Часть первая
   ЗВЕЗДЫ

   МОЙ ОТЕЦ УХОДИТ НА ВОЙНУ

   Когда я был маленький, папа читал мне старинную  книгу.  Переплет  ее
был красный с золотом. Книга рассказывала о джипах,  волшебных  садах  и
волшебной лампе. Однажды я остался один в квартире. Забрался в свой  лю-
бимый угол за шкафом, задернул розовую занавеску с длинноклювыми птицами
и открыл переплет книга. Я увидел золотую дверь. Да, книга  тоже  оказа-
лась волшебной: вместо букв и страниц передо мной была золотая дверь.  Я
тихонько толкнул дверь и вошел. Там, за дверью, был сад. На деревьях ви-
сели диковинно большие яблоки, апельсины и лимоны. Запах их чудесно  пе-
реплетался с запахом шиповника. Я хотел пройти  по  саду,  чтоб  увидеть
дворец джинна, но не решился.
   С тех пор я часто отворял золотую дверь и свободно проходил через сад
все дальше и дальше - в эту большую и прекрасную книгу. Я  стал  прятать
свою волшебную книгу от взрослых. Только укрывшись за шкафом и  задернув
розовую занавеску с птицами, я открывал ее.
   Так было и в тот памятный день: я прошел через сад, ветки с  лимонами
расступились, за ними обозначались голубые башни дворца. Вот он - дворец
джинна. Я стал медленно подходить к дворцу. Я уже видел стены и  узорные
ворота, их украшали драгоценные камни всех  оттенков,  от  ярко-алых  до
темно-зеленых.
   Вдруг я услышал голоса. И не сразу понял, кто говорит. Я узнал  голос
моего отца. И сразу же дворец и сад исчезли. Я вышел из-за шкафа. Посре-
ди разбросанных вещей в комнате стояли мой отец и мать.
   - Где ты пропадал?! - раздраженно спросила мать.
   - Я читал книгу.
   - Отец уходит. Началась война.
   - Война? Вот здорово! - закричал я.
   - Глупый, - сказала моя мама и начала собирать вещи.
   А я бросился к отцу, прижался к его кожаному ремню с медной  пряжкой,
на которой была звезда.
   Мой отец всегда был военным. И слово "портупея" мне было легко произ-
носить, потому что я его слышал множество раз, - это такой тонкий  реме-
шок, его надевают через плечо, чтобы можно было сбоку носить саблю. Я  с
детства привык к запаху ремней, начищенных сапог и к тому, что всегда  в
коридоре у нас висела шинель. Отец не носил никакой другой одежды, кроме
военной.
   И я знал, что такую одежду мой отец носит не зря. Он пойдет  воевать,
если начнется ВОЙНА.
   Мы, ребята, конечно, не понимали, что происходит в мире, но  чувство-
вали: война надвигается, она уже близко...
   Я выбежал на улицу. И небо мне показалось особенным: оно  словно  по-
темнело. По улице торопливо проходили люди.  Взрослые.  Они  были  очень
серьезны. Из раскрытого окна в нашем дворе  слышались  суровые,  строгие
звуки маршей. Все было не таким, как в праздник. Потому что...
   Потому что... началась ВОЙНА!
   Теперь всякая одежда на взрослых мужчинах, которые торопливо проходи-
ли по нашей улице, казалась мне ВОЕННОЙ. И тогда  мне  вдруг  захотелось
стать взрослым. Я побежал домой. Когда мама открыла мне дверь, я увидел,
что шинели нет в коридоре.
   - Где папа, он уже ушел?
   - Он скоро вернется.
   - Я пойду за ним. Он не мог далеко уйти. Не мог!
   И тут мама заметила, как я вырос за этот час. Она сказала:
   - Сынок, ты уже большой. Ты все понимаешь. Не торопись... Вот что ос-
тавил тебе отец. - И она протянула мне ремень. Это  был  старый  военный
ремень отца. - Храни его, - прошептала мне мама и заплакала.


   Я УХОЖУ ИЗ ДОМУ

   Мама увидела, как я вырос за один час,  и  попросила  меня  не  торо-
питься. Но я-то как раз очень торопился. Я хотел догнать моего отца, по-
тому что он мог уйти без меня на войну. Я уже знал, что  фашисты  напали
на нашу страну. Рано утром их самолеты бомбили наши города, и наши стали
отступать. Но я верил, что наши остановятся, они должны остановиться.  И
потом они помчатся вперед - "Ура! Ура-а-а!", - а впереди всех будет  мой
отец.
   Отец так и ушел на войну, не взяв меня с собой. Хотя я уже вырос, хо-
тя я уже стал большим...
   Шли дни. Пришла холодная военная осень. А наши все еще не наступали.
   И тогда я принял решение. Я об этом никому не рассказывал, даже маме.
   Вечером мама пришла с работы, а я сказал,  что  очень  устал  и  хочу
спать.
   - Ну ложись, - сказала мама. - Ложись скорее.
   - А ты посидишь со мной?
   - Ладно, - сказала мама. Она, конечно, не догадывалась, что это будет
последний наш вечер во время войны.
   Я быстро разделся и лег.
   Над моей кроватью висели старинные часы с  кукушкой.  Из  коричневого
домика выглянула кукушка, закуковала тихонько: "Ку-ку! Ку-ку!" Мама  по-
гасила свет, села ко мне на кровать, протянула руку к моей голове и  на-
чала ее гладить, чтоб я быстрее заснул.
   - Мамочка, - прошептал я, - ты видишь, я уже вырос, и мне пора к  па-
пе... на войну.
   - Ах ты мой торопыга-торопушечка! - говорила мама. - Подожди еще нем-
ножко, спи пока. Засыпай скорее. Ты же хотел спать, не разговаривай.
   Я не стал спорить, а притворился, что засыпаю. Мама тихонько  встала,
вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.
   Я еще полежал. Прислушался: мама занялась  уборкой.  Тогда  я  быстро
поднялся и, не зажигая света, начал одеваться. Я подпоясался старым рем-
нем, который подарил мне папа, и осторожно подобрался к книге с  золотым
переплетом. И чтобы лучше рассмотреть ее, отодвинул тяжелую, плотную за-
навеску, закрывавшую окно. Свет от прожекторов освещал  ночное  небо.  Я
прислушался: где-то далеко гудели самолеты. Все было спокойно пока. Мама
за стеной гремела посудой.
   Мне захотелось проститься со сказочным садом. Я склонился над книгой.
Приподнял переплет и увидел золотую дверь. Да, я  опять  увидел  золотую
дверь. Я дернул за ручку. Дверь скрипнула, пропуская меня...
   Я вышел на узкую улицу. Фонари не горели, а свет луны придавал  домам
таинственный и страшный вид. В канаве вдоль каменных стен, прятавших са-
ды, журчала вода.
   Вдруг сзади послышался топот коней. Чтобы не быть раздавленным, я ки-
нулся в канаву. И вовремя. Мимо промчался всадник в золотом развевающем-
ся плаще. За ним ехали двое, но не так быстро. Они негромко  переговари-
вались.
   - Противник наступает, - сказал один из всадников.
   - Да, бой тяжелый будет, - ответил другой.
   Они проехали, так и не заметив меня. Я полез по канаве и все еще  на-
деялся, что опять выйду в тот сказочный сад, но кругом  были  незнакомые
дома, темные, без огней... А в голове стучало.
   "Значит, и сюда война добралась". Я повернул назад.
   Прощай, сказочный сад!
   Прощай, волшебная книга!
   Ночью, когда мама заснула, я ушел из дому.
   Долго блуждал по темному городу, пока не выбрался на пустырь.  Я  ре-
шил, что там меня не найдут, лег на траву и незаметно для себя заснул.
   Я спал, пока не рассвело. А когда я открыл глаза, то увидел, что  то-
ненькие травинки держат огромное солнце. И я вспомнил, как  сюда  попал,
раздвинул руками траву, но солнце не упало, а еще выше поднялось. "Может
быть, я еще сплю?" - подумал я. Я закрыл и снова открыл глаза:  трава  и
солнце не пропадали. И тогда я окончательно понял: я не сплю. Вот только
найду ли я дорогу назад? Назад? Да я и не хочу  ее  искать.  Я  навсегда
ушел из дому. НАВСЕГДА!..
   Это я понял ясно. И все же думал: когда-нибудь я снова встречу маму и
папу, и мы будем жить вместе, как раньше, и никакая война нам не помеша-
ет, и все будет хорошо...
   Успокоенный, я поднялся и зашагал по тропинке. Тропинка повела  меня,
пробираясь среди огородов, через  оврага,  поросшие  бурьяном.  Я  нырял
вместе с нею в овраг и снова выбирался наверх, цепляясь за кусты.
   Когда я услышал гудки паровоза, то очень обрадовался. Я  понял,  куда
мне надо было бежать, и я побежал...
   Потом я перелезал через какие-то  рельсы,  полз  под  вагонами,  пока
кто-то не схватил меня за плечо. Огромный человек в плаще склонился надо
мной:
   - Ты куда?! - услышал я грозный голос.
   - Пустите!
   Я вырвался и побежал. Вслед мне засвистели, загудели паровозы. Я  до-
бежал до запасного пути, нырнул под вагон, лег на шпалы, зажал уши рука-
ми, скрючился. Там я пролежал, как мне показалось, несколько  часов.  За
мной никто не приходил, и я вылез из своего убежища.
   Я увидел, что лежал под вагоном с тесом. И тут мне  пришла  в  голову
прекрасная мысль: там наверху можно сделать домик, а когда вагон тронет-
ся, то поедет и домик. И домик сам привезет меня на войну. Я вскарабкал-
ся наверх, держась за железные поручни, и там наверху увидел домик, вер-
нее, нору среди досок. Из норы вылез мальчик и сказал:
   - Уходи отсюда! Это мой дом.
   Я заплакал.
   - Эй, ты, не реви, - сказал мальчик. - Слышишь?
   Я слышал и плакал, плакал и не мог остановиться.
   - Ладно, полезай ко мне, - позвал мальчик.
   Я полез к нему в домик, и слезы лились у меня по щекам.  Я  плакал  и
радовался, потому что был уже не один.


   Я ОТКРЫВАЮ МОЕМУ ТОВАРИЩУ ЗАВЕТНУЮ ТАЙНУ

   Я был не один в этом кофе - среди свистков, среди колес, -  не  один,
нас стало двое. Мальчика звали Витей. Он дал  мне  кусок  хлеба,  ломоть
черного хлеба, и половину соленого огурца.
   - Ешь, - сказал он. - Не плачь. Чего ты? Я не прогоню тебя.
   Я перестал плакать и стал есть. Мой новый  товарищ  был  черноглаз  и
очень худ. Тонкие пальцы перепачканы смолой от досок. Он  был  постарше,
чем я. И так же, как я, ушел из дому следом за отцом. А матери у Вити не
было.
   - Я отцов сын, - сказал он, - и к отцу пробираюсь.
   - А как же ты найдешь?
   - Найду.
   Там, среди теса, мы сидели в домике. У нас были стены из теса, и кры-
ша из теса, и если бы пошел дождь, то он не замочил бы нас.
   Я съел хлеб и огурец и немножко согрелся. Мне  захотелось  рассказать
Виге про свою волшебную кишу. Я сказал, что знаю одну тайну.
   - Поклянись никому не рассказывать.
   - Клянусь, - сказал Витя.
   - Нет, не так. Скажи: клянусь небом и землею, солнцем и водою,  всем,
что светит, всем, что греет, всем, что ходит, и всем, что летает, - кля-
нусь!
   Витя повторил всю клятву, и я еще попросил его для верности три  раза
вдвинуть через левое плечо. И тогда я сказал торжественно:
   - А теперь слушай. Давно-давно, может быть тысячу лет назад, а может,
еще больше, один мальчик нашел на свалке старую  железную  лампу.  Может
быть, даже не на свалке, а где-нибудь на чердаке или в  подвале,  теперь
трудно сказать, потому что это было очень давно. Сверху лампа была  зар-
жавлена, а внизу что-то было желтое, будто лампа светилась. Мальчик под-
нял лампу и тихонько потер ее рукавом... И сейчас  же  земля  в  подвале
задрожала, и появился огромный джинн. Ноги у него были как столбы,  а  в
его карманах свободно могли поместиться сто  пятьдесят  лошадей  и  даже
больше, а голова его уходила в небо. И он сказал с неба глухим  голосом:
"Я твой раб, и ты можешь мне приказывать что захочешь, и я все сделаю".
   Конечно, мальчик сначала очень испугался, а потом приказал  построить
дворец. И джинн сразу ему построил дворец.  Мальчик  стал  жить  в  этом
дворце, а потом, когда  мальчик  заснул,  у  него  кто-то  украл  лампу.
Мальчик все хотел найти ту железную лампу, но так и не нашел. И вот если
бы...
   Я посмотрел на Витю, потому что он был теперь моим  товарищем,  самым
близким, дорогим товарищем, которому я открываю мою заветную тайну.
   - Вот если бы нам найти ту лампу! Нужно чуточку потереть ее - и  поя-
вится джинн. И мы скажем ему: "Не надо нам ни дворцов, ни золота, ни се-
ребра, а лучше помоги разгромить фашистов". Он как выскочит из-под  зем-
ли, да как начнет их швырять да крошить,  они  только  будут  пищать  от
страха. А джинн будет хватать их самолеты, их пушки и - трах, трах! - об
землю. А потом о нас узнают все в мире. И все будут говорить: "Смотрите,
вот эти два мальчика помогли победить врагов". И нас наградят  орденами:
тебе дадут орден и мне дадут орден.
   Витя на это усмехнулся:
   - А мне-то за что орден? Ведь это ты придумал.
   - Ну и что ж? Мы с тобой теперь как братья, потому что ты поклялся. И
пускай нам дадут все поровну. Согласен?
   Витя почесал в затылке.
   - Давай еще поклянемся быть навеки братьями, - предложил я.
   - Ну, это можно.
   И мы поклялись, что всегда, во веки веков, будем братьями.


   МЫ С ВИТЕЙ ИЩЕМ ХОД В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

   Так мы стали с Витей во веки веков братьями. И начали жил"  вместе  в
домике среди теса на железнодорожном вагоне.
   В тот вечер, когда я открыл Вите тайну и мы стали с ним  братьями,  в
тот вечер, когда мы лежали на досках около своего домика, я  показал  на
звезды:
   - Видишь эту самую яркую звезду? - шепотом спросил я.
   - Ну? - тихо отозвался Витя.
   - А теперь, - сказал я, - сложи указательные пальцы крест-накрест.  -
И я показал, как это сделать. - Подними руки над головой и  подведи  под
малиновую звезду, понятно? Теперь пальцы опусти  вниз,  и  куда  покажет
правый палец, там и находится волшебная лампа.
   Мы с Витей сделали кресты и увидели, что лампа находится совсем неда-
леко. Правда, Витя думал, что лампа  находится  в  каменном  складе,  на
стенке которого написано: "Не курить!", но я показал дальше, где торчали
крыши двух домов и за ними сад. Витя  снова  посмотрел  через  крест  на
звезду, опустил крест вниз, и его правый палец тоже указал на крыши двух
домов.
   Утром следующего дня мы отправились на  поиски  лампы,  а  утро  было
дождливым, пасмурным. На глинистой дороге привокзальной улицы ноги  наши
разъезжались, ботинки мои промокли, и я замерз. Еще  с  ночи  я  не  мог
отогреться. Внутри у меня все дрожало.
   Мы пробирались вдоль забора.
   - Вот этот дом, - прошептал Витя.
   И в эту же секунду мы услышали глухое  злобное  рычание.  За  забором
загремела железная цепь, заскрипела проволока, и рычание перешло в  глу-
хой лай.
   - В этом доме, - сказал я. - Видишь, где сарай.
   - Ага, - проговорил Витя, стуча зубами от холода.
   - Так оно и должно быть, - сказал я и, глядя на дрожащего Витьку, сам
костенея от холода, объяснил: - Эта собака должна охранять вход в подзе-
мелье.
   - Давай придем сюда завтра, - сказал Витя. - А сейчас пойдем на  вок-
зал, погреемся.
   - Пойдем, - согласился я.
   В вокзал нас не хотели сначала пускать, но Витька сказал, что мы отс-
тали от поезда, и дяденька нас пропустил. В зале  ожидания  было  трудно
пройти между скамейками, чемоданами и спящими людьми.
   Витя вдруг поднял голову и тоненько запел:
   - "Помню городок провинциа-а-альный..."
   - Ты чего? - испугался я и дернул его за рукав. - Замолчи.
   - Дурак, хлеба надо просить, - и опять запел: - "Тихий, захолустный и
печа-альный..."
   У Вити было очень худое лицо и жалобный голос, и сразу какая-то  тет-
ка, до глаз закутанная платком, поднялась с чемодана, пошарила в кармане
широкого плаща, что-то там отломила и подала нам кусочек черного  хлеба.
И еще дали ломоть. И еще. А  молоденький  солдат  протянул  кусок  сала.
Витька пел, а я брал эти куски, собирал их и видел только  руки,  только
руки дающие, а на липа не глядел. Мне было стыдно за себя, а еще  больше
за Витьку, за этот его тонкий голос. Потом я взглянул на  него  и  тогда
увидел его глаза. Его далекие и строгие глаза, когда он пел.
   Вечером в домике из теса Витя сказал:
   - Мне эту песню мать пела, когда я был маленький. А мотивов всяких  -
ух сколько у меня! Я по радио все запоминаю.
   И он тихонько запел, подражая разным инструментам, а  потом  все  они
соединились и получился целый оркестр, и я не понял, как это у него выш-
ло.
   Теперь я, взрослый дяденька, часто слушаю то, что напевал  мне  в  ту
холодную осень мой замерзший, мой голодный  друг  Витя.  Все  это  имеет
прекрасные названия: адажио, соната, скерцо... И меня  удивляет  по  сей
день, как он мог так много помнить. И это так же, как  тогда,  примиряет
меня с единственной песней, которую он пел ради хлеба и  которой  научил
меня.
   С той поры мы часто пели, собирая хлеб, хоть маленькие кусочки,  хоть
корочки, у людей, что сидели на чемоданах, на мешках, на сумках в  общей
толчее, среди гула тысяч голосов, у пассажиров, ожидающих поездов, а по-
езда не приходили, потому что шли военные составы... Иногда они останав-
ливались. И военные щедро давали нам хлеба и  даже  колбасы.  Я  разучил
"Городок"; и когда Витя запевал "Помню городок...", я изо всех сил  ста-
рался громко кричать, чтоб было длиннее и  жалостливее:  "...  провинци-
аа-а-льный..."
   Пробираться в сад за лампой утром или днем было опасно, и  мы  пришли
туда вечером. Мы подкопали под забором руками и палками, но немного, по-
тому что послышался злобный лай собаки. А в следующий вечер мы проделали
большой лаз, кинули туда на всякий случай кусочек колбасы, и лай прекра-
тился.
   - Кто полезет первый? - спросил я.
   - Чей верх, тот и первый.
   Я кинул палку. Витя поймал, потом я обхватил ее радом, потом он  пос-
тавил свой кулак рядом с моим, потом я поставил кулак, потом снова Вита.
Я высвободил одну руку и накрыл палку ладонью: мне лезть.
   - Дай-ка мне с собой колбасы, - попросил я.
   Витя дал мне колбасы и хлеба, и я полез под забор. Раздалось рычание,
и огромный лохматый пес кинулся на меня. Я вывалился обратно.
   - Ну, чего? - спросил Витя.
   - Овчарка, наверно, - сказал я, тяжело дыша. - Чуть  не  вцепилась  в
меня...
   В этот вечер мы больше не рисковали, ушли к себе в свой домик на  ва-
гоне.
   А в следующий вечер лил дождик, но мы все равно пошли к забору. Земля
намокла, ноги расползались на глинистой дороге, и я рад был, что не  мне
лезть.
   - Может, сперва приручим собаку получше? - сказал я.
   - Нет, - вздохнул Витя. - Тут один солдат так говорил: "Плюнул на ру-
ки, не хватайся за ухи". Давай хлеб.
   Прежде чем стать на коленки перед лазом, он долго уговаривал  собаку,
которая рычала за забором.
   - Песик, хороший... не трогай нас. Мы тебе ничего плохого не сделаем.
Бери хлеб, а колбасы принесем в другой раз...
   Собака рычала. Когда она стала рычать не так грозно, он полез в дыру,
держа перед собой хлеб.
   И вдруг я услышал:
   - Давай сюда не бойся!
   Я полез в дыру. И с удивлением увидел, что Витя спокойно гладит морду
и шею небольшой собаки, привязанной нацель.
   - А это, наверно, другая, - сказал я. - Та была лохматая, прямо чудо-
вище, честное слово!
   Витя засмеялся.
   - Нет, правда, - обиделся я. - Так бывает в заколдованных местах...
   Я дал собаке еще хлеба, и мы пошли искать вход в подземелье.
   Идти нам было недалеко. Рядом с домом мы увидели дверь погреба,  и  я
понял, что это и есть вход в подземелье.
   Три каменных ступеньки. Мы осторожно спустились... Я  толкнул  дверь.
Она скрипнула, подалась... и вдруг раздался страшный грохот. Витя закри-
чал и бросился назад, я - за ним. Завыла собака, заскулила, земля дрожа-
ла под нашими ногами. И пока мы выбирались на улицу, еще слышались взры-
вы, небо светилось. Мы бежали, оглушенные, испуганные, к своему  вагону.
А когда прибежали, то увидели, что на путях стоит военный состав, а  на-
шего вагона нет. Мы побежали к вокзалу. Рядом с вокзалом горел дом. Ночь
над ним то раскалялась докрасна, то тускнела, и видны  были  на  красном
черные подвижные фигурки людей... и вдруг - белые халаты санитаров с но-
силками. И еще носилки, и на них кто-то лежал... Я отвернулся.
   - Гады... - сказал Витька каким-то другим, взрослым голосом.  -  Гады
фашистские!
   Мы не решались подойти ближе. Но теперь, когда глаза наши привыкли  к
темноте и свету, мы увидели, что и часть вокзального  здания  рухнула  и
что возле развалин тоже много красноармейцев и... и опять санитары с но-
силками.
   Витька схватил меня за руку.
   - Я больше не буду искать лампу. Может, и лампы никакой нет. А фашис-
ты есть. Я поеду на фронт. Ты как?
   - И я!
   Мы побежали к военному поезду. Кто-то крикнул, что  в  конце  состава
сажают призывников и гражданских. И мы со всеми побежали к концу  соста-
ва. Там уже была такая страшная толкучка, что трудно  было  понять,  кто
все-таки садится в вагон. Витька закричал, что у него отец там, и ринул-
ся вперед, я за ним. Какой-то военный стоял на площадке, расставив руки,
и кричал, что никого больше сажать не будет. Но нас с  Витей  пропустил.
Поезд тронулся. Мы думали, что едем на фронт. Хоть не нашли лампу,  зато
едем на фронт. Но на первой же станции нас с Витей высадили и  отправили
в детскую колонию. Так мы оказались в маленьком городке Ташино...


   МЫ СОБИРАЕМ ЗВЕЗДЫ

   Детская колония... Динь-бом! - звонила церковь  в  маленьком  городке
Ташино. Да. С маленькой колокольней. Детская колония -  снега,  сугробы.
Конечно, была и осень. И черная дорога через лес. Но я  почему-то  помню
зиму. Первую военную зиму. В нашем городке Ташино все было как в  песне.
В той песне, что мы с Витей пели на вокзале:
   Помню городок провинциальный,
   Тихий, захолустный и печальный,
   Церковь и базар,
   Городской бульвар...
   Да, помню этот базар по воскресеньям. И городской бульвар - маленький
такой, снегом засыпанный. Лежал всюду снег, снег. Суровая тогда была зи-
ма. Моя мама вскоре, как я убежал, ушла на фронт. И от нее не было  вес-
тей.
   Мы жили не в самом городке, а рядом - может,  километра  полтора  или
два - в лесу. Среди леса стояли бревенчатые дома леспромхоза. Там и раз-
местилась наша детская колония. Это были два дома.  В  одном  доме  жили
мальчики, в другом - девочки. На крышах домов снег, под окнами  сугробы,
и лес у самых стен, и тропинка. Ночью ее засыпает снегом, а утром мы  ее
протаптываем. Идем в городок наш - Ташино. Там у нас столовая  и  школа.
Утром еще темно. А возвращаемся вечером - опять темно. Звезды светят.  И
в первые зимние дни я боялся: пойдем назад из Ташииа, а тропинку потеря-
ем, заблудимся в лесу, не вернемся домой.
   Отцы наши, а у кого и матери были далеко: в армии, на  фронте.  А  мы
шагали по лесу один за другим, один за другим. И уж не  помню,  кто  это
придумал. Кто-то придумал. Наверно, тот, кто больше всех смотрел на небо
и видел, как падают звезды. Когда мы возвращались из Ташииа, шли по  ле-
су, у нас была такая игра - собирать звезды. Идем, идем,  вдруг  кто-ни-
будь крикнет "Чур, моя звезда!", и мы все  смотрели  на  небо,  кричали:
"Чур, моя! Чур, моя!"
   Мы собирали звезды в большую корзину. Они обжигали нам пальцы. Мы ду-
ли на руки, говорили: "Какие горячие! Фу! Фу!"
   Звезды шевелились, потому что были еще живые. Дома мы  наклеивали  их
на бумагу. Красили их в красный цвет, чтоб они были еще ярче. Ярче звезд
на небе. И писали на бумаге слова: "Дорогой папочка! Мы живем хорошо!.."
Это были наши письма на фронт. В начале письма -  красная  звездочка.  А
еще мы писали, как живем, что на обед нам дали кашу. И каши очень много,
целую тарелку. А еще мы рисовали картинки. Чаще всего танки, самолеты. А
однажды я нарисовал белочку. Она сидела на ветке. Мы ее, правда, увидели
еще утром, когда шли в Ташино, только я ее нарисовал красным  карандашом
и ветку тоже красным. Хотя та белка, которую мы видели, была уже по-зим-
нему серой.
   Зимними вечерами мы любили сидеть у печки.


   ВОЗЛЕ ПЕЧКИ

   В печке горел огонь. Дверца у печки открыта, в комнате от  этого  все
освещено: и ребята, что сидели прямо на полу, и часть стенки, и кровати.
Дрова у нас были хорошие, березовые - дружно горели.  Кора  на  поленьях
скручивалась от жара. А мы, бывало, сидим и смотрим,  и  теплое  дыхание
печки шевелит наши волосы. Но самое удивительное наступает, когда прого-
рят дрова и остаются угли. Тогда надо немножко дунуть в печку - и родит-
ся голубенький человечек. Он сначала очень смешной, беспомощный. Он  ма-
шет голубенькими ручками, прыгает с уголька на уголек. И он греет  ручки
об угольки, а потом убегает в темный, темный лес. Да, там далеко есть  и
лес. И в нем живут голубенькие человечки.
   Однажды кто-то из ребят принес патроны и бросил в печку.  Набрал  их,
наверно, на полигоне, недалеко от Ташина. Сначала ничего, но потом  пат-
роны стали взрываться, и стало страшно, как  будто  к  нам  приблизилась
война.
   А вообще про войну мы, ребята, говорили редко. Вот раньше, давно, еще
до войны, тогда часто говорили. А сейчас нет. Мы, конечно, читали письма
с фронта, показывали их друг другу, но все же о войне старались не гово-
рить.
   Первый из нас получил письмо о гибели отца Валя Шевчук.
   Валя был молчаливый белоголовый паренек. Он все время читал или рисо-
вал. А когда поднимал глаза, всех удивляло, какие они круглые и синие.
   Раньше, когда Валя только что приехал в колонию, наши ташинские зади-
ры дразнили его. ""Девочка Валя!", "Валя-Валентина!"
   Но он оказался парнем настоящим: никогда и ни на что не жаловался; по
своей охоте ходил пилить бревна для печки;  когда  погас  свет,  починил
проводку.
   Однажды Валя Шевчук показал нам свой альбом. Вернее, не весь  альбом,
а те листочки, где были нарисованы ташинцы. Ох и  здорово  получилось  у
него! Особенно Витька - ну прямо как живой! Только я, по-моему, не очень
похоже вышел: нос коротенький, волосы взъерошенные, валенки драные. Нет,
я все же не такой. Но я не обиделся на Валю. Ничуточки!
   А как он пел! Они с Витей всегда запевали в два голоса,  а  уж  потом
остальные подхватывали. Я хорошо помню одну их песню:
   На опушке леса
   Старый дуб стоит... - начинал Валя тихо-тихо, как будто рассказывал.
   Мы все замирали... И тут вступал Витя - голосом  ровным,  похожим  на
звук скрипки или еще на крик лесной птицы, пролетающей мимо:
   А под этим дубом
   Партизан лежит.
   И мы видели, мы ясно видели, что произошло там, за лесом,  и  еще  за
полями..
   - "...Партизан лежит", - тихо вторил Валя.
   А Витька уже дальше, дальше вел нас вглубь горестных  и  непоправимых
событий:
   Он лежит не дышит,
   И как будто спит,
   Кудри золотые
   Ветром шевелит.
   Валя тихонько вторил:
   - "Ветром шевелит".
   И точно на нас дул этот ветер, что проносится над полями, где  сража-
ются наши отцы. Так мы чувствовали, так понимали эту песню. А еще я гор-
дился моим другом Витей.
   С Витей мы были неразлучные друзья. И койки наши стояли  рядом.  Витя
давно не получал никаких писем и ничего не знал об отце. Он вырос и  еще
больше похудел. Он редко смеялся и разговаривал негромко. Но ребята  его
слушались. И не только потому, что он был сильнее многих. У него  харак-
тер был твердый, я так думаю. И потом, все любили, как  он  поет  и  как
изображает оркестр.
   Но Витька любил и почудить. Помню, отрывал у своего пальто пуговицы и
бросал их в печку - посмотреть, загорятся ли. Многое из той жизни в  Та-
шине забылось, а вот как Витька бросал пуговицы в огонь, хорошо помню.
   Когда мы приходили с улицы, то снимали валенки и ставили рядом с печ-
кой. Сушили. Но не очень близко, чтоб не попал уголек. И однажды,  когда
дрова уж прогорели, я показал Вите:
   - Смотри! Вон там, видишь, черное болото. А на краю болота стоит  ма-
ленький домик. В домике светится зеленый огонек. В домике  все  зеленое:
зеленый стол, зеленая кровать, зеленая лампа...
   - Как до войны, - вздохнул Витя.
   - А знаешь, кто там живет? - шепотом спросил я.
   - Нет, - тоже шепотом ответил Витя.
   - Там живет Зеленый Кузнечик. И он пока спит.
   - А что он будет делать, когда проснется? - спросил Витя.


   ПИСЬМА

   Витя спросил: "А что будет, когда проснется Зеленый Кузнечик?"
   Но тут кто-то из ребят закричал, уж не помню кто:
   - Витька, тебе письмо!
   Витя вскочил с полена - он сидел около печки на полене, - и  мы  тоже
все повскакали, закружились вокруг Вити:
   - Смотри, "Полевая почта".
   - От отца! От отца! - закричали с разных сторон.
   И уж не помню, Витя ли читал или кто другой, только письмо это  помню
хорошо.
   "Дорогой Витя! Я воюю очень далеко, там, где всегда холодно,  где  на
горах лежит снег. Я воюю на море. Море это очень  холодное.  Я  воюю  на
подводной лодке. Мы топим корабли фашистов.
   Утром, когда мы возвращаемся к себе на базу,  домой,  мы  стреляем  в
воздух. Один залп - это один потопленный транспорт. Два - это два потоп-
ленных транспорта. С нами вместе воюет мальчик, его зовут Шурик. Он  еще
не матрос, а юнга - сын флота. Мы его все очень любим. Все наши  подвод-
ники шлют тебе привет. И просят, чтобы ты уповал на  победу.  Тебе  шлет
привет юнга Шурик".
   Витя наклеил красную звезду на бумагу. И мы все вместе написали Вити-
ному папе ответ"
   "Дорогой папа и юнга Шурик! Мы живем хорошо. И мы уповаем, раз вы нам
велели, хотя мы не знаем, что это значит. Мы все шлем привет юнге  Шури-
ку, отважному моряку и сыну флота. Пусть он нам пришлет фотографию.
   Твой навеки сын Витя. И его товарищи".
   Письма... Письма... Я помню эти письма-треугольники с адресами "Поле-
вая почта", они, как птицы с обожженными войной крыльями, летели к  нам,
ребятам, у которых не было радом отцов и матерей.
   А мы в Ташине, в детской колонии, не забывали, что идет война, ни  на
минуту не забывали. И когда разговаривали, и  когда  смеялись,  и  когда
рассказывали сказки (мы тогда много  рассказывали  сказок.  Сядем  около
печки, рассказываем).
   Теперь я знаю, что значит слово "уповать", это  слово  очень  старое,
можно сказать старинное, и значит оно - надеяться,  не  терять  надежду.
"Уповать на победу" - верить в победу. Ах, как нам хотелось скорее  уви-
деть эту победу, чтоб скорее вернулись наши матери и отцы, чтоб  не  по-
гибли они...
   ...Была поздняя ночь, а мы с Витей не могли заснуть. На койке у  окна
плакал Валя Шевчук. Он закрывал голову подушкой, но все равно мы  слыша-
ли, как он плакал. И не спали. И не решались подойти к  нему.  Я  сказал
Вите:
   - Давай подбросим в печку полешек.
   Огонь разгорелся снова.
   Желто-красное пламя. Пламя! Где-то там, за лесом, и еще за  лесом,  и
за речкой, за палями, оно было страшное, оно было  -  война.  Охваченные
пламенем, кружились деревья, тянулись ветками к небу. А  с  неба  падали
черные бомбы, и дрожала земля, горела земля.
   - Вроде заснул... - кивнул Витя на Валину кровать. И вдруг  зашептал:
- Проклятые фашисты! Проклятые фашисты!..
   - Эх, пацанам трудно на фронт попасть!
   И вот тогда, в тот поздний вечер, мы размечтались с Витей  об  удиви-
тельном человеке:
   - ...Он захочет и станет большой-большой - до неба...
   - А захочет - станет маленький, меньше муравья, хоть  куда  пролезет!
Малюсенький такой - не углядишь.
   - И чтоб смелый, никого не боялся...
   - Ну, это ясно!
   - И сильный, как...
   - Ага... как схватит рукой дом - поднимет, как дунет - все враги раз-
летятся. А смеяться начнет, так земля задрожит. Он смеяться любит...
   - И чтоб добрый был...
   - И чтоб белочек любил и этих... кошек или там... жуков малюсеньких.
   - И чтоб никогда не умирал...
   - Да. Никогда не умирал.
   Мы этого очень хотели с Витей, и я спросил:
   - А как ты, Витьк, думаешь: будут такие люди, а?
   - Будут, конечно, только не скоро - лет через сто, а может, через ты-
сячу...
   - А вдруг мы его встретим пораньше, а?
   Мы засмеялись, и Витя сказал:
   - Ладно, закрывай печку, пошли спать.


   Часть вторая
   КАПИТАН ВЕДЕТ КОРАБЛЬ


   ВТОРАЯ ПЕРЕЗВОННАЯ

   Вига сказал, что не скоро - через сто, а  может  быть,  через  тысячу
лет... Так он сказал тогда - я помню. Теперь прошло много лет. Я  теперь
вырос, стал взрослым дяденькой. И живу не в маленьком городке Ташино,  а
в большом городе, на улице Большая Почтовая.
   У меня - вот смешно! - выросли борода и  усы.  Конечно,  удивительно,
после того как я был совсем-совсем маленьким.
   Теперь я как-то уже привык, что стал дяденькой. И все кругом  привык-
ли, так что, наверное, удивились бы, если бы я вдруг опять стал  мальчи-
ком.
   Нет, я об этом и не думаю, - дяденька и дяденька, очень даже  хорошо.
Только вот одно неудобство - борода чешется. Ничего тут  страшного  нет,
можно почесать бороду; да она у меня небольшая: так, не борода, а бород-
ка. Я ее гребешком расчесываю - у меня такой маленький гребешочек  есть.
Расчешу бородку и - фу! фу! - продую его и положу к себе в боковой  кар-
ман костюма. У меня, конечно, есть и костюм, и галстук, и  даже  голубая
фетровая шляпа. Когда здороваюсь, я теперь снимаю голубую фетровую шляпу
и говорю: "Здравствуйте!" И никто, решительно никто, не удивляется,  что
я такой взрослый и вежливый.
   Да, но не об этом речь. А приближается то, к чему я вел рассказ.
   У меня на столе зазвонил телефон (он зеленый и всегда стоит  на  сто-
ле). Я снял трубку:
   - Алло! Я слушаю.
   Взрослый голос проговорил в трубку:
   - Здравствуйте! Не хотите ли поехать сегодня за город?
   Это звонил мой знакомый, абсолютно взрослый человек, приглашал к себе
в гости. А у меня в городе была уйма дел, и я стал отказываться. Но чтоб
не огорчать знакомого, я сказал, что вряд  ли  вырвусь,  но  постараюсь.
(Заметили, какие у меня появились слова? "Вряд ли", "постараюсь".
   Так говорят взрослые. И я так тоже говорю, потому что я дяденька, дя-
денька с усами и бородкой).
   Целый день я не думал о приглашении.  А  к  вечеру  странное,  удиви-
тельное чувство (взрослые слова!) охватило меня: мне показалось, в  этот
вечер что-то должно случиться.
   Вечером я сел в электричку и поехал за город. Сумерки еще не  сгусти-
лись. Но когда поезд тронулся вдоль перрона, зажглись огни. Сырой воздух
пожелтел. Да, я забыл сказать, что была весна.
   Электричка набирала скорость. Я сидел около окна.
   Смотрел. Там, за окном, отступали  дома,  многоэтажно-каменные  дома.
Они не могли успеть за поездом, они отставали, они оставались  вместе  с
улицами, людьми, машинами.
   А поезд мчался дальше. Я глядел на остающийся город. В  тот  вечер  -
да, честно скажу - я ждал удивительной встречи, что-то должно было  слу-
читься. И я прижался лицом к стеклу, потому что  быстро  стало  темнеть.
Электричка вырвалась из города, и там, за окном, открылись поля, подсту-
пил черный лес. Я уже плохо все различал, стало совсем темно.  А  я  все
прижимался лицом к окну, уже не надеясь увидеть, а  может  быть,  только
услышать, что мне шепчут поле и лес. Темнота стукалась в стекла  вагона,
оставляя блестящие капли на стекле. Дождь. Пошел дождь...
   Вдруг я различил - дождь зашептал:  "Жди...  жди..."  Колеса  вагонов
застучали: "Жди... жди..."
   И было так приятно, что они говорят со мной очень просто, как  с  ма-
леньким: "Жди... жди..."
   На одной из платформ я сошел, а  электричка  поехала  дальше.  Тускло
светили фонари. Я шел по размокшей дороге вдоль деревянных заборов. Тени
деревьев пересекли мне дорогу. Справа от дороги стояли березы.  Я  искал
улицу с удивительным названием "Вторая Перезвонная".  Рядом  с  длинными
тенями деревьев я заметил коротенькую тень. Посмотрел направо  и  увидел
девочку.
   - Ты здешняя? - спросил я.
   Она засмеялась.
   - Где ты живешь, девочка?
   Она показала на березу.
   - Ты спустилась с дерева, да? Но ты же не зверек.
   - Нет, я зверек. Я зверек и девочка. Разве вы не видите?
   Я внимательно пригляделся. При тусклом желтом свете фонаря стояла де-
вочка в красном пальтишке, без шапочки. Рыжие волосы ее блестели, на них
лежали капельки дождя.
   - Очень неуютно тебе жить на дереве? - спросил я.
   - Да. Был дождь.
   - А не скучно? Что ты там делаешь, на дереве?
   - Слушаю, как растут листья. Играю.
   - Аа-а! Ты думаешь меня удивить.  Нет.  Когда-то,  когда  я  был  ма-
леньким, я уже знал девочку, которая живет на дереве.
   - А вы давно были маленьким?
   - Тысячу лет назад.
   - Тысячу лет? Как давно.
   - Скажи, девочка-зверек, ты не знаешь, где здесь улица Вторая  Перез-
вонная?
   - Знаю. Я вам покажу. Закройте глаза.
   - Ты смеешься! Как же я увижу, если закрою глаза?
   - Так ненадолго. А сначала наступите на камень. Вон у вас под  ногами
камень.
   Я наступил на камень, закрыл глаза.
   - Повернитесь, - услышал я голос девочки. - Поднимите голову.  Откры-
вайте глаза.
   Я открыл глаза. На зеленом заборе, прямо передо мной, висела  таблич-
ка: "Вторая Перезвонная"..
   Сзади я услышал смех. Быстро обернулся. Никого не было. В желтом све-
те фонаря стояли березы, темные их тени пересекали мне дорогу.


   ЗДРАВСТВУЙ, ПЕЧКА!

   Тени берез пересекали мне дорогу. Нужный мне дом был  радом.  Во  мне
еще звучал голос девочки-зверька и этот смех, будто он был уже мне  зна-
ком. "Куда она исчезла? И неужели правда, что она и девочка и  зверек  и
так быстро прыгнула на дерево и спряталась там в листьях? Нет, это шутка
или сказка". Так я успел подумать, когда дверь дома открылась.
   - Здравствуйте, я вас давно жду.
   Передо мной стоял мальчик.
   - А где твои родители?
   - Папа и мама скоро придут. Они раньше вас ждали. А мне сказали, если
вы приедете, чтоб я вас занимал.
   - Ну что ж, - сказал я чуть насмешливо улыбаясь, - занимай меня. -  Я
снял свою голубую шляпу, пальто и вошел в комнату.
   - Если хотите, можете включить телевизор или посмотреть журналы - они
на столе.
   - Спасибо.
   "Очень любезный мальчик, хороший, воспитанный", - подумал я.
   Мне хотелось согреться, я  озяб  в  дороге,  и,  словно  догадавшись,
мальчик сказал:
   - Садитесь к печке, погрейтесь.
   Я огляделся и увидел печь. Что-то знакомое, родное было в этой  беле-
ной стене. "Печка" - какое тихое, теплое слово.
   - Здравствуй, печка! - шепотом сказал я. - Когда-то очень давно,  мо-
жет быть тысячу лет назад, я с тобой встречался. Помнишь, печка?
   - Что вы сказали? - спросил мальчик.
   - Так... ничего... А дровами какими топите? Березовыми?
   - Березовыми, - ответил мальчик. - Я могу принести два палена.  И  мы
можем посидеть на них около печки. Или вы хотите на стуле?
   - Нет, нет. Я на полене. А ты любишь сидеть около печки?
   - Ага.
   - Раньше я тоже любил, а теперь я живу в большом доме.
   - Ну, я пойду принесу. У нас дрова в сарае, во дворе.
   - Тебе не помочь?
   - Что вы, я привык.
   Мальчик ушел. А я наклонился, чтоб открыть дверцу печки, и тут  услы-
шал: "Ку-ку! Ку-ку!.."
   Я оглянулся. Над диваном висели часы с кукушкой. Радом  с  коричневым
домиком на желтой перекладине сидела пестрая птичка.
   Я подошел к дивану.
   - Эй, кукушка! Прошло тысячу лет. Разве ты не устала? Пора  тебе  от-
дохнуть, дружок.
   "Ку-ку! Ку-ку!"
   - Ты уж совсем-совсем старенькая, а кукуешь еще весело.
   "Ку-ку! Ку-ку!"
   - Вам нравится? - Это спрашивал мальчик. Он стоял с поленьями  в  ру-
ках.
   - Да. Нравится. Раньше у меня тоже были такие часы.
   - А где они сейчас?
   - Погибли. В дом попала бомба.
   - Во время войны?
   - Да, тогда еще.
   Мальчик бросил поленья. Мы сели радом с печкой. Я открыл дверцу.  Как
только дверца распахнулась, там вспыхнули голубые огоньки.
   - Похожи на цветы, правда? - спросил мальчик.
   - И на голубеньких человечков. Они прыгают с уголька на  уголек.  Ви-
дишь, машут голубенькими ручками. Горячо им. Ну-ка, подуй!
   - Фу-фу-фу-у-у! Бегите, человечки! - крикнул мальчик.
   - О-о! Горячо. Убежали. А один упал, спрятался за уголек.
   - Ага!
   - Остальных не догонишь. Они убежали далеко-далеко в темный  лес.  Ты
знаешь, что там есть и лес, и болото?
   - Черное болото.
   - Да. Непроходимое. А за болотом стоит домик.
   - Маленький домик.
   - Зеленый. Это домик Кузнечика.
   - Да. И Кузнечик, когда просыпается, зажигает огонек.
   - Ты знаешь домик Зеленого Кузнечика?
   - Конечно, знаю.
   - Послушай, как-то глупо получилось, но я до сих пор не спросил,  как
тебя зовут.
   - Меня зовут Торопун-Карапун.
   - Как? Как ты сказал?
   - Торопун-Карапун. Так называет меня мама. И так  все  меня  зовут...
Смотрите, смотрите, в домике на болоте загорелся огонек!
   Странно: ведь меня в детстве мама тоже так называла. Очень странно!
   - Ой, ну смотрите же, какой красивый огонек!
   - Да, да, - очнулся я от воспоминаний. - Это в домике Зеленого Кузне-
чика. Он уже проснулся. Слушай, Торопун-Карапун, давай погасим  свет.  И
посидим около печки в темноте.


   ДО ВСТРЕЧИ, КАПИТАН!

   Мы погасили свет и пододвинули поленья ближе к печке.
   - Давай бросим туда немножко бересты, - прошептал я.
   - Ага, давайте.
   Не знаю почему, но мы стали  разговаривать  шепотом.  Торопун-Карапун
бросил в печку несколько кусков коры. Кора  почернела  на  углях,  потом
сразу вспыхнула. Красные отсветы пламени заиграли на лице Торопуна-Кара-
пуна. И вдруг, сам не знаю отчего, я тихо запел:
   Помню городок провинциальный,
   Тихий, захолустный и печальный.
   Церковь и базар,
   Городской бульвар...
   - Это что, очень старая песня? - шепотом спросил Торопун-Карапун.
   - Да, очень.
   И я рассказал Торопуну-Карапуну о своем друге Вите, о  детской  коло-
нии, о маленьком городке Ташино.
   - Ну-ка, брось еще береста.
   И когда береста вспыхнула, я сказал:
   - Я хочу вернуться...
   - Куда? - тихо спросил Торопун-Карапун.
   - Туда. - Я махнул рукой через плечо. - Там осталась тайна.
   - Тайна? Ой, говорите же!
   - Что говорить? Это осталось там, в моем детстве. Понимаешь? У меня в
детстве было много тайн, но как теперь к ним  доберешься?  Они  остались
там, в моем детстве. Прошло много, очень много лет. Видишь, я  стал  дя-
денькой. У меня усы и бородка.
   - Ну и что? Подумаешь, усы и бородка. Если хотите, я вам помогу.
   - Ты мне поможешь попасть в мое детство?.. Послушай, Торопун-Карапун!
Еще ни одному человеку в мире никогда, ни при каких  обстоятельствах  не
удалось снова вернуться в детство. Часы не ходят назад. Нет, это  невоз-
можно.
   - А я могу!
   - Что ты можешь? Ты же мальчик.
   - Ну и что! Я могу сразу быть большим и маленьким. Захочу - сразу вы-
расту до неба, а захочу - буду меньше муравья.
   - Стой, Торопун-Карапун! Молчи. Я вспомнил! С моим другом Витей, там,
в Ташине, мы когда-то хотели встретить такого человека. Он и  большой  и
маленький. И сильный. И добрый. И чтоб никогда не умирал. Мы сами хотели
быть такими же...
   И я вспомнил, как мы сидели возле печки, там, в  детской  колонии,  и
мечтали, и был жар от печки, и горячо нам было от слов; они,  как  тучи,
носились тогда над нашими головами, над нашими пылающими лицами...
   - Чтоб он был большой и маленький, - повторил я.
   - Ну конечно, - сказал Торопун-Карапун. - Я буду капитаном. И  поведу
туда корабль.
   - А туда плывут на корабле?
   - Никогда раньше об этом не думал. А что если попробовать?  А?  Риск-
нуть, а? Знаешь, Торопун-Карапун, я, пожалуй, уж не дождусь твоих  роди-
телей. Я, пожалуй, пойду. И давай встретимся с тобой. Ну, через  неделю,
ладно? Я приеду к тебе, ТОЛЬКО К ТЕБЕ, ТОРОПУН-КАРАПУН.  Вот  это  будет
здорово - отправиться в путешествие!
   - Не забудьте захватить карту.
   - Какую еще карту?
   - Как же я поведу корабль без карты? Вы должны поместить на карте все
ваше детство, все тайны должны отметить.
   - Ладно. Я попробую. Послушай,  Торопун-Карапун,  не  забудь  закрыть
трубу в печке, а то мы с тобой весь жар упустим.
   - С вами, наверно, будет очень трудно, - вздохнул Торопун-Карапун.
   - Что трудно?
   - Отправиться в путешествие, вот что.
   - Нет уж, теперь не отступай. А мне все равно, кем плыть - хоть  боц-
маном, хоть поваром.
   - Ну ладно, приходите через неделю, тогда и решим.
   - Значит, до встречи, капитан!
   - До встречи!
   Мы пожали друг другу руки. Рука капитана была твердой. И у меня,  как
свет в окне, мелькнула надежда.


   КАРТА

   У меня мелькнула надежда. И постепенно, пока дни сменяли друг  друга,
как часовые на посту, я стал готовиться к путешествию в детство. Но  как
туда найти дорогу? И что взять с собою? Я ничего не знал. Никто  еще  не
плавал в свое детство.
   Я смотрел в окно. Из нашего окна виден огромный тополь. Скоро по  на-
шей улице Большой Почтовой ветер понесет белый тополиный  пух.  И  улица
станет белой. А когда пушинки попадают в лужи, они сразу превращаются  в
белые кораблики. Да, я теперь ясно представлял эти белые кораблики с бе-
лыми парусами! На любом из них ТоропунКарапун и я могли бы отправиться в
далекое путешествие. Но у нас не было карты. А  ведь  я  обещал  Торопу-
ну-Карапуну принести ее.
   Оставались всего один день и одна ночь до нашей встречи. А  карты  не
было.
   Карта... Какая ты? Где тебя найти, карта? Ты ведь не просто карта мо-
его детства, а карта ТАЙН моего детства.
   Я ходил по комнате, садился в черное кожаное кресло, дергал  бородку,
снова вставал. Подходил к окну. Смотрел на тополь.  Огромные  его  ветки
тянулись к моему окну.
   - Ну что, старина, - шептал я тополю, - где мне найти  карту?  Ничего
не могу придумать. Ничего.
   Я сел за письменный стол. У меня большой письменный стол, очень  ста-
рый, одна ножка у него слабо держится. Я  ее  пробовал  столярным  клеем
закрепить и прибивал гвоздями. Но гвозди гнулись, - очень  прочное,  су-
хое, старое дерево. Ничего не получалось. Я придвинул стол к самому  ок-
ну, и краем крышки он теперь упирается в подоконник и не качается.
   Сверху вся середина стола покрыта зеленым  сукном.  Я  люблю  теплоту
этого сукна. И вот я положил большой лист бумаги на  сукно.  Взял  синий
карандаш и красивым почерком (мне нравится писать  буквы  красиво,  чтоб
буковка к буковке) старательно написал в верхней части листа:
   Карта тайн моего детства.
   Написал. И задумался...
   Я сидел в кожаном кресле. У меня прекрасное кожаное  кресло.  Старое,
уже потершееся. На подлокотниках медные головы львов с раскрытыми пастя-
ми. Я люблю гладить ладонями львов, тереть их медные гривы.
   - Ну что, братишки? - шептал я. Потому что львы мне были как  братья.
Я давно к ним привык. И гладил их, ласкал ладонями. - Подскажите,  какой
должна быть эта карта. Подскажите, братики!..
   А львы с раскрытыми пастями молчали.
   Молчал тополь. Молчали львы. Я был один. Совсем один. И  некому  было
мне помочь.
   Наступил вечер. А я еще ничего не сделал. Какой же  должна  быть  эта
карта? Какой?
   Я лег спать. И почему-то у меня далеким, далеким заревом  еще  свети-
лась надежда. Не знаю, не гасла надежда - и все.
   Ночью мне приснился Зеленый Кузнечик. Он появился  на  зеленом  сукне
стола. Мне показалось, что он вышел из-за розовой раковины. Эта  океанс-
кая раковина была привезена моим отцом, когда он в юности матросом  пла-
вал на корабле "Федон".
   Розовая раковина влита в маленький постамент из темной лавы.  Посреди
раковины поднимается медный штырь. Я не знаю, зачем торчит  этот  штырь,
но я очень привык к розовой раковине, и она всегда стоит у меня на  сто-
ле.
   И вот в ту, последнюю перед встречей с Торопуном-Карапуном ночь,  от-
туда, из-за розовой раковины, вышел Зеленый Кузнечик. Я не удивился.
   - Здравствуй, Зеленый Кузнечик!
   - Здравствуй! - ответил он. Зеленый Кузнечик со мной разговаривал  на
"ты", просто, как в детстве.
   - Ты знаешь, Зеленый Кузнечик, я никак не могу составить  карту  тайн
моего детства.
   - А ты не торопись. Время еще есть. И постарайся  вспомнить...  ну...
твое детство. Закрой глаза, помолчи и...
   Я закрыл глаза - и вдруг вспомнил... Да, да, вспомнил!
   Я тогда болел. У меня была свинка. Это такая болезнь, так называется.
Я лежал в постели. И мама принесла мне в постель голубую материю и цвет-
ные нитки.
   И вот пока я болел, я цветными нитками вышил Ослика.  Сам  Ослик  был
голубой, глаза желтые, копытца коричневые. (На одно копытце  у  меня  не
хватило ниток, и я сделал его розовым). Получился коврик. Мама  повесила
коврик рядом с моей постелью. Когда я подрос, я спрятал коврик  с  Осли-
ком, и он потерялся. Теперь бы я очень хотел увидеть моего Ослика,  и  я
рассказал об этом Зеленому Кузнечику.
   - Ну, тогда возьми голубой карандаш и нарисуй Ослика, - сказал  Зеле-
ный Кузнечик.
   - Где нарисовать?
   - На карте, конечно.
   Я послушался и нарисовал Ослика.
   - А можно, я нарисую еще Принцессу? - спросил я.
   - Какую Принцессу?
   И я рассказал еще, как там, в моем детстве, приходила ко мне тетя На-
таша. И хоть она уже давно приехала из деревни в город, а все мне  каза-
лось, все мне чудилось, как она войдет к нам в городскую нашу комнату  и
будто сразу запахнет лугами и веселой травушкой. Так она говорила  "тра-
вушка". И ходила она в платке, по-деревенски повязанном. И  вот  однажды
принесла тетя Наташа белые и разноцветные лоскутья: желтые, розовые, го-
лубые и красные. И стала кроить и шить. А я  ей  помогал.  И  получилась
красивая кукла-девочка. Тетя Наташа сшила ей красные сапожки.
   "Тетя Наташ, - сказал я, - а где у нее волосики?"
   Тетя Наташа сняла платок, вынула шпильки, распустила свою длинную ко-
су, взяла ножницы и отрезала кусочек от своих волос: "На  вот.  Будет  у
нее коса красовитая, да вплетем хорошие семишелковые  ленточки.  Получай
Принцессу". Так она тогда сказала: "Принцессу".
   А потом мы стали играть. Тетя Наташа ушла за шкаф, задернула занавес-
ку с красными птицами и грубым голосом заговорила: "Вот идет, вдет Раог-
лети-косу. Вот идет, вдет Потеряй-красу!.." Я сразу схватил Принцессу  и
спрятал ее в кровать за подушки. А с коврика на нас смотрел голубой  Ос-
лик. И желтые его глаза смеялись.
   - Так, значит, можно нарисовать и Принцессу?  -  спросил  я  Зеленого
Кузнечика.
   - Конечно, - сказал он.
   Но мне вдруг стало стыдно почему-то.
   - А ты никому не расскажешь, что я, дяденька с бородой и усами,  ког-
да-то вышивал Ослика и делал из тряпок Принцессу?
   - Но ведь это карта тайн твоего детства, - сказал Зеленый Кузнечик. -
Разве тайны раскрывают другом?
   И тогда я, приободренный, стал вспоминать про богатырей, про молочные
реки с кисельными берегами, про дремучие леса,  о  которых  тетя  Наташа
рассказывала мне перед сном. И все это Зеленый Кузнечик разрешил мне на-
рисовать на карте. И тогда я, совсем распалившись, вспомнил еще...
   - А Шоколадный городок тоже можно? - спросил я. - А мешок со  страха-
ми? И даже Ташино с главной тайной?
   - Рисуй! Рисуй!
   ...И тут я проснулся. Сунул босые ноги в тапочки и побежал к письмен-
ному столу. На зеленом сукне лежала карта тайн моего детства.  Она  была
вся разрисована. Долго я смотрел на карту, потом взял синий  карандаш  и
написал в правом нижнем углу: "Карта составлена мной и Зеленым  Кузнечи-
ком. 19...год. Весна".
   Из сказок я знал, что клады, сокровища, скрытые в оврагах, лесах, вы-
ходят из земли только весною.





 

ДАЛЕЕ >>