьму,
легко торопя грусть,
нам многое нужно сказать ему,
но не сейчас, пусть
он смотрит сны, и его покой
хранит облаков тень,
скрывая от всех до поры, какой
на смену придет день.
1990
ПИСЬМО
Я не знаю тебя, и тебе невеликая честь
получить заказным дополнение места и даты
прозябанья пера, у которого если и есть,
что поведать тебе в невеселую пору, когда ты
удален на века, то лишь только негромкий привет
из угрюмых широт, обступивших без лишнего грима
пассажиров судьбы, потерявших обратный билет
и глядящих с тоской на пейзаж, пролетающий мимо.
Что сказать о себе? Жизнь пока не торопится, не
порываясь вступить на паях в состязание с Летой,
я б, наверное, выжил в любой, самой глупой стране -
без особых хлопот до сих пор проживаю и в этой,
никаких перемен, все святые на прежних местах,
тот же хлам на дворе, та же осень и та же подруга,
и коробят слова, проступая на смятых листах,
и досужий совет не уводит с порочного круга.
Мой читатель устал, да и, право, его ли вина
в оскуденьи меня и, вообще, в ощущеньи упадка,
и разумно признать, что, пожалуй, прошли времена
нерастраченных дум, о которых поведано кратко
в наших прежних строках - и, наверно, не стоит беречь
полумертвый порыв и надежды, которых не стало
в середине игры, изначально не стоившей свеч,
как в стране дураков, что сама от себя подустала.
Для чего ж я пишу? Для чего, для кого, не в пример
легковерным друзьям, не имея прирученной цели,
я уныло брожу в окруженьи безликих химер,
отмотавших круги и слетевших в песок с карусели, -
я не знаю, увы. Обезлюдев в провалах души,
без особых заслуг ожидая, что время обронит
хоть какой-то намек, я пока обретаюсь в глуши,
дураками прощен и, боюсь, что иными не понят,
и не понят тобой. Не суди. Без потуги на лесть
согласимся на том, что у нас не получится спора,
я кончаю строку, не надеясь на скорую весть,
оставаясь, как есть, обладатель словесного сора,
за который судьба обещает домчать до конца,
как ворюга-таксист, собирая по рваному с носа,
я не знаю тебя и прощаюсь, не видя лица,
и готовлю ответ, до сих пор не расслышав вопроса.
1990
EXERCIZE
"На крутящемся шаре отдаться прибою,
загадать на прощанье желанье любое,
непохожей судьбы зачерпнуть из колодца,
удивиться в саду на собачку-уродца,
переставить часы и вскочить спозаранку,
в тарахтящей машине засесть за баранку,
с развеселым купцом поменяться местами..." -
это было не так, да и будет не с нами,
не зовите меня в эти лучшие дали,
напевая слова неиспытанной роли,
это было не так, да и будет едва ли -
в тарахтящей машине, в прибое, на воле.
Кувыркается год с независимым видом,
мы шагаем за ручку с неопытным гидом,
мы, прилежные дети, придавлены годом,
мы едва успеваем смотреть мимоходом,
как веселые птички садятся на ветки,
как в железную щель опускают монетки,
получая стакан с пузырящимся газом,
как ворона косит настороженным глазом,
и лучи незлобиво пылятся над полом.
Мы умелые дяди, неглупые в целом,
и у школьной доски исполняющий соло
наш неопытный гид перемажется мелом
и лукаво запишет задание на дом,
обведя непосед привередливым взглядом -
"на крутящемся шаре отдаться прибою,
напоследок себя примиривши с собою".
1990
* * *
Я пишу на снегу,
на глубоком снегу,
отступивши от края
покрывала-листа,
чья поверхность чиста,
но исчезнет, растая,
и, мелка ль, глубока,
растворится строка,
чуть воспрянет природа,
чуть событья вздохнут,
ускользнувши от пут
уходящего года.
Наши мысли смелы,
мы друг другу милы,
и осознанно прочно,
что суетность скучна,
безрассудность точна,
убежденность порочна,
и легко забрести
и других завести,
помолившись во благо,
в суррогаты-слова,
что так ценит молва,
да не терпит бумага.
Где-то круто творят
и в созвездьях парят,
не скрывая усмешки,
их пора далека,
их расчет - на века,
им неведома спешка,
но меняется мир,
и уходит кумир,
не ответив урока,
и сидит, одинок,
арестованный бог
по доносу пророка.
Я пишу на песке,
на зыбучем песке
без кавычек и точек,
торопливым пером
восполняя урон
исчезающих строчек,
от движенья песка
замирает тоска,
и досада не гложет,
как сомнения в том,
что когда-то потом
приключится, быть может.
Мы страшились себя
и, пророкам грубя,
по кумирам скучая,
свой запутали след,
от придуманных бед
уберечься не чая,
но приметы-гонцы
отыскали концы
и прикрыли вопросы,
довершили итог,
оторвали квиток
и вручили без спроса.
Положенья планет
нам поведали - нет,
не отвертитесь, братцы,
как судьбой ни верти,
не раздвоить пути,
и не стоит стараться,
выверенье шагов
по ухмылкам врагов
бесполезно на деле,
как слова, что кричим,
не упомня причин
и не ведая цели.
И теперь мы вдвоем,
и оконный проем
для пространства не тесен,
завывание вьюг
обращается в звук
непридуманных песен,
и в смятеньи времен,
сам собою пленен
неожиданно-длинно,
охраняет порог
наш лукавый пророк,
ухмыляясь невинно.
1989
SEASIDE
Ветер листает книгу,
пальцам давая фору,
приноровившись к мигу,
что возникает в пору
оцепененья взгдяда
при узнаваньи места,
в коем - избыток яда
неги покоя вместо.
Бьются о берег волны,
ветер волнует море, -
так умирают войны,
не умаляя горя,
шепчут свое монашки,
перебирая четки,
так не дают промашки,
если желанья четки.
Слишком усталый шепот
волн, волочащих гальку,
переносящих опыт,
словно чертеж на кальку,
в строгость огранки пляжа,
есть отраженье спора,
что, достигая ража,
во избежанье ссоры
определяет участь -
пены роняя проседь,
завоевать, измучась,
завоевавши - бросить,
не полюбя, не слыша
птиц возмущенный окрик,
что долетает свыше
и не находит отклик.
Завоеванье брега -
краткий уход от сути,
на протяженье бега
даденной им, и судьи -
это, увы, не птицы,
рвущие хлябь устами,
и нелюбовь простится,
если они устали.
Ветер волнует море,
катятся волны, тая
в необратимом споре
между собой у края,
у горизонта - грани
куцей фальшивой страсти,
что обещает ранить,
но не имеет власти.
И проникают дальше
крадучись, понемногу,
не допуская фальши
при обращеньи к богу,
и на другой странице
жизнь начинают снова,
перешагнув границу
проникновенья слова.
1989
ЗНАКОМОЙ
Мы очутились, как будто, в виду
первого лета,
в гулко-колесном стучащем бреду
кабриолета,
мчащего нас меж угрюмых застав
пылкого права
тех, кто потом проклянут, поотстав
у переправы.
Мы оказались, как будто, вблизи
года-разлада,
наши колеса увязли в грязи -
так нам и надо,
мы вспоминаем и чуда не ждем,
счастья не просим,
наши дороги размыты дождем -
дело под осень.
Тянут лошадки, копытом скребя,
стонет подпруга.
Мы нашептали себе на себя
и на друг друга.
К мерному тону сползли голоса,
смолкли наветы.
Мы охраняем свои полюса
сирой планеты.
Знать, не претило лукавить судьбе
с нами когда-то.
Наши вершины избрали себе
форму квадрата.
Тянутся дни, безучастно храня
скорбные лики.
Все расстоянья от Вас до меня
равновелики.
Что нам потери ухоженных лет -
жалко ли Крезу.
Катится, трудится кабриолет -
можно, я слезу.
Наши долги скороспелым словам -
куцая трата.
Я назначаю свидание Вам
в центре квадрата.
1990
ГНОМ
Тянет зимой. Дом
полон дремот. Здесь
бродит чудак-гном,
старый, седой, весь
в сизом пуху, - плод
чьих-то химер, он
тщится найти вход
в свой уголок-сон.
Он, незлобив, тих,
что-то бурчит в нос,
словно твердит стих
давних своих грез,
пыльных своих книг, -
и не возьмет в толк,
как это мир в миг
вдруг для него смолк.
Что до него нам,
нас не возьмет в плен
жалких волшебств хлам,
мертвых чудес тлен,
нас бередит звук
вовсе иных нужд,
способ его мук
этим стенам чужд.
Мир запестрел дном,
с ним утеряв связь,
бродит чудак-гном,
словно себе снясь,
странен его путь,
ломок, нетверд след,
а присмотрись чуть -
нету его, нет.
1989
РЕТРО
И это тянулось век.
Ордой сумашедших конниц
промчались по клочьям век
кошмары моих бессонниц,
она уходила вновь,
и вновь онемевший вечер
терзал пятернею бровь,
ломая себя, калеча...
И так продолжалось год,
и рушились стены, своды,
творя беспокойный плод
безумья самой природы,
светило ползло к утру
и делало рыжим хаос,
я думал, что я умру,
но я ошибался, каюсь...
И так продолжалось день,
униженно сжатый словом,
и мы отступили в тень,
страшась ошибиться снова,
и мир понемногу сник,
себе поубавив цену,
а гордый отживший миг
шутил, покидая сцену.
1989
ПОЕЗД
Пустая станция Московия.
По колее воспоминания
скрипит колесами злословие,
опережая понимание.
В прорехе тучи месяц пучится,
дорожный свет слабеет, мечется,
о чем-то шепчется попутчица,
негромко лается буфетчица.
Квадрат окна. Разводы инея,
над ними - радио. Мелодия
как будто движется по линии,
не существующей в природе, и
среди привычного сомнения
не очень внятного звучания
внезапно чудится волнение,
переходящее в молчание.
Пустая станция раздельная.
Российский сумрак - оборотная
рубаха мягкая, нательная,
слепое зелье приворотное.
Ползет от времени отставшая
равнина замершая, снежная.
Кивает спутница уставшая
чьему-то говору неспешному.
Проходит женщина невидная,
воюя с мальчиком зареванным.
Гудит компания солидная
в холодном тамбуре заплеванном.
Дрожит ночное освещение,
мерцает сумрак фиолетово,
и принимается решение,
не приходившее до этого.
В холодном тамбуре прокуренном
стою я, сигарету тиская,
меня приветствием нахмуренным
встречает станция российская,
пылится царствие дремотное,
и воздается паче чаянья
слепое зелье приворотное -
вознагражденье за отчаянье.
1991
ДАЛЕЕ >>
