* * *
Луна по осенней воде, как по ладони гадает, -
- Что случится со мной? скажи, не смущайся?
- Не горюй, молодой, - а серого глаза бойся.
Голубой воды опасайся журчащей.
- Что в голубой воде нехорошего? Скажи, если можешь?
- С облака снимут звезду, на воду положат.
Птица будет кричать расширяя крылья.
Другое небо тебе упадет на плечи...
* * *
Ребенку кажутся незыблемыми вещи:
огромные холмы реки,
сама река, с ее неповоротливой водою -
и если бы она вообразила,
что можно ее как-то изменить
на лоб ее высокий набежали б,
колеблющие лодочки морщины.
Вот мост стоящий вполколена в ней,
вот мамонт с розоватой шерстью,
в котором детская библиотека,
а также тминный хлебный магазин.
Отец сидит с своей газетой вечной,
и мальчик - у немытого окна
трясущегося красного трамвая.
Никто не может позабыть себя
и кем-то стать другим хоть на минуту.
И каждый видит разные картинки:
ребенку кажется все в мире неизменным
и слишком крупным по сравненью с ним.
Отец уверен в том, что целый мир
меняется, пожалуй, слишком быстро:
себя он помнит мальчиком, вот здесь,
сидящим у окна трамвая. Рядом
сидит его живой отец.
Огромная, спокойная река
шевелится, сгибая к Югу воду
в суставах керосиновых, в холмах,
и детская стоит библиотека.
Из окон ее видно, как сидит
в трамвае мальчик и глядит наружу,
и рядом с ним его большой отец,
от перемен уставший, потому-то
отец предпочитает переменам
газету неизменную свою.
Но для ребенка все совсем не так:
скорее мир перевернется, чем
исчезнут его вечные детали -
незыблемые вещи или люди:
река и мост, библиотека, садик,
отец, его газета и трамвай...
Как будет он когда-то удивлен,
вдруг обнаружив их уничтоженье,
когда проснется в комнате один
- нет ни реки, ни жуткого моста,
ни голубых холмов правобережья,
ни красного трамвая-шатуна,
ни вечного отца с газетой вечной,
ни мальчика, которым был он сам,
ни города, ни той страны вообще.
* * *
Прекрасный летний день, в который мы
с утра вдвоем отправились купаться:
мы видим небо синее, и в нем
застряли два-три облачка, не больше,
белее сахара и легче
дыханья детского.
Река синеет. Чахлый сад Марата
под ярким солнцем изнывает. Пляж
лежит в реке, чуть приподняв кусты
там - под мостом, и здесь - где элеватор.
На пляж течет размеренный поток
людей.
Они идут почти без остановок
и каждый платит медным пятаком
какой-то грубой и опасной бабе
за красненький билетик. У нее
таких билетиков катушка, как в трамвае -
цифирки маленькие, час, число и год,
"на пляж" написано на них и "5 копеек"
проставлена цена.
Так вот, у нас с отцом
всего один пятак на две души,
и он его протягивает бабе,
та - отрывает узенький билет,
я отбегаю от отца назад
и прячусь в монстрах гипсовых, в аллее,
и вижу, как отец в толпе
идет понуро к пляжу
в потоке тихом пожилых людей.
Я думаю: "...поскольку у меня
нет пятака злосчастного, то я
пристроившись к вот этим незнакомым
и "обилеченным" противной бабой людям,
ну, как-нибудь, Бог знает, прошмыгну
на мост понтонный, а с него - на пляж
через кордон угрюмых контролеров.
Не может быть, чтоб я не прошмыгнул!"
Пристраиваюсь к очереди, вижу
отца за тысячи и тысячи голов
и спин понурых. Вон он, впереди!
Я вижу очень ясно,
что он уже на лестнице к понтонам:
волнуется, руками машет, ищет
меня глазами плачущими. Он
как будто от меня шагов за пять,
так резко вычерчен, так ясно
подштрихован, и освещен,
хотя меж нами
сплошная чешуя голов.
Он спорит с контролером, говорит,
что где-то я здесь рядом,
что он, наверное, мой потерял билет,
что он сейчас сюда вернется,
"...тут мальчик, - говорит он, - потерялся..."
и вдруг кричит:
"Да дайте ж попрощаться!"
... Я выхожу из очереди и
вхожу в аллею...
Мой отец покорно,
услышав повеленье контролера,
идет по лестнице, ступает на мостки,
настеленные к пляжу на понтонах,
качающиеся, как носилки.
А я вот здесь, а все лишь по причине
нелепейшей:
как будто потому
что, вроде, нам обола не хватило,
а тот, что был один, ему достался,
и он ушел...
* * *
Мне хорошо, ведь я еще живу.
Здесь влажный ветер теребит траву,
а черный дурачок гоняет белок.
Я вижу мой американский сон -
в дугу тугую воду гнет Гудзон,
входя по грудь в скалистый берег.
Но тень моя песчинок и камней
других касается... ну что мне делать с ней,
с ее безумным промельком мгновенным
по выщербленным красным кирпичам,
там воздух льнет к моим плечам
уступчивым волнением нетленным.
Там в сентябре земля уже черства.
Стоят на цырлах русские слова
в пространстве сиром, в кожице гусиной.
А хмуроглазая с утра толпа
в жерло метро, у век моих, у лба
торопится по улице старинной.
* * *
Скрипач
I
Начинаться должно, как сказка на идиш:
то есть только за ворота вечером выйдешь -
попадаешь сразу в фиолетовое небо,
там звезда - направо, а луна - налево...
...и поплыл, как облако, не разбирая дороги,
над трубой и березой поджимаешь ноги,
- Эй! - кричишь скрипачу, - Ты зачем на крыше? -
а он водит-водит смычком... тебя не слышит,
потому что твой голос заслоняет скрипка,
и качается небо вокруг, как зыбка.
II
Он на витебской крыше, продавленной небом,
а звезда - направо, луна - налево...
он зажмурил веки, его от музыки отвлекают
птицы и люди, - те и другие летают.
Но если бы только они!... еще летит и телега
и лошадь летит, вроде гнедого снега.
А у лошади в животе, копытцами вверх летит жеребенок...
Что тут поделаешь, он и сам летает с пеленок,
все это началось так давно (посмотри хоть в "Бытие", хоть в "Числа")
и летать он раньше, чем ходить, научился.
III
К нему тут привыкли все: колодец, коза, корова.
Кобыла и балагула. Ночная звезда. Иегова.
Он отталкивается от травы. Он восходит без лестниц
в шатающееся небо. Ведь оно без него исчезнет.
Он понимает мир, как младенец сосок багровый,
с звездочкой молока, с мычащей в яслях коровой,
с курами на дворе, козой, корку жующей,
с Господом Богом на небе и на иконах живущим
кротким Христом-Спасителем, солдатом, пьющим с подружкой;
она у него на коленях, он - с недостаточной кружкой,
с умной рыбой в воде, с невесомым раввином
между звездой и луной, над местечком родимым...
Знает скрипач, что нужно нам для полета простого,
вот он сидит на крыше, там где был нарисован.
* * *
Зазвенел звонок, то ли школьный, то ли ларек ограбили,
то ли кино уже началось, а лимонад не допит,
и плывут облака над дворами, кресты над кровлями...
город в сентябре похож на шар воздушный.
Листья влетают ко мне в растворенную форточку,
листают стихи, застрявшие в каретке
пишмашинки "Москва", задирающей жестяную горсточку
к ненадежному потолку на Малом Каретном.
Неохота вставать. Бриться. Мои свидания
в последнее время назначаются посредине
медного провода. Узкого места, куда не
придешь без электричества телефонных линий.
Это, наверное я накрутил. Ну и ты, быть может.
Наши регистры гуляют, как Бойль с Мариотом.
Клены швыряют листья в летящие лужи.
Бульвар похож на ветерана с янтарным аккордеоном.
* * *
Здравствуй, смотритель желтого-рыжего-черного.
Ветра сырого. Воспаленного горла
неба нечеткого.
Смотри, голая
роща унижена.
Отворачивается, стыдливая.
Земля голодная, чернокнижная,
свое варево торопливо -
жизнь - дожирает, неопровержимо приближена.
Так ли
с нами будет:
сон приснится, раздрызганный в капли,
в землю вопьются (на лицах пудра)
прихорошенные - в чрево ее перемалывающее, полумертвое,
червивое, вскрываемое лопатой,
в мокрое корье, в комья перетертые,
в грубую крупу,
подаваемую ко рту
распадом.
* * *
Мы живем в эпоху торжествующих кретинов.
А букашки ползут наклоняя травку.
От того что я вижу может вырвать.
Особенно четко на беленькую бумагу.
От меня отшатываются при встрече.
С таким лицом не подходят к дамам.
Видно в нем начертано то "далече",
где на весь свой век нахлебался сраму.
Журналист зажужжал - заработал денег!
Щелкопер натрещал - 30 тыщ курьеров!
Разбудите архангела Гавриила.
Я давно не слышал чарующих звуков.
* * *
Человек падает под горизонт,
вдруг... ни крика, ни всплеска, -
все вспоминаю его лицо
без воскового блеска,
скоропожатье его руки -
сухонькое касанье,
круглые веки - порх - мотыльки
блеклые над глазами, -
слышал теперь синегубка ему
стала подружкой милой,
глупо все вышло, не по уму,
с этой его могилой, -
а хороша она - не хороша,
не распознать сквозь дымку,
с ней неодиноко лежать,
навзничь вечность в обнимку, -
вот она кровная с миром связь
семени с прахом, влагой,
то что питает тоску и страсть,
обреченной отвагой,
всякой земле он песка родней,
глине любой, подзолу...
в каждой былинке теперь звучней
арфа поет Эола.
* * *
Протопопа упрямого темная речь
продирается к небу,
дабы небо стеречь.
Принимая из рук палача крохи хлеба, -
пировать на дыбах, - да вроде юлы на колы,
быть на дыбу насаженным,
не изрекая хулы -
но хвалы Богу доброму - абы - Богу-то страшному.
Так отвергни, - ему говорят, - Отступи!
Либо пусть явит чуда! -
и из ямы, в червях, протопоп возопит, -
- С кем же буду тогда... с кем буду...
* * *
Просыпайся, дружок, просыпайся.
Голубые глаза открывай.
Я тебя, лейтенантик запаса,
подсажу в ленинградский трамвай.
Через день начинается лето,
набухают любовью сады.
Небо птицами насквозь пропето
и всплывают дворцы из воды.
Мне с тобой, рядовому бродяге,
часовому болезной луны,
в невоенной шататься рубахе
по зеленым траншеям весны.
И кружа над Невой и мостами
в неотвязном пуху тополей,
слышать будущего нарастанье
в легкомысленной жизни моей.
Будто трубы трубят золотые
над землей высоко в тишине,
где мы ходим с тобой, молодые,
по одной ленинградской весне.
Ты, моя докторица большая,
от печалей моих излечи
и к трезвону второго трамвая
прицепи от бессмертья ключи.
* * *
Новые берега
I
...повернулась плечом и уткнулась в плечо,
лоб был влажен, хотеть не хотелось еще,
но еще обвивала меня горячо,
дышишь... бедный скелетик ... костяная нога...
жизнь, конечно, кромешна, разлука туга,
входим на вдохе в новые берега,
свет смежает глаза, жизнь наощупь бредет,
за зазором зазор теплый выдох прядет
черносветлый узор - коридор - так вперед...
II
В влажные клеммы любви - вход, распаленный сердечник,
в спас и замес на крови вдвинуты горла и плечи.
Нас заплетает узор ребер, коленей, лопаток.
Выступ вступает в зазор - в правильный миропорядок.
Кто там, смешав нас, следит сверху за нами бессонно,
грудь прижимая к груди, гонит в сосудиках солнца,
в рысь замираний, рывков, так вылезают из кожи -
вон из костей, из гребков рук к прошивающей дрожи.
Вобранный воздух во ртах вогнут в гортанные трубы,
в вырытый ход для крота в общей норе носогубой.
Головы в душном дыму, в палево-голом угаре...
Нечего делать уму в сомкнутой в целое паре.
Ева, Ревекка, Рахиль, Лия, Эсфирь, Магдалина -
ветра горячего пыль, света светящая глина,
выгиб ребра моего, выломанного из ребер...
Мне хорошо, на него солнце Эдема угробив.
III
Я не руками, ртом касался,
груди мерцающей и плеч,
подставленных... и свет мой освещался,
но как немел язык, темнела речь.
Едва ли сознавая, создавали
мы что-о нежное, чему названий нет...
Лежали улицы - карандаши в пенале
да детский дребезжал велосипед.
И губы целились и локти улетали,
так птицы бедные кружат у тайных гнезд,
когда мы ненадолго замирали,
и слышали... как мир огромен, прост.
IV
...до сердцевины кости состоять из кого-то другого
глазом косить на себя не узнавая
себя
вот мы какой головоломкой для Бога
стали перепутавшись снами
и явью и пальцами и
серединами
тел
головами в бездонные стороны ночи
в карие-серые-синие очи
всех кто до нас занимался вот этим
дивным
в котором я потерял твой
ты мой
колошматящий сердцем предел
V
Бьются пойманной рыбой, но сеть все не рвется, не рвется,
тянется только густая ее ячея,
рот достает, как звезду на ведре, из колодца
горла, какое-то сиплое "я-а-а",
лучше рычать... и по клейкому телу,
вытянуть этот рык, этот вой...
Боже ты мой... глядят в пустоту обалдело
веки слепые, ресницы по краю, под вздрагивающей слепой скорлупой.
VI
...здесь мы не умерли и нас не настигла
наша слепая судьба, но вроде тигля
для алхимических опытов по чернокнижью
нашего времени, - дни переплавят и выжгут
плоть, что болела, любила, хотела
то табаку, то вина-винограда, то тела, -
и то ей больно, то жарко, то колко, то нежно...
вид наш посмертный скелетом и черепом брезжит
через нее, через червям в обработку,
то что ласкала она, что целовала в охотку.
Выплави что-нибудь вечное, что не растает,
из того, что потом лопухом зарастает,
а как живет - все то рыщет любовного лона,
на побережьях бетонных под нервным прибоем неона.
VII
Вот где бессмертье мгновенное наше -
миг пробиваемый вглубь - в позвоночник времен,
тьма обернулась - голою - шасть из рубашек -
в искрах бенгальских на икрах под резким ребром.
Резвые мы и нарезаны зверски ломтями,
жри нас бессмертье, за груди кусай, за мослы,
мы растолкаем друг дружку, подвздошьем, локтями,
мы не в такие еще заплетемся узлы.
Вещая буква ночей, осьмилапый ероглиф сопящий,
кто прочитает замятое, потное это письмо,
а запечатает, - бросит в голубенький ящик,
чудная вещь... оно адрес поставит само...
VIII
Тот кто нас надышал на стекло мировое,
на туманный налет, а потом прочертил
наше ранимое тело живое,
далеко отошел, да и нас погулять отпустил.
Всюду чудится глаз Его, мнится слух Его напряженный,
даже когда неподвижно лежим, вроде спутанных змей, -
жжется Он... что ж, зализывай край обожженный,
как дитя неразумное, от костра отойти не сумев.
И чем дольше живем, тем становится зрение четче,
будто вышел из пламени через редеющий дым,
проясняются улицы, ночи, шумящие светлые рощи,
может быть, наконец, мы лицо Его в них разглядим.
* * *
Романс
Ты ли мне снилась, другая ли,
тоже как ты сероглазая,
губы и лоб белый таяли,
плечи как шарфики газовые
ветру в забаву прозрачную
вверх улетали, бессильные...
вот вы уж в небе растрачены
птицами, воздухом, зимами.
Также и я в эфемерное
нечто из глаз ваших вылился,
в столь безобразно неверное,
что не удержат усилия
памяти вашей недевичьей, -
был - исчезаю и падаю,
вкось отлетаю от плечиков
ваших - клочечками, падалью.
Сон на такие материи
неочевидные тратится,
вроде воздушного терема,
где все давно пораскрадено,
только остался мучительно-
синий, с ресницами черными,
взгляд, в нем читаешь "...ищи тебя
в несуществующем городе..."
* * *
Деревья стволами запомнили ветер,
куда наклонял их.
Я тоже запомнил при пасмурном свете,
в красках линялых
холодного утра под тающим снегом,
как будто в России,
где жизнь перемешана с сереньким небом,
что мы износили.
Не трогает это пространство чужое,
слова на английском.
Тем более Чехова кислый крыжовник,
и прочие сфинксы.
Такая свобода теперь, хоть залейся
свободой по брови.
Сменилось на новое в клетках железо,
в шариках крови.
Другой человек, да и небо другое,
к нему притерпеться:
смотреть как встает над Гудзоном дугою
ничейное сердце...
* * *
Верлибр
Дорогая, мы живем в пустующей гостинице.
Война кончилась. По улицам города
ходят оборванные солдаты.
Что это за армия была - не припомню.
За что воевали неизвестно.
Очевидно одно: все кончилось всеобщим поражением.
Кому повезло - слоняются в поисках спиртного и сигарет,
гоняются за девками,
ходят на рынок
менять патроны на масло и рыбу.
Кому не повезло - стали калеками,
но их нигде не видно,
то ли они сами слиняли,
то ли их куда-то свезли, с глаз подальше,
в приют?
По радио постоянно поют дурацкие песенки
или шутят комедийные актеры.
Маршей не слышно.
Последние известия совершенно никакие,
как погода.
Комнаты тут маленькие,
на двоих, большинство - пустует.
В каждом номере - неработающий холодильник,
5-6 железных кроватей.
Стекла во всех окнах выбиты,
но мы совершенно не мерзнем.
Из гостиницы почему-то не выпускают.
На входе вооруженный часовой
и три скучных офицера с пистолетами.
Когда их спрашивают,
- Сколько еще тут продержат? -
Отвечают:
- До приказа, -
или, -
- Расходитесь по своим комнатам, -
или (еще интереснее):
- До среды...
И когда не проснешься - за окном розовый закат
и неизвестный день недели.
* * *
На смерть музыканта
Памяти С. К.
Восславим умершего музыканта,
откроем крышку фортепьяно, -
- Ну, здравствуй, как ты там скучаешь...
Тут без тебя горят гирлянды,
у Дед Морозов рожи
пьяных...
...не ты ли веточку качаешь
еловую, с хрустальным шаром,
тем самым обнаружив смутно
свое присутстствие на свете,
не этом - том, что в общем тоже
имеет отношенье к чарам,
как музыка... а это чудно,
и потрясает нас до дрожи.
Что, каково там в молоточках
с подушечками? всюду струны,
колки и прочие шпынечки,
почти как город -
та же точность
расчета, как в архитектурных
ансамблях или нотных точках.
Не странно ли: из Петербурга
переселиться в мглу рояля
и в лакированном ковчеге,
найти пристанище?
Разлука
жмет в обе ноги на педали,
через -
- ни звука...
* * *
vox humanus
(фуга)
Д. Б.
I
Стихосложенья тихая забава
мне затмевала адский шум котлов
и ламентации по телефону.
Я как бутыль незрелого вина
накапливал свой градус по подвалам,
а в пыльном воздухе цвела отрава,
и беззаконных радостей моих
тянулась равномерно череда.
Я день за днем мечтал о разрушеньи
всего, что видел помраченным зреньем,
и думал: сам я непременно уцелею,
как ценность некая, вне пререканий,
ведь как меня мой бережет Господь
мне голову всего три раза стригли
"под ноль" машинкой,
посадить могли, не посадили,
ни рук я не ломал, ни ног,
почти что угадал, когда родиться,
что если б раньше? лет на двадцать-тридцать?
ищи-свищи меня теперь.
На что, скажите, жаловаться мне,
когда по жилам кровь течет пророков,
Вот рифмы, как прелестные девчонки,
у топчанов толпятся колченогих,
и дома у меня их толчея -
как подманю одну - бежит другая с нею,
а я смеюсь, целуя их в глаза...
ДАЛЕЕ >>
