 | ||||||||||||||||||||
| Переход на главную | ||||||||||||||||||||
|
БИБЛИОТЕКА - проза
Агеев М. "Роман с кокаином"
Переход на страницу: [1] [2] [3] [4] [5] [6] * КОКАИН * 1 Уже нельзя было лечь на подоконник, темносерый и каменный, с фальши- выми нитями мраморных жил, и с обструганным, обнажавшим белый камень краем, о который точились перочинные ножи. Уже нельзя было, легши на этот подоконник и вытянув голову, увидеть длинный и узкий, с асфальтиро- ванной дорожкой, двор, - с деревянными, всегда запертыми воротами, с бо- ку которых, точно утомленно отяжелев, отвисала на ржавой петле калитка, где об нижнюю перекладину всегда спотыкались жильцы, а споткнувшись, непременно на нее ругающими глазами оглядывались. Была зима, окна были законопачены вкусно-сливочного цвета замазкой, меж рамами стекла округло лежала вата, в вате были вставлены два узких и высоких стаканчика с жел- той жидкостью, - и подходя еще по летней привычке к окну, где из-под по- доконника дышало сухим жаром, по-особенному чувствовалась та отрезан- ность улицы, которая (в зависимости от настроения) возбуждала чувство уюта или тоски. Теперь из окна моей комнатенки видна была только сосед- няя стена с застывшими на кирпичах серыми потоками известки, - да еще внизу, то самое отгороженное частокольчиком место, которое швейцар наш Матвей внушительно называл садом для господ, причем достаточно было взглянуть на этот сад или на этих господ, чтобы понять, что та особенная почтительность Матвея, с которой он отзывался о своих господах, была не более, как расчетливое взвинчивание своего собственного достоинства, за счет возвеличения людей, которым он был подчинен. За последние месяцы особенно часто случалась тоска. Тогда, подолгу простаивая у окна, держа в рогатке пальцев папиросу, из которой со сто- роны мандаринового ее огонька шел синийсиний, а со стороны мундштука грязно-серый дымок, я пытался счесть на соседней стене кирпичи, или ве- чером, потушив лампу и вместе с ней черное двоение комнаты в сразу свет- левшем стекле, подходил к окну, и, задрав голову, так долго смотрел на густо падающий снег, пока не начинал лифтом ехать вверх, навстречу не- подвижным канатам снега. Иногда, еще бесцельно побродив по коридору, я открывал дверь, выходил на холодную лестницу, и, думая, кому бы мне поз- вонить, хотя и знал хорошо, что звонить решительно некому, спускался вниз к телефону. Там, у так называемой парадной двери, в суконной синей и назади гармонью стянутой поддевке, в фуражке с золотым околышем, пос- тавив сапоги на перекладину табурета, - сидел рыжий Матвей. Поглаживая ручищами колени, словно он их жестоко зашиб, он время от времени запро- кидывал голову, страшно раскрывал рот, обнажая приподнявшийся и трепе- тавший там язык, и так зевая, испускал тоскующий рык, сперва тонально наверх а-о-и, - и потом обратно и-о-а. А зевнув, сейчас же, еще с глаза- ми, полными сонных слез, укоризненно самому себе качал головой, и потом умывающимися движениями так крепко тер ладонями лицо, словно помышлял сорванной кожей придать себе бодрости. Вероятно, этой-то зевотной склонности Матвея должно было приписать то обстоятельство, что жильцы дома, где только и как только возможно, избе- гали и даже как бы пренебрегали его услугами, и вот уже много лет в доме были приспособлены звонки, шедшие из телефонной будки решительно во все квартиры, чтобы в случае телефонного вызова, Матвею было достаточно только надавить соответствующую кнопку. Моим условным вызовом вниз к телефону - был длинный, тревожный зво- нок, который, в особенности теперь, за последние месяцы, приобрел для меня характер радостной, волнующей значимости. Однако звонки такие слу- чались все реже. Яг был влюблен. Он сошелся с немолодой уже женщиной ис- панского типа, которая, почему-то, возненавидела меня с первой же встре- чи, и мы виделись редко. Несколько раз я пробовал встречаться с Буркеви- цем, но потом решительно бросил, никак не находя с ним общего тона. С ним, с Буркевицем, который теперь стал революционером, нужно было гово- рить или гражданственно возмущаясь чужими, или исповедуясь в собственных грехах против народного благосостояния. И то и другое было мне, привык- шему свои чувства закрывать цинизмом, или уж если выражать их, то в виде юмора, - до стыдности противно. Буркевиц же как раз принадлежал к числу людей, которые, в силу возвышенности исповедуемых ими идеалов, осуждают и юмор и цинизм: - юмор, потому что они видят в нем присутствие цинизма, - цинизм, потому что они находят в нем отсутствие юмора. Оставался только Штейн, и изредка он звонил мне, звал к себе посидеть, и я всегда следовал этим приглашениям. Штейн жил в роскошном доме, с мраморными лестницами, с малиновыми до- рожками, изысканно внимательным швейцаром и лифтом, купэ которого, пах- нущее духами, взлетало вверх с тем, неожиданным и всегда неприятным толчком остановки, когда сердце еще миг продолжало лететь вверх и потом падало обратно. Лишь только горничная открывала мне громадную, белую и лаковую дверь, лишь только охватывали меня тишина и запахи этой очень большой и очень дорогой квартиры, - как навстречу мне уже выбегал, слов- но в ужасно деловой торопливости, Штейн и, взяв меня за руку, быстро вел к себе, в шкапу шарил в карманах костюмов, и нередко даже выбегал в пе- реднюю, видимо, и там роясь по карманам в своих шубах и пальто. Когда все было перерыто, Штейн, успокоенный, что ничего не потеряно, клал предметы своих поисков передо мной на стол. Все это были старые уже ис- пользованные билеты, пригласительные карточки, афишки спектаклей, кон- цертов и балов, - словом, вещественные доказательства того, где он бы- вал, в каком театре, на какой премьере, в каком ряду сидел, и, главное, сколько им было за это заплачено. Разложив все это в таком порядке, что- бы сила производимого на меня впечатления равномерно возрастала, и руко- водствуясь при этой сортировке лишь величиной цены, которая была за этот билет заплачена, Штейн, утомленно щурясь, как бы преодолевая усталость, дабы честно выполнить чрезвычайно скучную обязанность, начинал свое по- вествование. Никогда не единым словом не упоминая о том, хорошо или плохо играли актеры, хороша ли или дурна была пьеса, хорош ли был оркестр или концер- тант и вообще какое впечатление, какие чувства вынесены им из всего ви- денного и слышанного со сцены, - Штейн лишь рассказывал (и это с мельчайшими подробностями) о том, какова была публика, кого из знакомых он повидал, в каком ряду они сидели, с кем была в ложе содержанка бирже- вика А., или где и с кем сидел банкир Б., каким людям он, Штейн, был в этот вечер представлен, сколько эти его новые знакомые в год (Штейн ни- когда не говорил зарабатывают) наживают, и было очевидно, что совершенно так же, как и наш швейцар Матвей, он с совершенной искренностью верит в то, что чрезвычайно возвеличивается в моих глазах, за счет доходов и вы- сокого положения своих знакомых. С ленивой гордостью протарабанив все это и упомянув еще о том, как трудно было получить билет и сколько было при этом переплачено барышнику, Штейн, наконец, склонялся надо мной и подтачивал холеным ногтем своего большого, белого и шибко расплющенного пальца высокую кассовую стоимость билета. Тут он замолкал и, привлекши этим молчанием мой взгляд с билета на себя - разводил руками, клал голо- ву на плечо и улыбался мне той плачущей улыбкой, которая обозначала, что это безмерно высокая стоимость билета его, - Штейна, настолько забавля- ет, что он уже не в силах возмущаться. Иногда, когда я приходил к Штейну, он на своих длинных ножищах нахо- дился в лихорадочной спешке. Страшно торопясь, он брился, поминутно бе- гал в ванную и прибегал обратно, собираясь куда-то - то ли на бал, на вечер, в гости или на концерт, и было странно, зачем понадобился ему я, которого он вызвал только что по телефону. Разбрасывая вещи, нужные и ненужные ему для этого вечера, он в торопливости мне их показывал, - тут были помочи, носки, платки, духи, галстуки, - мимоходом называя цены и место покупки. Когда же, уже совсем готовый, в шелковистого сукна шубе, в остроко- нечной бобровой шапке, рыже морщась от закуренной сигареты, которая ела ему глаз, задрав перед зеркалом голову и шаря рукой по бритому напудрен- ному горлу (смотрясь в зеркало, Штейн всегда по рыбьи опускал углы губ) - он вдруг отрывисто говорил - ну, едем, - то, с явным трудом отводя глаза от зеркала, быстро шел к двери и так поспешно сбегал по тихо звя- кающим дорожкам лестницы, что я еле его догонял. Не знаю почему, но в этом моем беге за ним по лестницам было что-то ужасно обидное, унизи- тельное, стыдное. Внизу у подъезда, где Штейна ждал лихач, он уже без всякого интереса прощался со мной, подавал мне нежмущую руку и, тотчас отняв ее отвернувшись, садился и уезжал. Помню, как-то я попросил у него взаймы денег, какую-то малость, нес- колько рублей. Ни слова не говоря, Штейн, округлым движением, и будто от дыма сморщив глаз (хоть он в этот момент и не курил), вытащил из боково- го кармана шелковый с прожилинами портфель, и вынул оттуда новенькую хрустящую сторублевку. - Неужели даст? - подумалось мне, - и странно, несмотря на то, что деньги были мне очень нужны, я почувствовал неприят- нейшее разочарование. Будто в этот короткий момент я уверился в том, что доброта, выказанная подлецом, - разочаровывает совершенно так же, как и подлость, свершаемая человеком высокого идеала. Но Штейн не дал. - Это все, что у меня есть, - сказал он, кивая подбородком на сторублевку. - Будь эти сто рублей в мелких купюрах, я, конечно, дал бы тебе даже де- сять рублей. Но они у меня в одной бумажке, и потому менять ее я не сог- ласен, даже если бы тебе нужны были всего десять копеек. При этом, не в мои глаза, а только в лицо, не увидали, видимо того, что собирались уви- деть. - Разменянная сторублевка это уже не сто рублей, - откровенно те- ряя терпение, пояснил он, зачемто при этом показывая мне вывернутую ла- донь. - Разменянные деньги - это уже затронутые и значит истраченные деньги. - Конечно, конечно, - говорил я и радостно кивал головой, и ра- досто ему улыбался, и изо всех сил стараясь скрыть свою обиду, чувствуя, что обнаружив ее (правду, правду писала Соня), я обижу себя еще больнее. А Штейн с лицом, выражающим одновременно укоризну, потому что в нем усумнились, - и удовлетворение, потому что все же признали его правоту, - широко развел руками. - Господа, - с самодовольной укоризной говорил он, - пора. Пора стать, наконец, европейцами. Пора понимать такие вещи. Несмотря на то, что я довольно часто бывал у Штейна, он не потрудился познакомить меня со своими родителями. Правда, бывай Штейн у меня, так и я не познакомил бы его со своей матерью. Однако это одинаковость наших действий, имела совершенно разные причины: Штейн не знакомил меня со своими родными, ибо ему перед ними было совестно за меня, - я же не поз- накомил бы Штейна со своей матерью, ибо совестился бы перед Штейном за свою мать. И каждый раз, приходя от Штейна домой, я мучился горькой ос- корбленностью бедняка, духовное превосходство которого слишком сильно, чтобы допустить его до откровенной зависти, и слишком слабо, чтобы оста- вить его равнодушным. Есть много странности в том, что противнейшие явления имеют почти непреодолимую власть притягательности. Вот сидит человек и обедает и вдруг, где-то, за его спиной, вытошнило собаку. Человек может дальше есть и не смотреть на эту гадость. Человек, наконец, может перестать есть и выйти и не смотреть. Он может. Но какая-то нудная тяга, словно соблазн (а уж какой же тут, помилуйте, соблазн) тащить и тащить его го- лову и обернуться и взглянуть, взглянуть на то, что подернет его дрожью отвращения, и на что он смотреть решительно не желает. Вот такую-то тягу я чувствовал в отношении к Штейну. Каждый раз, возвращаясь от Штейна, я уверял себя, что больше ноги моей там не будет. Но через несколько дней звонил Штейн, и снова я шел к нему, шел как бы затем, чтобы сладостно бередить свое отвращение. Часто, лежа у себя в комнатенке при погашенной лампе я воображал, что вот занимаюсь какой-то торговлей, дела идут замечательно, и вот, я уже открываю собственный банк, между тем как Штейн совершенно оборванный, обнищавший, бегает за мной, добивается моей дружбы, завидует мне. Такие мечты, такие видения были мне чрезвычайно приятны, при чем (хоть это и может показаться весьма странным и противоречивым), но именно это-то чувство приятности, возбуждаемое во мне подобными картинами, было мне до крайности неприят- но. Во всяком случае, как бы там ни было, я в этот вечер радостно вско- чил с дивана, когда раздался этот бешеный, долгий звонок, звавший меня к телефону. В этот памятный, в этот ужасный для меня вечер, я снова, как и раньше, готов был идти к зовущему меня Штейну. Но это был не Штейн. И когда сбежав по холодной лестнице и забежав в телефонную, пропахшую пуд- рой и потом, будку, я поднял висевшую на зеленом скрюченном шнуре у са- мого пола трубку, то шопот, который захаркал оттуда, принадлежал не Штейну, а Зандеру, - студенту, с которым я весьма недавно познакомился в канцелярии университета. И этот Зандер хрипло лаял мне в ухо, что он с приятелем нынче ночью решили устроить понюхон (я не понял, переспросил и он пояснил, что это значит нюхать кокаин), что у них мало денег, что бы- ло бы хорошо, если бы я смог их выручить, и что они меня ждут в кафе. О кокаине у меня было весьма смутное представление, мне почему-то каза- лось, что это что-то вроде алкоголя (по крайней мере по степени опаснос- ти воздействия на организм), и так как в этот вечер, как впрочем, и во все последние вечера, я совершенно не знал, что мне с собою делать и ку- да бы пойти, и так как у меня имелось пятнадцать рублей, то я с радостью принял приглашение. 2 Стоял сухой и шибкий мороз, которым все, точно до треска, было сжато. Когда сани подползли к пассажу, то со всех сторон падал металлический визг шагов, и отовсюду с крыш шел дым такими белыми столбами вверх, словно город гигантской лампадой свисал с неба. В пассаже было тоже очень холодно и гулко, зеркала были заснежены, - но только я отворил дверь в кафе, как оттуда вырвалось прачешное облако тепла, запахов и звуков. Маленькая раздевальня, только перегородкой отделенная от залы, была так тесно набита висевшими одна на другой шубами, что швейцар пыхтел и подпрыгивал, словно лез на гору, когда, держа снятую с меня шинель за талию, слепо водил ее падавшим вниз и никак не цеплявшим крючка шиворо- том. На полке и на зеркале фуражки и шапки тесно стояли колонками одна на другой, внизу калоши и ботинки, вставленные друг в друга, были на по- дошвах испачканы мелом с обозначением номеров. Как раз, когда я протиснулся в зал, скрипач, уже со скрипкой, встав- ленной под подбородок, торжественно поднял смычок и, привстав на цыпоч- ках и подняв плечи, - вдруг опустился, и (движением этим рванув за собой пианино и виолончель) заиграл. Стоя рядом с музыкантами и глядя в переполненный зал, который, как только заиграли, сразу наддал шумом голосов, я пытался выловить Зандера. Рядом пианист здорово работал локтями, лопатками и всей спиной, гнулся стул с подложенной под ним драной книгой нот и гулял отлипающей спиной, - виолончелист, поднятыми бровями разжалив лицо, припадал ухом к шатаю- щемуся на струне пальцу, - а скрипач, крепко расставив ноги, в нетерпе- ливой страстности вилял торсом, и ужасно совестно становилось за его по- хотливо радующееся собственным звукам лицо, которое с такой веселой нас- тойчивостью приглашало на себя посмотреть, и на которое решительно никто не смотрел. Приподнимаясь на носках, втягивая живот и боком пролезая меж тесно поставленными столиками, - я невольно (по какой-то часто случавшейся за последние месяцы, необходимости обнажать перед собою умственное свое ничтожество), - искал и, конечно, не находил точного определения - что такое музыка. Здесь, на другой стороне зала, было чуть просторнее, зву- ки, как ветер переменив направление, временами уходили от музыкантов, и тогда смычки их ходили беззвучно. А у огромного окна, возвышаясь над го- ловами, уже стоял Зандер и, привлекая мое внимание, махал платком. "Ну, наконец-то, вот, - ну, наконец-то, вот и ты, говорил он, проди- раясь мне навстречу и схватывая мою руку двумя руками. - Ну, как живем, - (он задрожал головой), - ну, как живем, Вадя". У него была болезнь дрожать головой, после чего все сказанные уже слова будто забывались им, вытряхивались из него, и с назойливым упорством он повторял их сначала. Его колючие глазки и хищный нос радостно морщились. Не выпуская моей ру- ки и пятясь по тесному проходу, он проволок меня к столику, за которым сидело еще двое. По тому, как они выжидательно смотрели мне в глаза, бы- ло очевидно, что они в компании с Зандером, и что он сейчас нас будет знакомить. Одного из поднявшихся нам навстречу Зандер назвал Хирге, дру- гого Миком, при этом три раза дрожал головой и три раза начинал о том, что этот Мик - карикатурист и танцор. Про другого, про Хирге, Зандер не сказал ничего, но Хирге этого легко было определить (по крайней мере внешне) двумя словами: ленивое отвращение. Когда мы подошли к столику, Хирге с ленивым отвращением поднялся, с ленивым отвращением подал мне руку, и, снова усевшись, с ленивым отвращением начал смотреть поверх го- лов. Второй, Мик, был явно очень нервен. Не вынимая изо рта папиросы (она качалась, когда он говорил), он, не глядя на меня, обратился к Зан- деру. - Ну, ты не засиживайся и выясняй, выясняй положение. И, услышав от Зандера, что положение выяснено, что имеется пятнадцать рублей, он сделал кислое лицо Зандеру, потом улыбку, потом все снял и громко засту- чал кольцом о стекло стола. Хирге с ленивым отвращением смотрел в сторо- ну. Кельнерша, с ужасом истощенным лицом, которое мне сразу показалось знакомым, круто повернула на стук, и, крепко налегая крахмальным фартуч- ком на острый угол стола, воткнув его в живот, стала собирать пустые стаканы. Только когда, собирая окурки (они лежали не в пепельнице, а бы- ли разбросаны прямо на столе), она, брезгливо опустив губы, так покачала головой, будто ничего, кроме подобного свинства от вас и не ожидала, - я признал в ней Нелли. Не взглянув на меня, хоть я и поздоровался с нею и спросил ее, как она поживает, она продолжала поспешно вытирать стекло стола тряпочкой, тихо сказала - ничего, мерси, - покраснела кирпичными, больными пятнами, а когда собрала все со стола, то пугливо оглянулась в сторону буфета, и вдруг, наклонившись к Хирге, быстро сказала, что она сейчас сменяется и что будет ждать внизу. На что Хирге (он как раз опи- рался руками о стол и от усилия подняться так перекосил лицо, словно смертельно ранен в спину) с ленивым отвращением мотнул головой. 3 Не прошло и четверти часа, как все мы, Нелли, Зандер, Мик и я, распо- ложились в ожидании на минуту отлучившегося за кокаином Хирге (мне по дороге сообщили, что Хирге не нюхает, а только торгует кокаином), в хо- рошо натопленной комнате, заставленной чрезвычайно старой мебелью. Сей- час же за дверью, так что последнюю можно было открыть только наполови- ну, стояло старенькое пианино; его клавиши были цвета нечищенных зубов, а во ввинченных в пианинную грудь и отвисавших вниз подсвечниках, торча- ли, склоняясь в разные стороны (отверстия подсвечников были слишком ве- лики), витые красные свечи, испещренные какими-то золотыми точечками и сверху торчали белые хвостики фитилей. Дальше по стене шел выступ ками- на, на белой и мраморной доске которого, под стеклянным колпаком, два бронзовых французских джентльмена, в камзолах, чулках и ботиночках с пряжками, склонив головки и сделав ножками менуэтное па, собирались эле- гантно подбросить часы, с белым без стекла циферблатом, с черной дыркой для завода, и с одной только стрелкой, да и то изогнутой. В середине комнаты стояли низкие кресла, бархат которых, когда его гладили по вор- су, давал желтый, а против ворса черный оттенок с такой отчетливостью, что по нем можно было писать. А посреди кресел стоял черный, овальной формы, лакированный стол, и под ним замысловато изогнутые ножки соединя- лись на изгиб пластинкой, на которой лежал фамильный альбом, в чем я тотчас убедился, лишь только его вытащили. Альбом этот запирался пряжкой с шишечкой, нажав на которую он, скакнув, раскрылся. Переплет альбома был из лилового бархата (в нижнем переплете по углам имелись медные, вы- пуклые головки гвоздей, немного сточенные, - альбом на них покоился, как на колесиках), между тем как на верхнем переплете изображена была пот- рескавшимися красками лихо несущаяся тройка с замахнувшимся кнутом ямщи- ком и с облаками под полозьями. Я раскрыл было и только начал листать внутренние страницы, которые были позолочены на ободках и из такого мас- сивного картона, что при переворачивании щелкали друг о друга, словно деревянные, - как в это время Мик оживленно позвал меня в другой конец комнаты. - Вот, полюбуйтесь-ка, - сказал он, не оглядываясь на меня и подзывая ближе вытянутой назад рукой. - Вы только посмотрите на этого байструка, вы поглядите только на этот ужас. И он указал мне на бронзо- вого и голого младенца, пухленькой ручкой державшего на весу громадней- ший канделябр. - Ведь страшно подумать, вскричал Мик, прижимая кулак ко лбу, - в какой идиотической теме пребывали люди, которые это работали, и еще те, которые такую штуку покупали. Нет, милый, вы посмотрите (он схватил меня за плечи), вы посмотрите только на его физию. Подумайте (он прижал кулак ко лбу), ведь этот младенец поднимает вытянутой рукой такую тяжесть, которая превышает в пять раз его собственный вес, ведь это чу- довищно, ведь это как для нас с вами двадцать пудов. Ну? А между тем что выражает его личико. Видите-ли вы в нем хотя бы малейший отголосок борьбы, усилия или напряжения? Да отпилите вы от его ручонки этот канде- лябр, и, уверяю вас, что даже самая чувствительная кормилица, глядя на его мордашку, не сумеет угадать, хочет-ли этот младенец спать, или он будет сейчас... Ужас, ужас. -- Ну, какого тебе рожна опять надо, - весело закричал Зандер с дру- гого конца комнаты и пошел было, обходя кресла, в нашу сторону, но в этот момент в комнату вошел Хирге. Он был в халате, прижимая руки к гру- ди что-то с осторожностью нес, и как только он вошел, нет, как только он отворил коленкою дверь, все - Мик, Зандер и Нелли, пошли ему навстречу и так как он не остановился, то опять обратно за ним к лакированному сто- лику, где под висящей лампой было светлее. Подошел и я. На столике уже стояла небольшая жестяная коробка, похожая на те, в которых у Абрикосова продавали соломку, только меньше и короче. На ее блестящей, словно нечищеной жести, кое-где виднелись приклеившиеся лох- матки сорванной бумаги. Рядом лежало еще что-то вроде циркуля с ниточ- кой, и еще тут же деревянная коробочка. - Ну, валяй, валяй, ждать-то не- чего, - сказал Мик, - посмотри-ка на нашу красавицу, ей уже совсем нев- терпеж. И он кивнул на Нелли, которая, с лицом внезапно заболевшего че- ловека, в нетерпении то опускалась локтями на стол, то снова выпрямля- лась, при этом не спуская глаз с Хирге, словно прицеливалась, откуда лучше откусить: сверху или снизу. Хирге устало потер лоб и, с отвращени- ем ворочая языком и губами, сказал: - сегодня грамм стоит семь пятьде- сят, вам значит сколько. Последние слова относились ко мне и, видя, как Зандер возмущенно моргал мне глазми, будто еще раньше разучил со мною роль, которую теперь, когда нужно ее произнести, я запамятовал, - я ска- зал, что у меня имеется без какой-то малости пятнадцать рублей. - А мне один грамм, - вдруг и совсем неожиданно сказала Нелли, и прикусила ниж- нюю губу до белого пятнышка. Хирге, прикрыв глаза, в виде согласия дал чуть-чуть упасть голове, положил на борт стола зажженную папиросу и, нисколько не обращая внимания на Мика, который, с шумным нетерпением вы- пыхнув воздух, зашагал по комнате, неся (как кувшин) запрокинутыми рука- ми свою голову, - раскрыл жестяную коробку. - Вам, значит, два грамма, - сказал мне Хирге, пытаясь осторожно вытащить то синее, что лежало в жес- тянке. - Нет, как же, - вмешался Зандер, останавливая его, - это ведь надо разделить. И подрожав головой еще раз: - это ведь надо разделить. Но к столу уже подбежал Мик и, поднимая указательный палец (будто ему пришла замечательная мысль), радостным голосом предложил разделить все три грамма поровну на четыре части, чтобы на каждого пришлось бы по три четверти. Со зло опущенными глазами Нелли сказала: - нет, уж мне целый грамм; целый день за эти деньги работаешь, работаешь. Она опять прикуси- ла губу, а глаза не поднимала. - Хорошо, хорошо, - примирительно и злоб- но махнул на нее Мик, - тогда сделаем иначе. И он предложил разделить мои два грамма, дав ему и Зандеру по три четверти, мне же, как начинаю- щему, половину. - Ведь можно, да, - спросил он, ласково глядя мне в гла- за. И только Зандер еще вмешался, высказав сомнения, составляют-ли две три четверти и одна половина - два целых. Видя, что общее согласие наконец достигнуто, Хирге, стоявший до того с опущенной головой и руками, принял от меня и от Нелли деньги, пересчи- тал их, положил в карман, и еще раз отодвинув папиросу, чтобы она не сожгла стола, взялся за жестяную коробочку, в которой виднелось что-то синее. Только теперь, когда Хирге вытащил это синее из коробки, я понял, что это кулек из синей бумаги, и что рядом с пустой теперь жестянкой ле- жат аптекарские весы, принятые ранее за циркуль. Из жилетного кармана Хирге вытащил костяную лопатку и несколько бумажек, сложенных как в ап- теке для порошков. Развернул одну из них, - она была пуста, - Хирге вло- жил ее в чашечку весов, и бросив на другую крошечный металлический обре- зок, взятый из ящичка (в нем лежали гирьки), - приподнял коромысло весов настолько, чтобы ниточки натянулись, чашечки же весов оставались бы в соприкосновении со столом. Продолжая так одной рукой держать весы, Хирге другой рукой, в которой была костяная лопатка, раскрыл отверстие пакета и опустил в него лопатку. Бумага застрекотала и я заметил, что в синем кульке находится вдетый в него вплотную еще другой кулек, из белой (она-то и застрекотала) словно бы вощеной бумаги. На осторожно вытащен- ной затем костяной лопатке горбиком лежал белый порошок. Он был очень бел и сверкал кристаллически, напоминая нафталин. Хирге с очень большой осторожностью сбросил в пакетик на весах и другой рукой приподнял выше коромысло. Чашечка с гирькой оказалась тяжелее. Тогда, не опуская при- поднятых над столом весов, Хирге снова воткнул костяную лопатку в синий пакет, но видимо это было очень неудобно и тяжело руке. - Подержи-ка па- кет, - сказал он Мику, стоявшему к нему ближе других, - и только теперь, когда он сказал эти слова, я понял, какая ужасная тишина была в комнате. - Э, да тут почти ничего нет, - сказал Мик, в то время Хирге, не отвечая и достав лопаточкой еще кокаина, сбрасывал его с лопатки на весы тем движением ударяющего пальца, которым сбрасывают пепел с папиросы. Когда коромысло весов выровнялось, Хирге, осторожным и точным движением сбро- сив обратно в пакет остаток с лопатки, опустил весы, снял порошок и, закрыв его и примяв кокаин, который тотчас приобрел уплотненно сверкаю- щую гладкость, протянул порошок Нелли. Пока Хирге взвешивал и готовил следующий порошок, (обычно он продавал готовые порошки, но Мик еще по дороге, боясь, как я потом узнал, что Хирге подмешает хинину, поставил непременным условием свое присутствие при развесе), итак, пока готовился следующий порошок, я смотрел на Нел- ли. Она тут же на столе раскрыла свой порошок, достала из сумочки коро- тенькую и узенькую стеклянную трубочку и концом ее отделила крошечную кучку сразу разрыхлившегося кокаина. Затем приставила к этой кучке кока- ина конец трубочки, склонила голову, вставила верхний конец трубочки в ноздрю и потянула в себя. Отделенная ею кучка кокаина, несмотря на то, что стекло не соприкасалось с кокаином, а было только надставлено над ним, - исчезла. Проделав то же с другой ноздрей, она сложила порошок, вложила в сумочку, отошла в глубь комнаты и расселась в кресле. Между тем Хирге успел уже свешать следующий порошок, к которому те- перь тянулся Зандер. - Ах, не закрывай ты его пожалуйста, - говорил он в то время как Хирге, склоняя голову на бок, словно любуясь своей работой, заканчивал порошок, - ах, да не придавливай, не дави ты его, не надо. И трясущейся рукой приняв из спокойной руки Хирге раскрытый порошок, Зан- дер высыпал на тыловую сторону ладони горку кокаина, однако-же много большую, чем это делала Нелли. Затем, вытягивая свою волосатую шею так, чтобы оставаться над столом, Зандер приблизил к горке кокаина нос и не соприкасаясь им с порошком, перекосив рот, чтобы замкнуть другую ноздрю, шумно потянул воздух. Горка с руки исчезла. Тоже самое он проделал и с другой ноздрей, с той однако разницей, что порция кокаина, предназначав- шаяся для нее, была так ничтожно мала, что была еле заметна. - Только в левую ноздрю могу нюхать, - пояснил он мне с лицом человеком, который, рассказывая об исключительности своей натуры, смягчает хвастовство - ви- дом недоумения. При этом с отвращением морщась он, шибко высунув язык, несколько раз облизал то место руки, на которое ссыпал кокаин, и, нако- нец, заметив, что из носа выпала на стол пушинка, он склонился и лизнул стол, оставив на лакированной поверхности мокрое, быстро сбегающее, ма- товое пятно. Теперь и мой порошок был уже взвешен и лежал аккуратненько передо мною, между тем как Мик, затворив за вышедшим Хирге дверь, с большой ос- торожностью высыпал свой порошок в вынутый из кармана крошечный стеклян- ный пузырек. Понюхав кокаина (Мик тоже нюхал как-то по своему, на иной лад, чем другие, - опускал в пузырек, в котором кокаин игольчато облепил стенки, тупую сторону зубочистки и, вытащив на ее выгнутом кончике пира- мидку порошка, подносил к ноздре, ничего не просыпая), понюхав он увидал мой еще нетронутый пакетик. - А вы-то что же не нюхаете? - спросил он меня тоном укора и недоумения, будто я читал газету в фойе театра, в то время как спектакль уже начался. Я объяснил, что собственно не знаю как, да и у меня и нечем. - Пойдемте, я вам все сделаю, - сказал он совершен- но так, словно у меня не было билета, и он выражал готовность мне его дать. - Господа, - крикнул он Зандеру и Нелли, которые в углу раскрывали ломберный столик и уже достали мелки и карты, - вы что же там, идите же смотреть, тут ведь человека ноздревой невинности лишают. Мик раскрыл мой порошок (кокаин был в нем приплюснут, в середине лежал более толстым слоем, по краям кончался волнистой линией, и раскрытый Миком дал в толще трещину и будто весь подпрыгнул), концом зубочистки набрал в ее выемку немного порошка и, обняв меня за плечи, слегка притянул к себе. Близко перед собой я видел теперь его лицо. Глаза его были горячи, влажны и блестящи, губы не раскрываясь безостановочно ходили, будто он сосал ле- денец. - Я поднесу эту понюшку к вашей ноздре и вы дернете носом, это все, - сказал Мик, осторожно приподнимая зубочистку. И только я, по- чувствовав приблизившуюся зубочистку, хотел потянуть в себя воздух, как Мик, сказав - эх, черт, - опустил ее. Она была пуста. -- Что же ты сделал, - разволновался Зандер (он с Нелли уже стояли у стола), - ты же сдул. Мне и на самом деле было страшно, что мое дыхание, которое я даже сдерживал, могло снести этот белый порошок, и заметив, что тужурка моя под подбородком обсыпана, невольно, как это делал с пуд- рой, начал счищать рукавом. - Да что же ты делаешь, сволочь, - закричал Зандер и, вскинувшись и глухо грохнув коленями о пол, вытащил там свой порошок и стал в него собирать пушинки. Чувствуя, что я сделал какую-то ужасную неловкость, и просительно посмотрел на Нелли. - Нет, нет, вы не умеете, - тотчас успокоительно ответила она, переняла через стол от Мика зубочистку (обходя ползавшего по полу Зандера, шепнула совсем по бабьему, всасывая в себя воздух - господи) - и подошла ко мне. - Видите ли, миленький мой, понимаете ли меня, - махая зубочисткой, заговорила она немного невнятно, словно ей что сжимало зубы, - кокаин, или как мы его называем, кокш, понимаете, просто кокш, ну, так вот значит кокш... - Или, как мы его называем кокаин, - вставил Мик, но Нелли махнула на него зубочисткой. - Ну, так вот кокш, - продолжала она, - он необычайно, он до волшебства, легкий. Понимаете. Малейшего дуновения достаточно, чтобы его распылить. Поэтому, чтобы его не сдуть, вы не должны от себя дышать, или - должны заранее выпустить воздух. - Из легких, разумеется, - мрачно заметил Мик. - Из легких, - ворковала Нелли, и сразу на Мика, - ах, да убирайтесь вы, мешаете только, - и снова ко мне, - ну, так понимаете, как только я поднесу понюшечку, так вы от себя не должны дышать, а сразу в себя тянуть. Теперь поняли, да, - сказала она, набирая на зубочистку кокаин. Послушно, так, как она приказала, я не дышал и потом в себя, как только почувствовал щекотание зубочистки у ноздри. - Прекрасно, - сказа- ла Нелли, - теперь еще раз, - и ковырнула снова зубочисткой в порошке. От первой понюшки я не почувствовал в носу ничего, разве только, да и то лишь в мгновение, когда потянул носом, своеобразный, но не неприятный запах аптеки, тотчас-же улетучившийся, лишь только я вдохнул его в себя. Снова почувствовал зубочистку у другой ноздри, я опять потянул в себя носом, на этот раз осмелев, много сильнее. Однако, видимо, перестарался, почувствовал как втянутый порошок щекочуще достиг носоглотки и, невольно глотнув, я тут же почувствовал, как от гортани отвратительная и острая горечь разливается слюной у меня во рту. Видя на себе испытующий Неллин взгляд, я старался не поморщиться. Ее обычно грязно голубые глаза были теперь совсем черны, и только узенькая голубая полоска огибала этот черный, страшно расширенный и огневой зра- чок. Губы же, как и у Мика, ходили в беспрерывном, облизывающемся движе- нии, и я хотел было уже спросить, что же они такое сосут, но как раз в этот момент Нелли отдав зубочиску Мику и приведя уже в порядок мой поро- шок, быстро пошла к двери, обернувшись, сказала - я на минутку, сейчас вернусь - и вышла. Горечь во рту у меня почти совсем прошла и осталась только та про- мерзлость гортани и десен, когда на морозе долго дышишь широко раскрытым ртом, и когда потом, закрыв его, он кажется еще холоднее от теплой слю- ны. Зубы же были заморожены совершенно, так что надавливая на один зуб, чувствовалось, как за ним безболезненно тянутся, словно друг с дружкой сцепленные, все остальные. -- Вы должны теперь дышать только через нос, - сказал мне Мик и действительно дышать стало так легко, будто отверстие носа расширилось до чрезвычайности, а воздух стал особенно пышен и свеж. - Э-те-те-те, - остановил меня Мик испуганным движением руки, завидя, что я достал пла- ток. - Это вы бросьте, это нельзя, - строго сказал он. - Но если мне не- обходимо высморкаться, - упорствовал я. - Ну что вы такое говорите, - сказал он, выдвигая голову и прижимая ко лбу кулак. - Ну, какой же дурак сморкается после понюшки. Где же это слыхано. Глотайте. На то ведь это кокаин, а не средство против насморка. Зандер, между тем, держа в руке свой порошок, сел на кончик стула, посидел так молча, подрожал головой, и словно что надумал, пошел к две- ри. - Послушай, Зандер, - остановил его Мик, - ты там постучи Нельке, скажи чтоб поскорее. Да и сам поторапливайся, я ведь тоже еще не умер. Когда Зандер, с какими-то странными движениями пугливой предосторож- ности, притворил за собой дверь, я спросил Мика, в чем дело и куда это они все выходят. - Э, пустое, - ответил он (он говорил уже тоже как-то странно, сквозь зубы), - просто после первых понюшек портится желудок, но сейчас же проходит и уже больше до конца понюха не действует. У вас этого еще не может быть, - как бы успокаивая, добавил он, прислушиваясь у двери. - Я думаю, что кокаин-то на меня не подействует, - вдруг сказал я, совсем неожиданно для себя, и испытывая при этом от очищенного звука своего голоса такое удовольствие и такой подъем, будто сказал что-то ужасно умное. Мик нарочно перешел через всю комнату, чтобы снисходи- тельно похлопать меня по плечу. - Это вы можете рассказать вашей бабуш- ке, - сказал он. И улыбнувшись мне нехорошей улыбкой, снова пошел к две- ри, отворил и вышел. 4 Теперь в комнате никого нет, и я подхожу и сажусь у камина. Я сажусь у черной решетчатой дыры камина и совершаю внутри себя работу, которую делал бы всякий на моем месте и в моем положении: я напрягаю свое созна- ние, заставляя его наблюдать за изменениями в моих ощущениях. Это само- защита: она необходима для восстановления плотины между внутренней ощу- щаемостью и ее наружным проявлением. Мик, Нелли и Зандер возвращаются в комнату. Я развертываю на ручке кресла свой порошок, прошу у Мика зубочистку, внюхиваю еще две понюшки. Делаю я это, конечно, не для себя, а для них. Бумажка хрустит, кокаин на каждом хрусте подпрыгивает, но я проделываю все и ничего не просыпаю. Легкий, радостный налет, который я при этом чувствую, я воспринимаю, как следствие моей ловкости. Я разваливаюсь в кресле. Мне хорошо. Внутри меня наблюдающий луч вни- мательно светит в мои ощущения. Я жду в них взрыва, жду молний, как следствие принятого наркоза, но чем дальше, тем больше убеждаюсь, что никакого взрыва, никаких молний нет и не будет. Кокаин значит и вправду на меня не действует. И от сознания бессилия передо мною такого шибкого яда, радость моя, а вместе с ней сознание исключительности моей личнос- ти, все больше крепнет и растет. В глубине комнаты Зандер и Нелли сидят за ломберным столом, бросают друг другу карты. Вот Мик хлопает по карманам, находит спички, зажигает в высоком подсвечнике свечу. Любовно я смотрю, с какой бережностью он закругленной ладонью закрывает свечу, несет ее пламя на своем лице. А мне становится все лучше, все радостнее. Я уже чувствую, как ра- дость моя своей нежной головкой вползает в мое горло, щекочет его. От радости (я слегка задыхаюсь) мне становится невмоготу, я уже должен отп- леснуть от нее хоть немножко, и мне ужасно хочется что-нибудь порасска- зать этим маленьким бедным людишкам. Это ничего, что все шикают, машут руками, требуют, чтобы я (как было еще раньше строжайше между всеми обусловлено) молчал. Это ничего, потому что я на них не в обиде. На миг, только на коротенький миг я испытываю как бы ожидание чувства обиды. Но и это ожидание обиды, как и удивление тому, что никакой обиды не чувствую, - все это уже не переживания, а как бы теоретические выводы о том, как мои чувства должны были бы на такие события отвечать. Радость во мне уже настолько сильна, что проходит не- поврежденной сквозь всякое оскорбление: как облако, ее нельзя поцарапать даже самым острым ножом. Мик берет аккорд. Я дергаюсь. Только теперь я ловлю себя на том, как напряжено мое тело. В кресле я сижу не откинувшись, и желудочные мускулы неприятно напряжены. Я опускаюсь на спинку кресла, но это не помогает. Мышцы распускаются. Помимо воли я сижу в этом удобном мягком кресле в такой натянутой напряженности, будто вот-вот оно должно подо мной подло- миться и рухнуть. На пианино свеча горит над Миком. Язык пламени колышется, - и в об- ратном направлении у Мика под носом качается усатая тень. Мик еще раз берет аккорд, потом повторяет его совсем тихо: мне кажется, он уплывает вместе с комнатой. А ну, теперь скажи, что такое музыка, - шепчут мои губы. Под горлом вся радость собирается в истерически прыгающий комок. - Музыка - это есть одновременное звуковое изображение чувства движения и движения чув- ства. - Мои губы бесчисленное количество раз повторяют, вышептывают эти слова. Я все больше, все глубже вступаю в их смысл и изнываю от востор- га. Я пытаюсь вздохнуть, но настолько шибко весь я натянут, весь напря- жен, что, потянув в себя воздух глубже - вдыхаю и выдыхаю его коро- тенькими рывками. Я хочу снять с ручки кресла порошок и понюхать, но хо- тя я натуживаю всю силу воли и приказываю рукам двигаться быстро, руки не слушаются, движутся туго, медленно, в какой-то пугливой окаменелости сдерживаемые боязнью разбить, рассыпать, опрокинуть. Уже долго я сижу, с ногой на ногу, слегка на одном боку. И нога и бок, на которых я сижу всей тяжестью, устали, мурашечно затекли, желают смены. Я натуживаю свою волю, хочу сдвинуться, повернуться, сесть иначе, сесть на другой бок, но тело пугливо, мерзло, сковано, словно и ему дос- таточно только сдвинуться и все загрохочет, упадет. Желание разорвать, нарушить эту пугливую окаменелость, и одновременная неспособность это сделать рождают во мне раздражение. Но и раздражение это безмолвное, глубоко нутряное, ничем не разрядимое и потому все растущее. -- А Вадим-то наш уже совсем занюхан. - Это говорит Мик. Потом прохо- дит какой-то промежуток времени, в течение которого, я знаю, все на меня смотрят. Я сижу окаменело, не поворачивая головы. В шее у меня все то же чувство: если поверну голову, так опрокину комнату. - И вовсе он не за- нюхан. Просто у него реакция и ему надо дать скорее понюшку. - Это гово- рит Нелли. Мик приближается. Я слышу, как над моим ухом он разворачивает поро- шок, но я не смотрю туда. Я отворачиваю, опускаю глаза, делаю все - только бы он их не видел. Я боюсь показать свои глаза. Это новое чувство. В этой боязни показать глаза не стыдливость, не застенчивость, нет, - это боязнь унижения, позора и еще чего-то совсем ужасного, что в них сейчас открыто. Я чувствую зубочистку у ноздри и тяну. Потом еще раз. Я хочу сказать спасибо, но голос застрял. - Благодарю вас, - говорю я, наконец, но до того, как сказать эти слова, крепко кашляю, кашлем достаю голос. Но это не мой голос. Это чтото глухое, радостно трудное, сквозь сжатые зубы. Мик все еще стоит подле. - Быть может, вам что-нибудь надо, - спраши- вает он. Я киваю головой, чувствую, что движения уже легче, развязаннее. Глухого раздражения уже нет, есть свежий налет радости. Мик берет меня за руку, я встаю, иду. Сперва это немного трудно. В ногах у меня боязнь поскользнуться, опрокинуться, как у очень иззябшего человека, ступившего на скользкий лед. В коридоре меня сразу шибко заз- нобило. По дороге в уборную в коридоре сильный запах капусты и еще чего-то съедобного. При воспоминании о еде я испытываю отвращение, но отвращение это особое. Меня воротит от еды, не от сытости, а от душевной потрясен- ности. Мое горло кажется мне таким стянутым и нежным, что даже маленький кусок пищи должен застрять в нем или порвать его. На пианино у Мика стоит стакан воды. - Выпейте, - говорит он тоже сквозь зубы и тоже прячет глаза, - будет еще лучше. Я натуживаюсь, я хо- чу быстроты, но рука моя медленномедленно и как-то пугливо округло тя- нется к стакану. Язык и небо так черствы и сухи, что вода совсем их не мочит, только холодит. В момент глотка я и к воде чувствую отвращение, пью, как лекарство. - Самое лучшее, это черный кофе, говорит Мик, - но его нет. Курите, это тоже хорошо. - Я закуриваю. Каждый раз, когда я подношу папиросу к губам, я ловлю свои губы в беспрестанном, сосущем движении. Им, этим сосущим движением, выбрасыва- ется непереносимый излишек моего наслаждения. Я знаю, что при необходи- мости мог бы сдержаться, но это было бы так же неестественно, как во время быстрого бега держать руки по швам. От воды ли, от папиросы, или от новых понюшек уже кончающегося кокаи- на, но я чувствую, что мое боязливое, оледенелое и расшатанно двигающее- ся, как бы чего не опрокинуть и не повалить, тело, - что иззябшие ноги, нащупывающие пол словно по льду, - что все мое странное, похожее на бо- лезнь, состояние, - что все это тоже жалкая оболочка, в которую влито тихо буйствующее ликование. Я иду к столу. Пока я делаю шаг, пока сгибаю в колене и снова в тугой боязни ставлю ногу, мне мое движение кажется столь мучающе длительным, будто оно никогда не закончится. Но когда шаг уже сделан, когда движение уже закончено, то оно, - это свершившееся движение, кажется мне в моем воспоминании столь призрачно мгновенным, словно ни его, ни сопровождав- ших его усилий, совсем и не было. И я уже знаю: в этой мучающей длиннос- ти свершаемого, и в этом призрачном пропадании уже свершившегося, - в этой большой двойственности проходит вся эта ночь. Долгим и некончающимся кажется мне это одевание, это дрожащее влезание в рукава моей шинели, после того как я, срывающимся от ликования голосом, предлагаю Мику поехать ко мне домой, взять там ценную вещь и выменять на новые порошки. Но вот уже шубы одеты, и мы в коридоре и будто и не было этих трудных уси- лий, затраченных на одевание. Долгим и муча- юще некончающимся кажется это гибельное схождение с лестницы, словно покрытой сколь- зким льдом, на которой ноги мои едва сдержива- ются, чтобы не поскользнуться, и в то же время дергающе торопятся, будто позади их грозится укусить собака. Но вот мы уже внизу, и будто и не было ни этих усилий, мучающих и дрожащих, ни этой лестницы, - словно мы из комнаты пря- миком вышли на улицу. Долгими и некончающи- мися кажутся и эта езда по пустому визжащему от мороза городу, и этот донимающий спину оз- ноб, и эти лохмотья пара, и эта золотая проволо- ка фонарей, мокро вьющаяся в слезящихся гла- зах и отпрыгивающая, когда моргаю. Но вот мы уже у ворот и будто ничего этого и не было, словно из комнаты Хирге я прямиком вошел в эти ворота. Долгим и некончающимся кажется мне это дрожание в морозе перед сверкающей зеленой луной дверью, пока вспыхивает за нею желтый свет с сонно чухающимся Матвеем, это восхождение по лестнице, это отмыкание квар- тиры, это прокрадывание по черной передней и столовой в тихую спальню матери, и это сладост- ное дрожание при этом любви к матери, такой любви, такой любви, какой никогда и не знал и не чувствовал, и в такой радости, в таком обожа- нии, будто и крадусь-то я только за тем, чтобы сделать ей, - маме, что-то доброе, хорошее, спасительное. Бесконечным кажется это подкра- дывание к зеркальному бельевому шкапу, кото- рый, чтобы он не скрипел, я раскрываю не мед- ленно, не осторожно (от этого он скрипит еще больше), - а рывком, сразу, так что в распахну- тую зеленую дверцу влетает спящая голова матери под лампадой и потом качается. Бесконе- чным, мучающим, некончающимся, а под конец призрачным и словно небывшим кажется все: и поиски в белье с запахом дешевой карамели, и нахождение броши, и возвращение обратно по лестнице, которая опять из скользкого льда, и сразу угроза собаки, и прохождение мимо Мат- вея, который будто нарочно старается заглянуть в мои страшные глаза, и странно трудное шага- ние по длинному заснеженному двору (я только у саней замечаю, что все еще иду на цыпочках), и влезание в сани в дрожащей пугливости, что они дернут, и я сяду мимо, и возвращение обратно сюда, в эту нагретую тишину комнаты. В затылке у меня чувство закованной сжатости. Глаза моргающе напряже- ны, как при быстрой ходьбе в темноте, когда мучает ожидание наткнуться на что-то острое. Ни частое моргание, ни ясная видимость предметов нс облегчают. Я закрываю глаза, но их напряженность перенимают веки: они ноют, словно ждут удара. Я стою у стола. Чем дольше я стою, тем шибче каменею, тем труднее мне сдернуть себя с места. В эту кокаинную ночь все мое тело то каменеет в неподвижности, и мне трудно сдернуться, то устремляется к дергающемуся движению, и тогда мне трудно остановиться: по улице с Миком трудны были только первые шаги, но потом все во мне дергающе заходило, ноги зашагали электрически, и безумно, безумно росло глухое раздражение, когда впереди случался прохожий; обойти боюсь, то ли опрокину прохожего, то ли задену за дом и опрокинусь сам, - а приутишить шаги не в моей власти. Вот в комнату входит Мик. В руках у него новые порошки кокаина, и он странными движениями прикрывает дверь, точно она может на него сва- литься. Верхняя лампа потушена. В комнате почти мрак. В осеннем качающем свете свечи, между портьерой и шкапом втиснулись Нелли и Зандер. Их го- ловы на вытянутых шеях. У Нелли кривая шея, ее голова вытянута вбок, и кажется как раз с этой стороны движутся на нас грозные шорохи ночной квартиры. Глаза безумно стоят. В комнате все останавливается, у всех движутся только губы. - Тиштиштиштиш, - быстрым, сливающимся шепотом высвистывает Нелли. - Кто-то идет, - шепчет Зандер, - кто-то идет сюда, - шепотом выкрикивает он и голова его безостановочно трясется. И я уже заражен. Я уже тоже боюсь. Я уже тоже не могу вообразить ничего более страшного, как именно то, что сюда, в эту тихую, темную комнату придет шумный, бодрый и дневной человек и увидит наши глаза и всех нас в этаком состоянии. И я чувствую: достаточно сейчас выстрелить, пронзительно зак- ричать или дико залаять - и нежная ниточка, на которой держится мой тихо бушующий мозг, - порвется. Сейчас в этой ночной тишине, я особенно боюсь за эту ниточку. Я сижу в кресле. Голова моя так напряжена, что мне кажется, будто она колышется. Мое тело захолодало, застыло, словно отпало от головы: чтобы почувствовать ногу или руку, я должен двинуть ими. Вокруг меня люди, много, очень много людей. Но это не галлюцинация: я вижу этих людей не вне, а внутри себя. Здесь студенты, учащиеся женщины и другие, но все какие-то странные: косые, кривые, безносые, волосатые, бородатые. - Ах, профессор, - восторженно кричит курсистка (профессор это я) - ах, профессор, пожалуйста, сегодня о спорте. Она об одном глазу и протягивает мне издали руки. Кривые, косые, бородатые, волосатые, все такие, которым нельзя и страшно раздеться, - вопят: - да, профессор, да, о спорте - да, про спорт - дайте определение, что такое спорт. Я небреж- но улыбаюсь и кривые, косые, бородатые, волосатые круто стихают. - Спорт, господа, это есть затрата физической энергии в непременных усло- виях взаимного соревнования и совершенной непроизводительности. Безру- кие, кривые, косые дико орут - "дальше" - "ещееще" - "дальше". Ученая женщина об одном глазу локтями бьет по мордам, приговаривает - простите, коллега, - и продирается к моей кафедре. Я поднимаю руку. Тишина. - Для нас, господа, - шепчу я, - важен не спорт, не его сущность, а степень его воздействия, его влияние на общество, и даже, если угодно, не госу- дарство. Вот почему, в ознаменование намеченной темы, позвольте мне ска- зать несколько слов, относящихся не к спорту, а к спортсменам. Не думай- те, что я имею в виду только спортсменов профессионалов, таких, которые берут деньги за свои выступления и от этого живут. Нет. Ведь важно не только от чего, но во имя чего живет человек. Поэтому под спортсменами, о которых я говорю, я разумею решительно всех нам известных, независимо от того, является ли для них спорт профессией или призванием, средством к существованию или целью их жизни. Достаточно только обратить внимание на все растущую популярность таких спортсменов, чтобы признать, что уже не просто успех, а уже истинное обожание этих людей захватывает все большие круги общества. Об этих людях пишут газеты, их лица фотографиру- ются, - (при чем здесь лицо), - появляются в журналах, и, кажется, уже очень немного недостает, чтобы люди эти стали национальной гордостью. Можно еще понять, если нация гордится своими Бетховенами, Вольтерами, Толстыми (хотя и то, при чем здесь нация), - но чтобы нация гордилась тем, что ляжки у Ивана Цыбулькина здоровее, чем у Ганса Мюллера, - не кажется ли вам, господа, что подобная гордость свидетельствует не столько о силе и здоровье Цыбулькина, сколько о немощи и болезни нации. Ведь если Иван Цыбулькин имеет успех, - то ясно, что каждый, кто этому Ивану с таким подозрительным обожанием апплодирует, уже одними своими хлопками всенародно заявляет свою восторженную готовность поменяться своей жизненной ролью с тем, к кому относятся его апплодисменты, и что чем больше таких апплодирующих людей, тем ближе ведет все это к повороту в общественном мнении, и тем самым во всей нации, которая выберет своим идеалом и захочет стать Иваном Цыбулькиным, единственной и общепризнан- ной заслугой которого будут его ужасно здоровые ляжки. Бесчисленное множество раз шепчу я эти слова. И мне хочется сдержать эту ночь, мне так хорошо и так ясно во мне, я так неномерно влюблен в эту жизнь, мне хочется все замедлить, долго откусывать обожание каждой секунды, но уж ничто не останавливается, и вся эта ночь неудержимо и быстро уходит. Сквозь щели портьер я вижу рассвет. Под глазами и в скулах пустота и тяжесть. Все как-то грузно останавливается вокруг меня и во мне. В носу все жадно раскрыто, тоскующе пусто до самого горла, и дыхание больно ца- рапает - не то воздух слишком жесток, не то внутренность носа стала слишком нежна. Я пытаюсь отогнать эту все тяжче наваливающуюся на меня тоску, я пытаюсь вернуть мои мысли, мои восторги и восторги бородатых слушателей, но в памяти моей возникает вся эта ночь, и мне делается так стыдно, так срамно, что впервые правдиво и искренно я чувствую, что не хочу больше жить. На столе, где разбросаны игральные карты, я начинаю искать пакет с кокаином. Все карты лежат рубашками вверх. Осторожно я раздвигаю их, оп- рокидываю одну, начинаю разбрасывать, наконец, бессмысленно рвать, от отсутствия кокаина испытывая все больший ужас от этой страшной тоски. Но кокаина, конечно, нет. Его унесли Мик и Зандер. В комнате никого нет. Я не сажусь, я падаю на диван. Пригнутый я страшно дышу, - вдыхая, подни- маюсь, выдыхая опадаю, словно этим вонзающимся столбом воздуха могу ос- тудить огонь отчаяния. И только хитрый бесенок в дальнем и глубоком тай- ничке моего сознания, тот самый, который продолжает светить и не тухнет даже при самом страшном урагане чувств - только этот хитрый бесенок го- ворит мне о том, что надо смириться, что не надо думать о кокаине, что думая о нем и в особенности о возможности его наличия здесь в комнате, я еще только больше раздразниваю, только еще ужаснее мучаю себя. В страшной, в никогда еще небывалой тоске, я закрываю глаза. И мед- ленно и плавно комната начинает поворачиваться и падать одним углом. Угол опускается глубже, проползает подо мной, лезет подо мной, лезет по- зади меня вверх, появляется надо мной и снова, но уже стремительно пада- ет. Я раскрываю глаза, комната вонзается на место, сохранив свое круже- ние в моей голове. Шея не держит, голова моя обваливается на грудь, по- вертывает комнату вверх ногами. - Что они сделали, что они сделали со мной, - шепчу я и потом, бессмысленно помолчав, еще говорю: - что ж, я пропал. Но уже хитрый бесенок, тот самый, который - (если только к нему прислушаться) - даже самые радостные чувства отравляет сомнением, - а самое ужасное отчаяние облегчает надеждой, - этот хитрый, ни во что не верящий бесенок мне говорил: - все твои слова это театр, все это только театр; пропасть ты не пропал, а ежели тебе худо, так одевайся и иди на воздух: здесь тебе сидеть нечего. 5 На улице было еще сумеречно. Небо, грязно малиновое, висело низко. Меня обогнал трамвай, - сквозь его заснеженные стекла расплющенными апельсинами просвечивало горевшее в вагоне электричество. Позади трамвая опавшая сетка бороздила и белой струей снега била верх. Мне представи- лось, как в вагоне, звонко потрескивающем от мороза, где кисло пахнет мокрым сукном, тесно сидят и стоят люди и опыхивают друг друга густыми парами своего утреннего, гнилью пахнущего дыхания. Впереди меня шел ста- рик с палкой. Он часто останавливался, подпирался палкой в живот и по- долгу и хрипло харкал. Глаза его, когда он останавливался и кашлял, смотрели на снег так, словно видели там нечто ужасное. И каждый раз, когда он выхаркивал зеленое, - мое горло делало глоток, и мне представ- лялось, что я глотаю то самое, что он сплевывает. Никогда не думалось мне, что человек, что все люди могли бы внушать такое непомерное отвра- щение, как я это чувствовал в это утро. На углу ветер трепыхал афишей на театральном столбе. Когда я вошел в его полосу, то мимо гремевшего цепями грузовика - через улицу перебежала девочка. На другой стороне тротуара мать видимо закаменела в страхе, но когда ребенок невредимо добежал до нее, то она больно схватила его за руку и тут же побила. Сделав глаза щелками и рот четырехугольником - ре- бенок ревел. Все было ясно: мать скверно мстит своему ребенку за тот страх, который она по его вине перечувствовала. Но если таково то луч- шее, чем хвастается человек, - мать, то каковы же остальные люди. |
|
|||||||||||||||||||