Тадушу! - так вот та самая река, по которой  первым  прошел  М.  Венюков.
Здесь китайцы преградили  ему  путь  и  потребовали,  чтобы  он  возвратился
обратно. При устье  Тадушу  Венюков  поставил  большой  деревянный  крест  с
надписью, что он здесь был в 1857 году.  Креста  этого  я  нигде  не  нашел.
Вероятно, китайцы уничтожили его после ухода русских.  Следом  за  Венюковым
Тадушу посетили Максимович, Будищев и Пржевальский.
   В Уссурийском крае реки, горы и  мысы  на  берету  моря  имеют  различные
названия. Это произошло оттого, что туземцы называют их по-своему, китайцы -
по-своему, а русские, в свою очередь, окрестили их своими именами.  Поэтому,
чтобы избежать путаницы, следует  там,  где  живут  китайцы,  придерживаться
названий китайских, там, где  обитают  тазы,  не  следует  руководствоваться
названиями, данными русскими  Последние  имеют  место  только  на  картах  и
местным жителям совершенно не известны.
   Расспросив китайцев о дорогах, я  наметил  себе  маршрут  вверх  по  реке
Тадушу, через хребет Сихотэ-Алинь, в бассейн реки  Ли-Фудзина  и  оттуда  на
реку Ното. Затем я полагал по этой последней опять подняться до Сихотэ-Алиня
и попытаться выйти на реку Тютихе. Если бы это мне не удалось, то я  мог  бы
вернуться на Тадушу, где и дождаться прихода Г. И. Гранатмана.
   Река Тадушу почему-то называется на одних картах  Ли-Фуле,  на  других  -
Лей-Фынхе, что  значит  "удар  грома".  Тазы  (удэгейцы)  называют  ее  Узи.
Некоторые ориенталисты пытаются слово "Тадушу" произвести от  слова  "дацзы"
(тазы). Это совершенно неверно. Китайцы называют ее Да-цзо-шу (Большой дуб).
Старожилы-манзы  говорят,  что  дуб  этот  рос  в   верховьях   реки   около
Сихотэ-Алиня. Дерево было дуплистое и такое большое, что внутри  него  могли
свободно  поместиться  восемь  человек  Искатели  женьшеня  устроили  в  нем
кумирню, и все проходившие мимо люди молились богу. Но вот однажды  искатели
золота остались в нем ночевать. Они вынесли кумирню наружу, сели в  дупле  и
стали играть в карты. Тогда бог послал  жестокую  грозу.  Молния  ударила  в
дерево, разбила его в щепы и убила игроков на месте Отсюда и получилось  два
названия: Лей-фынхе и Да-цзо-шу, впоследствии искаженное.
   Низовья Тадушу представляют собой  большую  болотистую  низину,  это  был
большой залив Устье реки  находилось  немного  выше  того  места,  где  ныне
расположилась деревня Новотадушинская. Высокие  террасы  на  берегу  моря  и
карнизы по склонам гор указывают на отрицательное движение береговой линии и
отступание моря. Немалую роль в этом сыграла и сама река, в  течение  многих
веков наносившая осадочный  материал  и  откладывавшая  его  в  виде  мощных
напластований. Затем образовалась большая лагуна, отделенная от  моря  одним
только валом. Озера, оставшиеся ныне среди болот, -  это  наиболее  глубокие
места лагуны; здесь в непосредственной близости  к  воде  я  увидел  большие
заросли  какой-то  снежно-белой  растительности,   при   ближайшем   осмотре
оказавшейся эдельвейсом  (Gnaphalium  uligmosum  L.).  Как-то  странно  было
видеть этот красивый альпийский цветок на самом берегу моря.
   Склоны соседних гор почти совершенно голые. Только с подветренной стороны
группами кое-где растет низкорослый дуб и корявая береза.
   В заводях Тадушу  осенью  держится  много  красноперки,  тайменя,  кунжи,
горбуши и кеты. В озерах есть караси и щуки.
   Длина всей реки 68 километров. Протекает она  по  типичной  денудационной
долине, которая как бы слагается из ряда  обширных  котловин.  Особенно  это
заметно около ее притоков. В долине Тадушу сильно  развиты  речные  террасы.
Они тянутся все время то с  одной,  то  с  другой  стороны  почти  до  самых
истоков.
   Если идти вверх по реке, то в последовательном порядке  будут  попадаться
следующие притоки: с левой стороны (по течению) - Дунгоу, Канехеза и Цимухе.
По последней идет тропа на реку  Тютихе.  Затем  еще  две  небольшие  речки:
Либагоуза и Дитагоуза с перевалами на реку Динзахе. Справа маленькие  речки:
Квандагоу и Сяень-Лаза, потом следует Сяо-лисягоу и Да-лисягоу с  перевалами
на Тапоузу. Еще дальше - Юшангоу со скрытым устьем  (перевал  на  Хулуай)  и
Сибегоу (перевал на Арзамасовку). Последняя длиной 30 километров  и  состоит
из двух речек: Хаисязагоу и Цименсангоуза. У места слияния их поселились все
тадушенские туземцы.
   Наш путь лежал по левому берету реки. Там, где ранее было древнее  устье,
тропа взбирается на гору и идет по карнизу. Отсюда открывается  великолепный
вид на восток - к морю, и на запад - вверх по долине. Слева характер  горной
страны выражен очень резко. Особенно  величественной  кажется  голая  сопка,
которую местные  китайцы  называют  Кита-шань,  а  удэгейцы  -  Дита-кямони,
покрытая трахитовыми осыпями. По рассказам тазов,  на  ней  раньше  водилось
много пятнистых оленей, но теперь они почти все выбиты.  Внизу,  у  подножия
горы, почти на самой тропе, видны обнажения бурого угля.
   Из  правых  притоков  Тадушу  интересна  река  Лисягоу.  Она  длиной   12
километров, по ней проходит тропа на реку Арзамасовку. Подъем на  перевал  с
южной стороны пологий, зато спуск в долину Тадушу крутой и очень живописный.
Тропа здесь проложена по карнизу.  Это  след  старинной  дороги,  которая  в
древние времена проходила вдоль всего побережья моря и  кончалась  где-то  у
мыса Гиляк.  Само  название  Лисягоу  показывает,  что  здесь  много  растет
грушевых деревьев (Pyrus chinensis Lindl.). Около  устья  Лисягоу  в  долину
Тадушу вдается горный  отрог,  соединяющийся  с  соседними  горами  глубокой
седловиной, отчего он кажется как бы отдельно стоящей сопкой. У подножия  ее
расположилась богатая фанза Си-Ян, окруженная старинными осокорями.
   День кончился. На землю спустилась ночная тень.  Скоро  все  должно  было
погрузиться в мрак.
   Когда мы подходили к фанзе, в дверях ее показался хозяин  дома.  Это  был
высокий  старик,  немного  сутуловатый,  с  длинной  седой   бородой   и   с
благообразными чертами лица. Достаточно было взглянуть на его одежду, дом  и
людские, чтобы сказать, что живет он здесь  давно  и  с  большим  достатком.
Китаец приветствовал нас по-своему. В каждом движении его,  в  каждом  жесте
сквозило гостеприимство. Мы вошли в фанзу. Внутри  ее  было  так  же  все  в
порядке, как и снаружи. Я не раскаивался, что принял приглашение старика.
   Вечером после ужина я стал его расспрашивать  о  Тадушу  и  о  дороге  на
Ли-Фудзин. Сначала он говорил  неохотно,  но  потом  оживился  и,  вспоминая
старину, рассказал много интересного. Оказалось, что  он  был  маньчжур,  по
имени Кинь Чжу, родом из Нингуты. На реке Тадушу он  жил  более  шестидесяти
лет и уже собирался уехать на родину, чтобы там схоронить свои кости.  После
этого он рассказал мне о первых годах  своей  жизни  в  дикой  стране  среди
инородцев. От этого маньчжура я впервые услышал интересное сказание о  давно
минувшем Уссурийского края. То была междоусобная борьба между каким-то царем
Куань Юном, жившим на реке Сучане, и князем Чин Ятай-цзы из  Нингуты.  Далее
он говорил о битве на реке Даубихе  и  на  горе  Коуче-дынцза  (около  поста
Ольги). Старик говорил пространно и очень красиво. Слушая его, я  совершенно
перенесся в то далекое прошлое и забыл, что нахожусь на Тадушу.  Не  один  я
увлекся его рассказами: я заметил,  что  в  фанзе  все  китайцы  притихли  и
слушали повествования старика. Далее он говорил о какой-то страшной болезни,
которая уничтожила почти все оставшееся после войны население.
   Тогда край впал в запустение.
   Первыми  китайцами,  появившимися  в  уссурийской  тайге,  были  искатели
женьшеня. Вместе с ними пришел сюда и он, Кинь Чжу. На Тадушу он  заболел  и
остался у удэгейцев (тазов), потом женился на женщине их племени и прожил  с
тазами до глубокой старости.
   Наконец старик кончил. Я  очнулся  и  вновь  увидел  себя  в  современной
обстановке. В фанзе было душно; я вышел на улицу подышать  свежим  воздухом.
Небо было черное; звезды горели ярко и переливались всеми цветами радуги; на
земле было тоже темно. Рядом в конюшне пофыркивали кони. В  соседнем  болоте
стонала выпь; в траве стрекотали кузнечики... Долго я сидел на берегу  реки.
Величавая  тишина  ночи  и  спокойствие,  царившее  во  всей  природе,   так
гармонировали друг с другом. Я  вспомнил  Дерсу,  и  мне  стало  грустно.  Я
поднялся, пошел в фанзу, лег на приготовленную  постель,  но  долго  не  мог
уснуть.
   На другой день, распростившись со  стариком,  мы  пошли  вверх  по  реке.
Погода нам  благоприятствовала.  Несмотря  на  то,  что  небо  было  покрыто
кучевыми облаками, солнце светило ярко.
   Верхняя половина долины Тадушу несколько разнится от нижней.  Внизу,  как
выше было сказано, она слагается из целого ряда больших котловин,  а  вверху
становится похожей на продольную долину. Здесь она принимает в себя с правой
стороны маленькую речку Чингоузу с тропой, ведущей  к  тазовским  фанзам  на
реке Сибегоу, а с левой стороны будет большой приток Динзахе. Этот последний
длиннее и многоводнее, чем сама Тадушу, и потому его надо бы считать главной
рекой, а Тадушу - притоком. О реке Динзахе я буду говорить низке подробнее.
   На реке Тадушу много китайцев. Я насчитал девяносто семь фанз. Они  живут
здесь гораздо зажиточнее, чем в  других  местах  Уссурийского  края.  Каждая
фанза представляет собой маленький ханшинный завод. Кроме того,  я  заметил,
что тадушенские китайцы одеты  чище  и  опрятнее  и  имеют  вид  здоровый  и
упитанный.  Вокруг  фанз  видны  всюду  огороды,  хлебные  поля  и  обширные
плантации мака, засеваемого для сбора опия.
   В верхней части долины живут тазы. Они, как всегда,  ютятся  в  маленьких
фанзочках манзовского типа. Китайцы их немилосердно эксплуатируют.  Грязь  в
жилище, грязь в  одежде  и  грязь  на  теле  являются  источником  всяческих
болезней и причиной  их  вымирания.  Китайцы  приходят  в  Уссурийский  край
одинокими и отбирают от инородцев женщин силой. От  этого  брака  получаются
дети, которых нельзя причислить ни к китайцам, ни к инородцам. Большая часть
инородческого населения Южноуссурийского края, в  том  числе  и  на  Тадушу,
именно такие нечистокровные тазы. Очень  многие  из  них,  и  в  особенности
женщины, курят опий. Это тоже является одной из главных причин их обеднения.
Табак курят все, даже малые ребятишки. Мне неоднократно  приходилось  видеть
детей, едва умеющих ходить, сосущих грудь матери и курящих трубку.
   Долина реки Тадушу весьма плодородна. Больших наводнений в ней не бывает.
Даже в том месте, где  на  коротком  протяжении  впадают  в  нее  сразу  три
сравнительно большие реки (Динзахе, Сибегоу и Юшангоу), вода немного выходит
из берегов, и то ненадолго.
   Тадушу во всем Ольгинском районе является лучшим местом для колонизации.
   Горы в средней части долины, выше тазовской фанзы Ся-Инза,  слагаются  из
песчаников и глинистых сланцев  с  многочисленными  кварцевыми  прослойками.
Горный отрог, входящий острым клином между  Сибегоу  и  Тадушу,  состоит  из
мелафира, порфирита и витрофира.  С  южной  стороны  его,  внизу,  выступает
обсидиан с призматической отдельностью.
   После полудня погода стала заметно портиться. На небе появились тучи. Они
низко  бежали  над  землей  и  задевали  за  вершины  гор.   Картина   сразу
переменилась: долина приняла хмурый вид. Скалы, которые были так красивы при
солнечном освещении, теперь казались угрюмыми;  вода  в  реке  потемнела.  Я
знал, что это значит, велел ставить палатки  и  готовить  побольше  дров  на
ночь.
   Когда все бивачные работы были  закончены,  стрелки  стали  проситься  на
охоту. Я посоветовал им не ходить далеко и пораньше возвращаться  на  бивак.
Загурский пошел по долине Динзахе, Турты-гин  -  вверх  по  Тадушу,  а  я  с
остальными людьми остался на биваке.
   Должно быть, солнце скрылось за горизонтом, потому что вдруг стало темно.
Дневной свет некоторое время еще спорил с сумерками, но видно было, что ночь
скоро возьмет верх и завладеет сперва землей, а потом и небесами.
   Через час Туртыгин возвратился и доложил мне, что километрах  в  двух  от
нашего табора у подножия скалистой сопки он нашел бивак какого-то  охотника.
Этот человек расспрашивал его, кто мы  такие,  куда  идем,  давно  ли  мы  в
дороге, и когда узнал мою фамилию, то стал спешно собирать свою котомку. Это
известие меня взволновало. Кто бы это мог быть?
   Стрелок говорил, что ходить не стоит, так как незнакомец сам обещал к нам
прийти. Странное чувство овладело мной. Что-то неудержимо влекло меня  туда,
навстречу этому незнакомцу. Я взял свое ружье, крикнул собаку и быстро пошел
по тропинке.
   Сразу от огня вечерний мрак мне показался темнее, чем  он  был  на  самом
деле, но через минуту глаза мои привыкли, и я стал различать тропинку.  Луна
только что нарождалась. Тяжелые тучи быстро  неслись  по  небу  и  поминутно
закрывали ее собой. Казалось, луна бежала им  навстречу  и  точно  проходила
сквозь них. Все живое  кругом  притихло;  в  траве  чуть  слышно  стрекотали
кузнечики.
   Обернувшись назад, я уже не видел огней на биваке. Постояв  с  минуту,  я
пошел дальше.
   Вдруг собака моя бросилась вперед и яростно залаяла. Я  поднял  голову  и
невдалеке от себя увидел какую-то фигуру.
   - Кто здесь? - окликнул я.
   И в ответ на мой оклик я услышал голос, который заставил меня вздрогнуть:
   - Какой люди ходи?
   - Дерсу! Дерсу! - закричал я радостно и бросился к нему навстречу.
   Если бы в это время был посторонний наблюдатель, то он увидел бы, как два
человека схватили друг друга в объятия, словно хотели бороться.
   Не понимая, в чем дело, моя Альпа яростно бросилась на Дерсу,  но  тотчас
узнала его, и злобный лай ее сменился ласковым визжанием.
   - Здравствуй, капитан! - сказал гольд, оправляясь.
   - Откуда ты? Как ты сюда попал? Где был? Куда  идешь?  -  засыпал  я  его
своими вопросами.
   Он не успевал мне отвечать. Наконец мы оба успокоились и  стали  говорить
как следует.
   - Моя недавно. Тадушу пришел, - говорил он. - Моя слыхал, четыре капитана
и двенадцать солдат в Шимыне (пост Ольги) есть. Моя думай, надо  туда  ходи.
Сегодня один люди посмотри, тогда все понимай.
   Поговорив еще  немного,  мы  повернули  назад  к  нашему  биваку.  Я  шел
радостный и веселый. И как  было  не  радоваться:  Дерсу  был  особенно  мне
близок.
   Через несколько минут мы подошли  к  биваку.  Стрелки  расступились  и  с
любопытством стали рассматривать гольда.
   Дерсу нисколько не изменился и не постарел. Одет  он  был  по-прежнему  в
кожаную куртку и штаны из  выделанной  оленьей  кожи.  На  голове  его  была
повязка и в руках та же самая берданка, только сошки как будто новее.
   С первого же раза стрелки поняли, что мы  с  Дерсу  старые  знакомые.  Он
повесил свое  ружье  на  дерево  и  тоже  принялся  меня  рассматривать.  По
выражению его глаз, по улыбке, которая играла на его тубах, я видел,  что  и
он доволен нашей встречей.
   Я велел подбросить дров в костер  и  согреть  чай,  а  сам  принялся  его
расспрашивать, где он был и что делал за эти три года. Дерсу мне  рассказал,
что, расставшись со мной около озера Ханка, он пробрался на реку  Ното,  где
ловил соболей всю зиму, весной перешел в верховья  Улахе,  где  охотился  за
пантами, а летом отправился на Фудзин, к горам Сяень-Лаза. Пришедшие сюда из
поста Ольги китайцы сообщили ему, что наш отряд  направляется  к  северу  по
побережью моря. Тогда он пошел на Тадушу.
   Стрелки недолго сидели у огня. Они рано легли спать, а мы остались вдвоем
с Дерсу и просидели всю ночь. Я живо вспомнил реку Лефу,  когда  он  впервые
пришел к нам на бивак, и теперь опять, как и в тот раз, я смотрел на него  и
слушал его рассказы.
   Сумрачная ночь близилась к концу. Воздух начал  синеть.  Уже  можно  было
разглядеть серое небо, туман в горах, сонные деревья и потемневшую  от  росы
тропинку. Свет костра потускнел; красные уголья стали  блекнуть.  В  природе
чувствовалось какое-то напряжение;  туман  подымался  все  выше  и  выше,  и
наконец пошел чистый и мелкий дождь.
   Тогда мы легли спать. Теперь я ничего не боялся. Мне не страшны  были  ни
хунхузы, ни дикие звери, ни глубокий снег, ни наводнения. Со мной был Дерсу.
С этими мыслями я крепко уснул.
   Проснулся я в девять часов утра. Дождь перестал, но небо по-прежнему было
сумрачное. В такую погоду скверно идти, но еще хуже сидеть на  одном  месте.
Поэтому приказание вьючить лошадей было  встречено  всеми  с  удовольствием.
Через полчаса мы были уже в дороге.  У  нас  с  Дерсу  произошло  молчаливое
соглашение. Я знал, что он пойдет со  мной.  Это  было  вполне  естественно.
Другого решения у него и не могло явиться. По  пути  мы  зашли  к  скалистой
сопке и там захватили имущество Дерсу, которое по-прежнему все помещалось  в
одной котомке.
   Теперь с левой стороны у нас была река, а с правой - речные террасы в  38
метров высотой. Они особенно выдвигаются  в  долину  Тадушу  после  Динзахе.
Террасы  эти  состоят  из   весьма   плотных   известняков   с   плитняковой
отдельностью.
   Последним притоком Тадушу будет Вангоу. По ней можно выйти  через  хребет
Сихотэ-Алинь  на  реку  Ното.  Немного  не  доходя  до  ее  устья  в  долину
выдвигаются две скалы. Одна с левой стороны, у подножия террасы, - низкая  и
очень живописная, с углублением  вроде  ниши,  в  котором  китайцы  устроили
кумирню, а другая - с правой, как раз против устья Вангоу, носящая  название
Янтун-Лаза. Около нее есть маленький ключик Чингоуза.
   Скала Янтун-Лаза высотой 110 метров. В ней много  углублений,  в  которых
гнездятся дикие голуби. На  самой  вершине  из  плитняковых  камней  китайцы
сложили подобие кумирни. Манзы питают особую любовь к  высоким  местам;  они
думают, что, подымаясь на гору, становятся ближе к богу.
   Тропа привела нас к фанзе Лудевой, расположенной как раз  на  перекрестке
путей, идущих на Ното и на Ли-Фудзин. Раньше обитатели этой фанзы занимались
ловлей оленей ямами, отчего фанза  и  получила  такое  название.  Тогда  она
функционировала как постоялый двор. Здесь всегда  можно  встретить  прохожих
китайцев, идущих от моря на Уссури или  обратно.  Хозяин  фанзы  снабжал  их
продовольствием за плату и  таким  образом  зарабатывал  значительную  сумму
денег. Фанза была расположена у подножия  большой  террасы,  которая  сильно
выдвигается  в  долину  и  прижимает  Тадушу  к  горам  с  правой   стороны.
Поверхность террасы заболочена  и  покрыта  группами  тощей  березы  (Betula
latifolia Tausch.).
   Лудевую фанзу мы прошли мимо и направились к Сихотэ-Алиню. Хмурившаяся  с
утра погода стала  понемногу  разъясняться.  Туман,  окутавший  горы,  начал
клубиться и подыматься кверху; тяжелая  завеса  туч  разорвалась,  выглянуло
солнышко, и улыбнулась  природа.  Сразу  все  оживилось;  со  стороны  фанзы
донеслось пение петухов, засуетились птицы в лесу, на цветах снова появились
насекомые.
   В верхней части Тадушу течет с северо-запада  на  юго-восток.  Истоки  ее
состоят из мелких горных ключей, которые располагаются так: с левой  стороны
- Царлкоуза Люденза-Янгоу и Сатенгоу, а с правой -  Безыменный  и  Салингоу.
Здесь находится самый низкий перевал через Сихотэ-Алинь.
   Небольшие холмы со сглаженными контурами и сильно размытые  лодка  ручьев
свидетельствуют о больших денудационных процессах.
   С реки Тадушу через Сихотэ-Алинь идут три пути: два на  Ното  и  один  на
Ли-Фудзин. Первый начинается от известной уже нам Лудевой фанзы  и  идет  по
реке Вангоу. Этой дорогой пользуются только те китайцы, которые имеют  целью
верховья Дананцы (приток Ното). Второй путь начинается около устья  Людензы.
Тропа долгое время идет по хребту Сихотэ-Алинь, затем  спускается  в  долину
Дунбей-цы (северовосточный приток  Ли-Фудзина)  и  направляется  по  ней  до
истоков. По пути она пересекает еще три перевала и только тогда  выходит  на
Дананцу. Этой дорогой идут те пешеходы, которым надо выйти  в  нижнюю  часть
Ното. Третий путь, который мы избрали,  идет  прямо  по  ручью  Салингоу  на
Ли-Фудзин.
   Маньчжурское слово "Сихотэ-Алинь" местные китайцы  переделали  по-своему:
"Си-хо-та Линь", то есть Перевал западных больших рек.  И  действительно,  к
западу от водораздела текут большие реки: Ваку, Иман, Бикин,  Хор  и  т.  д.
Гольды называют его Дзуб-Гын, а удэгейцы - Ада-Сололи, причем  западный  его
склон они называют Ада-Цазани, а восточный - Ада-Намузани, от слова  "наму",
что значит - море.
   У подножия хребта мы сделали привал. Сухая рыба с солью, пара  сухарей  и
кружка горячего кофе  составили  обед,  который  в  тайге  называется  очень
хорошим.
   Подъем на Сихотэ-Алинь крутой около гребня.  Самый  перевал  представляет
собой  широкую  седловину,  заболоченную  и   покрытую   выгоревшим   лесом.
Абсолютная высота его равняется 480 метрам. Его следовало бы назвать  именем
М. Венюкова. Он  прошел  здесь  в  1857  году,  а  следом  за  ним,  как  по
проторенной дорожке, пошли и  другие.  Вечная  слава  первому  исследователю
Уссурийского края!
   На самом перевале около тропы с правой стороны стоит  небольшая  кумирня,
сложенная из накатника. Внутри ее помещена  лубочная  картина,  изображающая
китайских богов, а перед ней поставлены два деревянных ящика с  огарками  от
бумажных свечей. С другой стороны лежало несколько листочков  табаку  и  два
куска сахару. Это жертва  боту  лесов.  На  соседнем  дереве  была  повешена
красная тряпица с надписью: "Шань мэн чжен вэй Си-жи-Ци-го вэй да суай  Цзин
цзан да-цин  чжэнь  шань-линь",  то  есть:  "Господину  истинному  духу  гор
(тигру). В древности в государстве Ци он был  главнокомандующим  Да-циньской
династии, а ныне охраняет леса и горы".
   От перевала Венюкова Сихотэ-Алинь имеет вид гряды, медленно  повышающейся
на север. Этот подъем так незаметен для глаза, что во время пути  совершенно
забываешь, что идешь по хребту, и только склоны  по  сторонам  напоминают  о
том, что находишься на водоразделе. Места эти покрыты  березняком,  которому
можно дать не более сорока лет. Он, вероятно, появился здесь после пожаров.
   Спуск с хребта длинный и пологий. Идя по траве, то и дело натыкаешься  на
обгорелые, поваленные деревья. Сейчас же  за  перевалом  начинается  болото,
покрытое замшистым хвойным лесом.
   Часам к трем пополудни мы дошли до того места, где Ли-Фудзин сливается  с
Дун-бей-цой, и стали биваком на галечниковой отмели.
   Река Дун-бей-ца длиной  километров  сорок.  Она  все  время  течет  вдоль
Сихотэ-Алиня и в верховьях слагается из трех  горных  ручьев.  Следы  эрозии
видны на каждом шагу. Местами горы так  сильно  размыты,  что  за  лесом  их
совсем не видно: является  впечатление,  что  идешь  по  слабо  всхолмленной
низине, покрытой хвойным лесом, состоящим  из  пихты,  ели,  кедра,  березы,
тиса, клена, лиственницы и ольхи.  Недавно  этот  лес  выгорел.  Теперь  вся
долина представляет собой сплошную гарь.  Здесь  проходит  та  самая  тропа,
которой местное манзовское население пользуется для сообщения с рекой  Ното.
По пути на  расстоянии  перехода  друг  от  друга  были  расположены  четыре
зверовые фанзы, обитатели которых занимались охотой и соболеванием.
   Первое, что мы сделали, - развели дымокуры, а затем уже принялись таскать
дрова  из  леса.  Стрелки  хотели  было  ночевать  в  комарниках,  но  Дерсу
посоветовал ставить односкатную палатку.
   К вечеру погода начала хмуриться; туман поднялся вверх  и  превратился  в
тучи. Дерсу помогал солдатам во всех работах, и они сразу  его  оценили.  Он
хотел было ставить свою палатку отдельно, но я уговорил его ночевать вместе.
Тогда Дерсу схватил топор и побежал в тайгу за кедровым  корьем.  Сперва  он
надрубил у дерева кору сверху и снизу зубцами, затем  прорубил  ее  вдоль  и
стал снимать заостренной палкой. Таких пластов было снято шесть. Два  пласта
он положил на землю, два пошли на крышу, а остальные поставил  с  боков  для
защиты от ветра.
   В сумерки пошел крупный дождь. Комары  и  мошки  сразу  куда-то  исчезли.
После ужина стрелки легли спать, а мы с Дерсу долго  еще  сидели  у  огня  и
разговаривали. Он рассказывал мне о жизни китайцев на  Ното,  рассказывал  о
том, как они его обидели - отобрали меха и ничего не заплатили.




   Глава 18

   Амба

   Анимизм Дерсу. -  Тигр-преследователь.  -  Дерсу  говорит  со  зверем.  -
Квандагоу. - Охота на  солонцах.  -  Дерсу  просит  тигра  не  сердиться.  -
Возвращение. - Волнение гольда. - Ночь


   На другой день густой,  тяжелый  туман  окутывал  все  окрестности.  День
казался серым, пасмурным; было холодно, сыро.
   Пока люди собирали имущество и  вьючили  лошадей,  мы  с  Дерсу,  наскоро
напившись чаю и захватив в карман по сухарю, пошли  вперед.  Обыкновенно  по
утрам я всегда уходил с бивака раньше других. Производя маршрутные съемки, я
подвигался настолько медленно, что часа через два отряд меня  обгонял  и  на
большой привал я приходил уже тогда, когда  люди  успевали  поесть  и  снова
собирались в дорогу. То же самое было и после полудня: уходил я раньше, а на
бивак приходил лишь к обеду.
   Еще накануне Дерсу говорил мне, что в этих местах бродит много тигров,  и
потому не советовал отставать от отряда.
   Путь наш лежал правым берегом  Ли-Фудзина.  Иногда  тропинка  отходила  в
сторону, углубляясь в лес  настолько,  что  трудно  было  ориентироваться  и
указать, где течет Ли-Фудзин, но совершенно неожиданно мы снова выходили  на
реку и шли около береговых обрывов.
   Кто не бывал в тайге Уссурийского края, тот не  может  себе  представить,
какая это чаща, какие это  заросли.  Буквально  в  нескольких  шагах  ничего
нельзя увидеть. В четырех или шести метрах не раз случалось подымать с лежки
зверя, и только шум и треск сучьев указывали направление, в котором  уходило
животное. Вот именно по такой-то тайге мы и шли уже подряд  в  течение  двух
суток.
   Погода нам не благоприятствовала. Все время моросило, на  дорожке  стояли
лужи, трава была мокрая, с деревьев падали  редкие  крупные  капли.  В  лесу
стояла удивительная тишина. Точно все  вымерло.  Даже  дятлы  и  те  куда-то
исчезли.
   - Черт знает что за погода, - говорил я своему спутнику. - Не  то  туман,
не то дождь, не разберешь, право. Ты как думаешь, Дерсу, разгуляется  погода
или станет еще хуже?
   Гольд посмотрел на небо, оглянулся кругом и  молча  пошел  дальше.  Через
минуту он остановился и сказал:
   - Наша так думай: это земля, сопка, лес -  все  равно  люди.  Его  теперь
потеет. Слушай! - Он насторожился. - Его дышит, все равно люди...
   Он пошел снова вперед и долго еще  говорил  мне  о  своих  воззрениях  на
природу, где все было живым, как люди.
   Было уже около одиннадцати часов утра.  Судя  по  времени,  вьючный  обоз
должен был давно уже обогнать нас, а между тем сзади,  в  тайге,  ничего  не
было слышно.
   - Надо подождать! - сказал я своему спутнику. Он молча остановился,  снял
с плеча свою берданку, приставил ее к дереву, сошки воткнул в землю  и  стал
искать свою трубку.
   - Тьфу! Моя трубку потерял, - сказал он с досадой. Он хотел идти назад  и
искать свою трубку, но я советовал  ему  подождать,  в  надежде,  что  люди,
идущие сзади, найдут его трубку и  принесут  с  собой.  Мы  простояли  минут
двадцать. Старику, видимо, очень хотелось курить. Наконец  он  не  выдержал,
взял ружье и сказал:
   - Моя думай, трубка тут близко есть. Надо назад ходи. Обеспокоенный  тем,
что вьюков нет долго, и опасаясь, что с лошадьми могло что-нибудь случиться,
я вместе с Дерсу пошел назад. Гольд шел впереди и, как всегда, качал головой
и рассуждал вслух сам с собой:
   - Как это моя трубка потерял? Али старый стал, али моя голова худой,  али
как?..
   Он не докончил фразы, остановился на полуслове, затем попятился назад  и,
нагнувшись к земле, стал рассматривать что-то у себя под ногами. Я подошел к
нему. Дерсу озирался, имел несколько смущенный вид и говорил шепотом:
   - Посмотри, капитан, это амба. Его сзади наши ходи. Это шибко худо.  След
совсем свежий. Его сейчас тут был...
   Действительно,  совершенно  свежие  отпечатки   большой   кошачьей   лапы
отчетливо виднелись на грязной тропинке. Когда мы шли сюда, следов на дороге
не было. Я это отлично помнил, да и Дерсу не мог бы пройти их  мимо.  Теперь
же, когда мы повернули назад и пошли навстречу отряду, появились следы:  они
направлялись в нашу сторону. Очевидно, зверь  все  время  шел  за  нами  "по
пятам".
   - Его близко тут прятался, - сказал Дерсу, указав рукой в правую сторону.
- Его долго тут стоял, когда наша там остановился, моя  трубка  искал.  Наша
назад ходи, его тогда скоро прыгал. Посмотри, капитан,  в  следах  воды  еще
нету...
   Действительно, несмотря на то что кругом всюду были  лужи,  вода  еще  не
успела наполнить следы, выдавленные  лапой  тигра.  Не  было  сомнения,  что
страшный хищник только что стоял здесь и затем,  когда  услышал  наши  шаги,
бросился в чащу и спрятался где-нибудь за буреломом.
   - Его далеко ходи нету. Моя хорошо понимай. Погоди, капитан!..  Несколько
минут мы простояли на одном месте в надежде, что какой-нибудь  шорох  выдаст
присутствие тигра,  но  тишина  была  гробовая.  Эта  тишина  была  какой-то
особенно таинственной, страшной.
   - Капитан, - обратился ко мне Дерсу, - теперь надо  хорошо  смотри.  Твоя
винтовка патроны есть? Тихонько надо ходи. Какая ямка, какое дерево на земле
лежи, надо хорошо посмотри. Торопиться не надо. Это - амба. Твоя  понимай  -
амба!..
   Говоря это, он сам осматривал каждый куст и каждое дерево. Так прошли  мы
около получаса. Дерсу все время шел впереди и не спускал глаз с тропинки.
   Наконец мы  услышали  голоса:  кто-то  из  казаков  ругал  лошадь.  Через
несколько минут подошли люди с конями. Две лошади были в грязи.  Седла  тоже
были замазаны глиной. Оказалось, что при переправе через одну  проточку  обе
лошади оступились и завязли в болоте. Это и было причиной их запоздания. Как
я и думал, стрелки нашли трубку Дерсу на тропе и принесли ее с собой.
   Чтобы идти дальше, нужно было поправить вьюки, переложить  грузы  и  хоть
немного обмыть лошадей от грязи.
   Я хотел было сделать привал и варить чай, но Дерсу посоветовал  поправить
одну седловку и идти дальше. Он говорил, что где-то недалеко в  этих  местах
есть  охотничий  балаган.  Там  он  полагал  остановиться  биваком.  Подумав
немного, я согласился.
   Люди начали снимать с измученных лошадей вьюки, а я с Дерсу  снова  пошел
по дорожке. Не успели мы сделать и двухсот шагов, как  снова  наткнулись  на
следы тигра. Страшный зверь опять шел за нами и опять, как и в  первый  раз,
почуяв  наше  приближение,  уклонился  от  встречи.  Дерсу  остановился   и,
оборотившись лицом  в  ту  сторону,  куда  скрылся  тигр,  закричал  громким
голосом, в котором я заметил нотки негодования:
   - Что ходишь сзади?.. Что нужно тебе, амба? Что ты  хочешь?  Наша  дорога
ходи, тебе мешай нету. Как твоя сзади ходи? Неужели в тайге места мало?
   Он потрясал в воздухе своей винтовкой. В таком возбужденном  состоянии  я
никогда его не видывал. В глазах Дерсу была видна глубокая вера  в  то,  что
тигр, амба, слышит и понимает его слова. Он был уверен, что тигр или  примет
вызов, или оставит нас в покое и уйдет в другое место. Прождав  минут  пять,
старик облегченно вздохнул, затем закурил свою трубку и,  взбросив  винтовку
на  плечо,  уверенно  пошел  дальше  по  тропинке.  Лицо  его  снова   стало
равнодушно-сосредоточенным. Он "устыдил" тигра и заставил его удалиться.
   Приблизительно еще с час мы шли лесом. Вдруг чаща  начала  редеть.  Перед
нами открылась большая поляна. Тропа перерезала ее  наискось  по  диагонали.
Продолжительное путешествие по тайге сильно нас утомило. Глаз искал отдыха и
простора. Поэтому можно себе представить, с какой радостью мы вышли из  леса
и стали осматривать поляну.
   - Это Квандагоу, - сказал Дерсу. - Скоро наша балаган найди есть.
   Елань, по которой мы теперь  шли,  была  покрыта  зарослями  низкорослого
папоротника-орляка. За  лесом  с  северной  стороны,  слабо,  сквозь  туман,
виднелись высокие горы, покрытые лесом. По низине кое-где  стояли  одиночные
деревья, преимущественно клен, дуб  и  даурская  береза.  С  правой  стороны
поляны было узкое болото с солонцами, куда, по словам  Дерсу,  постоянно  по
ночам выходили изюбры и дикие козы, чтобы  полакомиться  водяным  лютиком  и
погрызть соленую черную землю.
   - Надо наша сегодня на охоту ходи, - говорил Дерсу, показывая сошками  на
болото.
   Часам к трем пополудни  мы  действительно  нашли  двускатный  балаганчик.
Сделан он был из кедрового  корья  какими-то  охотниками  так,  что  дым  от
костра, разложенного внутри, выходил по обе стороны и  не  позволял  комарам
проникнуть  внутрь  помещения.  Около  балагана  протекал  небольшой  ручей.
Пришлось опять долго возиться с  переправой  лошадей  на  другой  берег,  но
наконец и это препятствие было преодолено.
   Между тем погода по-прежнему,  как  выражался  Дерсу,  "потела".  С  утра
хмурившееся небо начало как бы немного  проясняться.  Туман  поднялся  выше,
кое-где появились просветы, дождь перестал, но на земле было еще по-прежнему
сыро.
   Я решил остаться  здесь  на  ночь.  Мне  очень  хотелось  поохотиться  на
солонцах, тем более что у нас давно не было мяса и мы  уже  четвертью  сутки
питались одними сухарями.
   Через несколько минут на биваке закипела та  веселая  и  слепшая  работа,
которая знакома всякому, кому приходилось подолгу бывать  в  тайге  и  вести
страннический образ жизни. Развьюченные лошади  были  пущены  на  волю.  Как
только  с  них  сняли  седла,  они  сперва  повалялись  на   земле,   потом,
отряхнувшись, пошли на поляну кормиться.
   На случай дождя все вьюки сложили в одно место и прикрыли их брезентами.
   Пока возились с лошадьми и разбирали седла, кто-то  успел  уже  разложить
костер и повесить над огнем чайник.
   На биваке Дерсу проявлял всегда удивительную энергию. Он бегал от  одного
дерева к другому, снимал бересту, рубил жерди и сошки, ставил палатку, сушил
свою и чужую одежду и старался разложить огонь так,  чтобы  внутри  балагана
можно было сидеть и не страдать от дыма глазами.  Я  всегда  удивлялся,  как
успевал этот уже старый человек делать сразу несколько  дел.  Мы  давно  уже
разулись и отдыхали, а Дерсу все еще хлопотал около балагана.
   Через час наблюдатель со стороны увидел бы такую картину: на поляне около
ручья пасутся лошади; спины их мокры от дождя. Дым от костров не  подымается
кверху, а стелется низко над  землей  и  кажется  неподвижным.  Спасаясь  от
комаров и мошек, все люди спрятались в балаган. Один только человек все  еще
торопливо бегает по лесу - это Дерсу: он хлопочет о заготовке дров на ночь.
   В августе, да еще в пасмурный день, смеркается очень  рано.  Так  было  и
теперь. Туман держался только по вершинам гор. Клочья его бродили по  кустам
и казались привидениями.
   Наскоро поужинав, мы пошли с Дерсу на охоту. Путь наш лежал по тропинке к
биваку, а оттуда наискось к солонцам около леса. Множество следов изюбров  и
диких коз было заметно по всему лугу. Черноватая земля солонцов  была  почти
совершенно лишена растительности. Малые низкорослые деревья, окружавшие  их,
имели чахлый и болезненный вид. Здесь местами земля была  сильно  истоптана.
Видно было, что изюбры постоянно  приходили  сюда  и  в  одиночку  и  целыми
стадами.
   Выбрав удобное местечко, мы сели и стали поджидать зверя. Я прислонился к
пню и стал осматриваться. Темнота быстро сгущалась около кустов и внизу  под
деревьями. Дерсу долго не мог успокоиться. Он  ломал  сучки,  чтобы  открыть
себе обстрел, и зачем-то пригибал растущую позади него березку.
   Кругом в лесу и на поляне стояла  мертвящая  тишиина,  нарушаемая  только
однообразным  жужжанием  комаров.  Такая  тишина  как-то  особенно   гнетуще
действует на душу. Невольно сам уходишь в нее, подчиняешься ей, и,  кажется,
сил  не  хватило  бы  нарушить  ее  словом  или  каким-нибудь   неосторожным
движением.
   В воздухе и на земле становилось все темнее и  темнее.  Кусты  и  деревья
начали принимать неопределенные очертания: они казались живыми существами  и
как будто передвигались с одного места на другое. Порой мне  грезилось,  что
это олени; фантазия дополняла остальное. Я сжимал ружье в руках и готов  был
уже выстрелить, но каждый раз, взглянув на спокойное лицо Дерсу, я  приходил
в себя. Иллюзия сразу пропадала, и темный силуэт оленя снова принимал фигуру
куста или дерева. Как мраморное изваяние сидел Дерсу. Он пытливо смотрел  на
кусты около солонцов и спокойно выжидал  свою  добычу.  Один  раз  он  вдруг
насторожился, тихонько поднял свое ружье и стал напрягать зрение. Сердце мое
усиленно забилось. Я тоже стал смотреть в ту сторону, куда  смотрел  старик,
но ничего не видел.
   Скоро я заметил, что Дерсу успокоился; успокоился и я также.
   Стало совсем темно, так темно, что в нескольких  шагах  нельзя  уже  было
рассмотреть ни черной земли на солонцах, ни темных силуэтов деревьев. Комары
нестерпимо кусали шею и руки. Я прикрыл лицо сеткой. Дерсу сидел  без  сетки
и, казалось, совершенно не замечал их укусов.
   Вдруг до слуха моего донесся шорох. Я не ошибся. Шорох исходил из кустов,
находящихся по другую сторону солонцов, как раз против того  места,  где  мы
сидели. Я посмотрел на Дерсу. Он пригибал голову и, казалось,  силой  своего
зрения хотел проникнуть сквозь темноту и узнать причину этого  шума.  Иногда
шорох усиливался и становился очень явственным, иногда затихал и прекращался
совершенно. Сомнений не было:  кто-то  осторожно  приближался  к  нам  через
заросли. Это изюбр шел  грызть  и  лизать  соленую  землю.  Мое  воображение
рисовало уже стройного оленя  с  красивыми  ветвистыми  рогами.  Я  отбросил
сетку, стал слушать и смотреть, совершенно  позабыв  про  комаров.  Я  искал
глазами изюбра, который, по моим расчетам,  был  от  нас  в  семидесяти  иди
восьмидесяти шагах, не более.
   Вдруг грозное ворчание, похожее на отдаленный гром, пронеслось в воздухе:
   - Рррррр!..
   Дерсу схватил меня за руку.
   - Амба, капитан! - сказал он испуганным  голосом.  Жуткое  чувство  сразу
всколыхнуло мое сердце. Я хотел бы передать, что я почувствовал, но едва  ли
я сумею это сделать.
   Я почувствовал, как какая-то истома, какая-то  тяжесть  стала  опускаться
мне в ноги. Колени заныли, точно в них налили свинец. Ощущение  это  знакомо
всякому, кому случалось неожиданно чего-нибудь сильно испугаться. Но в то же
время другое чувство, чувство, смешанное с любопытством, с  благоговением  к
царственному грозному зверю и с охотничьей страстью, наполнило мою душу.
   - Худо! Наша напрасно сюда ходи. Амба сердится! Это его место, -  говорил
Дерсу, и я не знаю, говорил ли он сам с собою  или  обращался  ко  мне.  Мне
показалось, что он испугался.
   - Рррррр!.. - снова раздалось в ночной тишине.
   Вдруг Дерсу быстро поднялся с места. Я думал, он хочет стрелять.
   Но велико было изумление, когда я увидел, что в  руках  у  него  не  было
винтовки, и когда я услышал речь, с которой он обратился к тигру:
   - Хорошо, хорошо, амба! Не надо сердиться, не  надо!..  Это  твое  место.
Наша это не знал. Наша сейчас  другое  место  ходи.  В  тайге  места  много.
Сердиться не надо!..
   Гольд стоял, протянув руки к зверю. Вдруг он опустился на колени,  дважды
поклонился в землю и вполголоса что-то стал говорить на своем  наречии.  Мне
почему-то стало жаль старика.
   Наконец Дерсу медленно поднялся, подошел к пню и взял свою берданку.
   - Пойдем, капитан! - сказал он решительно и, не дожидаясь  моего  ответа,
быстро через заросли пошел на тропинку. Я безотчетно последовал за ним.
   Спокойный вид Дерсу,  уверенность,  с  какой  он  шел  без  опаски  и  не
озираясь, успокоили меня: я почувствовал, что тигр не пойдет за  нами  и  не
решится сделать нападение.
   Пройдя шагов двести, я остановился и стал уговаривать  старика  подождать
еще немного.
   - Нет, - сказал Дерсу, - моя не могу. Моя тебе вперед говори, в  компании
стрелять амба никогда не буду! Твоя хорошо это слушай. Амба  стреляй  -  моя
товарищ нету...
   Он снова молча зашагал по тропинке. Я хотел было остаться один, но жуткое
чувство овладело мною, я побежал и догнал гольда.
   Начинала всходить луна. И на небе и на земле сразу стало светлее. Далеко,
на другом конце поляны, мелькал огонек нашего бивака. Он то замирал, то  как
будто угасал на время, то вдруг снова разгорался яркой звездочкой.
   Всю дорогу  мы  шли  молча.  У  каждого  из  нас  были  свои  думы,  свои
воспоминания. Жаль мне было, что я  не  увидел  тигра.  Эту  мысль  я  вслух
высказал своему спутнику.
   - О, нет! - ответил Дерсу. - Его худо посмотри. Наша  так  говори.  Такой
люди, который никогда амба посмотри нету, - счастливый.  Его  всегда  хорошо
живи.
   Дерсу глубоко вздохнул, помолчал немного и продолжал:
   - Моя много амба посмотри. Один раз  напрасно  его  стреляй.  Теперь  моя
шибко боится. Однако моя когда-нибудь худо будет!
   В словах старика было столько душевного волнения, что я опять стал жалеть
его, начал успокаивать и старался перевести разговор на другую тему.
   Через час мы подошли к биваку.  Лошади,  испуганные  нашим  приближением,
шарахнулись в сторону и начали храпеть. Около  огня  засуетились  люди.  Два
казака вышли нам навстречу.
   - Сегодня кони все время чего-то боятся, - сказал один из них. - Не едят,
все куда-то смотрят. Нет ли какого зверя поблизости?
   Я приказал казакам взять коней на поводки, развести  костры  и  выставить
вооруженного часового.
   Весь вечер молчал Дерсу. Встреча  с  тигром  произвела  на  него  сильное
впечатление. После ужина он тотчас же лег спать, и я заметил, что  он  долго
не мог уснуть, ворочался с боку на бок и как будто разговаривал сам с собой.
   Я рассказал  людям,  что  случилось  с  нами.  Казаки  оживились,  начали
вспоминать свою жизнь на Уссури, свои приключения на охоте, кто что видел  и
с кем что случилось. Наши разговоры затянулись далеко  за  полночь.  Наконец
усталость начала брать свое: кто-то зевнул, кто-то начал  стлать  постель  и
укладываться на ночь. Через несколько минут в балагане все уже спали. Кругом
воцарилась тишина. Слышно было только мерное дыхание спящих да треск горящих
сучьев в костре. С поля доносилось пофыркиванье лошадей, в лесу ухал  филин,
и где-то далеко-далеко кричал сыч-воробей.




   Глава 19

   Ли-Фудзин

   Леса. - Содержимое котомки Дерсу. - Приспособленность к жизни в тайге.  -
Поляны Сяень-Лаза. - Родные могилы - Заживо погребенные. -  Река  Поугоу.  -
Барсук. - Нападение шершней. - Лекарственное растение


   Чуть только начало светать, наш  бивак  опять  атаковали  комары.  О  сне
нечего было и думать. Точно по команде все встали. Казаки  быстро  завьючили
коней; не пивши чаю,  тронулись  в  путь.  С  восходом  солнца  туман  начал
рассеиваться; кое-где проглянуло синее небо.
   От  устья  реки  Квандагоу  Ли-Фудзин  начинает  понемногу  склоняться  к
северо-западу. Дальше русло его становится извилистым. Обрывистые  берега  и
отмели располагаются, чередуясь, то с той, то с другой стороны.
   В долине Ли-Фудзина растут великолепные смешанные леса. Тут  можно  найти
всех представителей маньчжурской флоры.  Кроме  кедра,  лиственницы,  пихты,
ели, вяза, дуба, ясеня,  ореха  и  пробкового  дерева,  здесь  произрастают:
желтая береза (Betula costata  Trautv.)  с  желтовато-зеленой  листвой  и  с
желтой пушистой корой, не дающей бересты; особый вид клена (Acer  barbinerve
Maxim.) - развесистое дерево с  гладкой  темно-серой  корой,  с  желтоватыми
молодыми ветвями и  с  глубоко  рассеченными  листьями;  затем  ильм  (Ulmus
montana Wither) - высокое стройное дерево, имеющее широкую развесистую крону
и острые шершавые листья; граб (Carpinus  cordata  Blume),  отличающийся  от
других деревьев темной  корой  и  цветами,  висящими,  как  кисти;  черемуха
Максимовича  (Prunus  Maximoviczii  К.)  с  пригнутыми  к   земле   ветвями,
образующими непроходимую чащу,  и  наконец  бересклет  (Euonymus  macroptera
Rupr.) - небольшое  тонкоствольное  деревцо  с  корой,  покрытой  беловатыми
чечевицами,   располагающимися   продольными   рядками,   и    с    листьями
удлиненно-обратноовальными. Около реки и вообще по сырым местам, где  больше
света,  росли:  козья  ива  (Salix   caprea   L.)   -   полукуст-полудерево;
маньчжурская  смородина  (Ribes   mandschuricum   Kom.)   с   трехлопастными
острозубчатыми листьями; таволожка шелковистая  (Spiroae  media  Schmidt)  -
очень ветвистый кустарник, который легко узнать по  узким  листьям,  любящий
каменистую почву; жасмин (Philadelphus tenuifohus Rupr. et Maxim.) - теневое
растение с красивыми сердцевидными, заостренными листьями и белыми цветами и
ползучий лимонник (Schisndra chinensis Baill.) с темной  крупной  листвой  и
красными ягодами, цепляющийся по кустам и деревьям.
   Лес, растущий около воды, скорее способствует обрушиванию берегов, чем их
закреплению. Большое дерево, подмытое  водой,  при  падении  своем  увлекает
огромную глыбу земли, а вместе с ней и деревья, растущие поблизости. Бурелом
этот плывет по реке до тех пор, пока  не  застрянет  где-нибудь  в  протоке.
Тотчас вода начинает заносить его песком и  галькой.  Нередко  можно  видеть
водопады, основанием которых служат гигантские стволы  тополей  или  кедров.
Если такому плавнику посчастливится  пройти  через  перекаты,  то  до  устья
дойдет только ствол, измочаленный и лишенный коры и веток.
   В среднем течении Ли-Фудзин проходит у  подножия  так  называемых  Черных
скал. Здесь река разбивается на несколько проток, которые имеют вязкое дно и
илистые берега. Вследствие засоренности  главного  русла  вода  не  успевает
пройти через  протоки  и  затопляет  весь  лес.  Тогда  сообщение  по  тропе
прекращается. Путники, которых случайно застанет здесь непогода, карабкаются
через скалы и в течение целого дня успевают пройти не более трех или четырех
километров.
   В полдень мы остановились на большой привал и стали варить чай.
   При выходе из поста Ольги С. 3. Балк дал мне бутылку с ромом. Ром этот  я
берег как лекарство и давал его стрелкам пить с чаем в ненастные дни. Теперь
в бутылке осталось только несколько капель. Чтобы не нести напрасно  посуды,
я вылил остатки рома в чай и кинул ее в траву. Дерсу стремглав  бросился  за
ней.
   - Как можно ее бросай? Где в тайге другую бутылку найди? - воскликнул он,
развязывая свою котомку.
   Действительно, для меня,  горожанина,  пустая  бутылка  никакой  цены  не
имела. Но для дикаря, живущего в лесу, она составляла большую ценность.
   По мере того как он вынимал свои вещи из котомки, я все больше  и  больше
изумлялся. Чего  тут  только  не  было:  порожний  мешок  из-под  муки,  две
старенькие рубашки, свиток тонких ремней, пучок веревок, старые унты, гильзы
от ружья, пороховница, свинец, коробочка  с  капсулями,  полотнище  палатки,
козья шкура, кусок кирпичного чая вместе с листовым  табаком,  банка  из-под
консервов, шило,  маленький  топор,  жестяная  коробочка,  спички,  кремень,
огниво, трут, смолье для растопок, береста, еще  какая-то  баночка,  кружка,
маленький котелок, туземный кривой ножик, жильные нитки, две иголки,  пустая
катушка, какая-то сухая трава, кабанья желчь, зубы и когти медведя,  копытца
кабарги и рысьи  кости,  нанизанные  на  веревочку  две  медные  пуговицы  и
множество разного хлама. Среди этих вещей я узнал такие,  которые  я  раньше
бросал по дороге. Очевидно, все это он подбирал и нес с собой.
   Осматривая его вещи, я рассортировал их на две части  и  добрую  половину
посоветовал выбросить. Дерсу  взмолился.  Он  просил  ничего  не  трогать  и
доказывал, что потом все может пригодиться. Я не  стал  настаивать  и  решил
впредь ничего не бросать, прежде чем не спрошу на это его согласия.
   Точно боясь, чтобы у него не отняли чего-нибудь, Дерсу спешно собрал свою
котомку и особенно старательно спрятал бутылку.
   Около Черных скал тропа разделилась. Одна (правая) пошла в горы  в  обход
опасного места, а другая  направилась  куда-то  через  реку.  Дерсу,  хорошо
знающий эти места, указал на правую тропу. Левая, по его словам, идет только
до зверовой фанзы Цу-жун-гоу и там кончается.
   Сразу с привала начинается подъем, но до самой вершины тропа не доходит.
   С километр она идет косогором, а затем опять спускается в долину.
   К вечеру небо снова заволокло тучами. Я опасался дождя, но Дерсу  сказал,
что это не туча, а туман и что завтра будет день солнечный, даже  жаркий.  Я
знал, что  его  предсказания  всегда  сбываются,  и  потому  спросил  его  о
приметах.
   - Моя так посмотри, думай - воздух легкий, тяжело нету, - гольд  вздохнул
и показал себе на грудь.
   Он так сжился с  природой,  что  органически  всем  своим  существом  мог
предчувствовать перемену погоды. Как будто для этого у него было еще  шестое
чувство.
   Дерсу удивительно приспособился к жизни в тайге. Место для своего ночлега
он выбирал где-нибудь  под  деревом  между  двумя  корнями,  так  что  дупло
защищало его от ветра; под себя он  подстилал  кору  пробкового  дерева,  на
сучок где-нибудь вешал унты так, чтобы их не спалило  огнем.  Винтовка  тоже
была - рядом с ним,  но  она  лежала  не  на  земле,  а  покоилась  на  двух
коротеньких сошках. Дрова у него всегда горели лучше,  чем  у  нас.  Они  не
бросали искр, и дым  от  костра  относило  в  сторону.  Если  ветер  начинал
меняться, он с подветренной стороны ставил заслон. Все у него было к месту и
под рукой.
   По отношению к человеку природа безжалостна.  После  короткой  ласки  она
вдруг нападает и как будто нарочно старается подчеркнуть его  беспомощность.
Путешественнику постоянно приходится иметь дело со стихиями:  дождь,  ветер,
наводнение, гнус, болота, холод, снег и т. д. Далее самый  лес  представляет
собой  стихию.  Дерсу  больше  нас  был  в  соответствии  с  окружающей  его
обстановкой.
   Следующий день -  7  августа.  Как  только  взошло  солнце,  туман  начал
рассеиваться, и через  какие-нибудь  полчаса  на  небе  не  было  ни  одного
облачка. Роса перед рассветом обильно смочила траву, кусты и деревья.  Дерсу
не было на биваке. Он ходил на охоту, но неудачно, и возвратился обратно как
раз ко времени выступления. Мы сейчас же тронулись в путь.
   По дороге Дерсу рассказал мне, что исстари к западу от Сихотэ-Али-ня жили
гольды,  а  с  восточной  стороны  -  удэгейцы,  но  потом   там   появились
охотники-китайцы. Действительно, манзовские охотничьи шалаши встречались  во
множестве. Можно было так соразмерить свой путь, чтобы каждый раз ночевать в
балагане.
   Километров через десять нам пришлось еще раз переправляться  через  реку,
которая разбилась на множество  проток,  образуя  низкие  острова,  заросшие
лесом. Слои ила, бурелом, рытвины и пригнутый к земле кустарник  -  все  это
указывало на недавнее большое наводнение.
   Вдруг лес сразу кончился, и мы вышли к полянам, которые китайцы  называют
Сяень-Лаза. Их три: первая - длиной в 2 километра, вторая - метров в  500  и
третья - самая большая, занимающая площадь в 6 квадратных километров. Поляны
эти отделены друг от друга небольшими перелесками. Здесь происходит  слияние
Ли-Фудзина  с  рекой  Синанцей,  по  которой  мы  прошли  первый  раз  через
Сихотэ-Алинь к посту Ольги. Выйдя из леса, река отклоняется сначала влево, а
затем около большой поляны снова пересекает долину  и  подходит  к  горам  с
правой стороны. Дальше мы не пошли и стали биваком  на  берегу  реки,  среди
дубового редколесья.
   Возвратившиеся с разведок казаки  сообщили,  что  видели  много  звериных
следов, и стали проситься на охоту.
   Днем четвероногие обитатели тайги забиваются в чащу, но  перед  сумерками
начинают подыматься со своих лежек. Сначала они бродят по  опушкам  леса,  а
когда ночная мгла окутает землю, выходят пастись на поляны. Казаки не  стали
дожидаться сумерек и пошли тотчас, как только развьючили  лошадей  и  убрали
седла. На биваке остались мы вдвоем с Дерсу.
   Сегодня я заметил, что он весь день был как-то особенно  рассеян.  Иногда
он садился в стороне и о чем-то напряженно думал. Он опускал руки и  смотрел
куда-то вдаль. На вопрос, не болен ли он, старик отрицательно качал головой,
хватался за топор и, видимо, всячески старался  отогнать  от  себя  какие-то
тяжелые мысли.
   Прошло два с половиной часа. Удлинившиеся до невероятных размеров тени на
земле указывали, что солнце уже дошло до горизонта. Пора было идти на охоту.
Я окликнул Дерсу. Он точно чего-то испугался.
   - Капитан, - сказал он мне, и в голосе его зазвучали просительные ноты, -
моя не могу сегодня охота ходи. Там, - он указал рукой в лес, - помирай есть
моя жена и мои дети.
   Потом он стал говорить, что по их  обычаю  на  могилы  покойников  нельзя
ходить, нельзя вблизи стрелять, рубить лес, собирать ягоды и  мять  траву  -
нельзя нарушать покой усопших.
   Я понял причину его тоски, и мне жаль стало старика. Я  сказал  ему,  что
совсем не пойду на охоту и останусь с ним на биваке.
   В сумерки я услышал три  выстрела  -  и  обрадовался.  Охотники  стреляли
далеко в стороне от того места, где находились могилы.
   Когда совсем смерклось, возвратились казаки и принесли  с  собой  козулю.
После ужина мы рано легли спать. Два раза я просыпался ночью и видел  Дерсу,
сидящего у огня в одиночестве.
   Утром мне доложили, что Дерсу куда-то исчез. Вещи его и ружье остались на
месте. Это означало, что он вернется. В ожидании его я  пошел  побродить  по
поляне и незаметно подошел к реке. На  берегу  ее  около  большого  камня  я
застал гольда. Он неподвижно сидел на земле и смотрел  в  воду.  Я  окликнул
его. Он повернул ко мне свое лицо. Видно было, что он провел бессонную ночь.
   - Пойдем, Дерсу! - обратился я к нему.
   - Тут раньше моя живи, раньше здесь юрта была  и  амбар.  Давно  сгорели.
Отец, мать тоже здесь раньше жили...
   Он не докончил фразы, встал и, махнув рукой, молча пошел  на  бивак.  Там
все уже было готово к выступлению; казаки ждали только нашего возвращения.
   От места слияния Ли-Фудзина с Синанцей начинается Фудзин.  Горы  с  левой
стороны состоят из выветрелого туфа и кварцевого порфира.
   Прилегающая  часть  долины  покрыта  лесом,  заболоченным  и   заваленным
колодником. Поэтому тропа здесь идет косогорами в полгоры, а километра через
два опять спускается в долину.
   Вскоре после полудня мы дошли до знакомой нам  фанзы  Иолайзы.  Когда  мы
проходили мимо тазовских фанз, Дерсу зашел к туземцам. К вечеру он  прибежал
испуганный и сообщил страшную новость:  два  дня  тому  назад  по  приговору
китайского суда заживо были похоронены в земле китаец и молодой  таз.  Такое
жестокое наказание они понесли за то, что из мести убили  своего  кредитора.
Погребение состоялось в лесу, в расстоянии  одного  километра  от  последних
фанз. Мы бегали с Дерсу на одно место и увидели там  два  невысоких  холмика
земли. Над каждой могилой была  поставлена  доска,  на  которой  тушью  были
написаны фамилии погребенных. Усопшие уже не нуждались в нашей помощи, да  и
что могли сделать мы вчетвером среди хорошо вооруженных китайских охотников?
   Я полагал провести в фанзе Иолайза два дня, но теперь это место мне стало
противным. Мы решили уйти подальше  и  где-нибудь  в  лесу  остановиться  на
дневку.
   Вместе с Дерсу мы выработали такой план: с реки Фудзина  пойти  на  Ното,
подняться до ее истоков, перевалить через  Сихотэ-Алинь  и  по  реке  Вангоу
снова выйти  на  Тадушу.  Дерсу  знал  эти  места  очень  хорошо,  и  потому
расспрашивать китайцев о дороге не было надобности.
   Утром 8 августа мы оставили Фудзин - это ужасное место. От фанзы  Иолайза
мы вернулись сначала к горам Сяень-Лаза, а оттуда пошли прямо  на  север  по
небольшой речке Поутоу,  что  в  переводе  на  русский  язык  значит  "козья
долина". Проводить нас немного вызвался один пожилой таз. Он все время шел с
Дерсу и что-то рассказывал ему вполголоса. Впоследствии  я  узнал,  что  они
были  старые  знакомые  и  таз  собирался  тайно  переселиться   с   Фудзина
куда-нибудь на побережье моря.
   Расставаясь с ним, Дерсу в знак дружбы  подарил  ему  ту  самую  бутылку,
которую я бросил на Ли-Фудзине. Надо было видеть, с какой довольной  улыбкой
таз принял от него этот подарок.
   Долина  реки  Поугоу  представляет  собой  довольно   широкий   распадок.
Множество горных ключей впадает в него с той и  с  другой  стороны.  Пологие
холмы и высокие реки, вдающиеся в долину с боков, покрыты редким  лиственным
лесом и кустарниковой порослью. Это и есть самые любимые места диких козуль.
   После полудня Дерсу нашел маленькую тропку, которая вела нас к  перевалу,
покрытому густым лесом. Здесь было много барсучьих нор.  Одни  из  них  были
старые, другие - совсем свежие. В некоторых  норах  поселились  лисицы,  что
можно было узнать по следам на песке.
   Отряд наш несколько отстал, а мы с Дерсу шли  впереди  и  говорили  между
собой. Вдруг шагах в тридцати от  себя  я  увидел,  что  в  зарослях  кто-то
шевелится. Это оказался барсук (Meles amurensis Schrenski; по Бихнеру  -  М.
anacuma amurensis), близкородственный японскому барсуку  и  распространенный
по всему  краю.  Окраска  его  буро-серая  с  черным,  морда  белесоватая  с
продольными темными полосами около глаз. Барсук - животное всеядное, ведущее
одиночную жизнь. Китайцы и инородцы специально за ним не охотятся, но  бьют,
если  попадается  под  выстрелы.  Шкура  его,  покрытая  жесткими  волосами,
употребляется ими на чехлы к ружьям и оторочку сумок.
   Замеченный мною барсук часто подымался на задние ноги и  старался  что-то
достать, но что именно - я рассмотреть никак не мог. Он так был занят  своим
делом, что совершенно не замечал нас. Долго мы следили за ним,  наконец  мне
наскучило это занятие, и я пошел вперед.
   Испуганный шумом, барсук бросился в сторону и быстро исчез из виду. Придя
на то место, где было животное, я остановился и стал осматриваться. Вдруг  я
услышал крики Дерсу. Он махал руками и давал  мне  понять,  чтобы  я  скорее
отходил назад. В это время я почувствовал  сильную  боль  в  плече.  Схватив
рукой больное место, я поймал какое-то крупное насекомое. Оно тотчас ужалило
меня в руку. Тут только я заметил на  кусте  бузины  совсем  рядом  с  собой
большое гнездо  шершней.  Я  бросился  бежать  и  стал  ругаться.  Несколько
насекомых погнались за мной следом.
   - Погоди, капитан, - сказал  Дерсу,  вынимая  топор  из  котомки.  Выбрав
тонкое дерево, он срубил его и очистил от  веток.  Потом  набрал  бересты  и
привязал ее к концу жерди. Когда шершни  успокоились,  он  зажег  бересту  и
поднес ее под самое гнездо. Оно вспыхнуло, как бумага.  Подпаливая  шершней,
Дерсу приговаривал:
   - Что, будешь нашего капитана кусать?
   Покончив с шершнями, он побежал опять в лес, нарвал  какой-то  травы,  и,
растерев ее на лезвии топора,  приложил  мне  на  больные  места,  а  сверху
прикрыл кусочками мягкой бересты и обвязал  тряпицами.  Минут  через  десять
боль стала утихать. Я просил его показать мне эту траву. Он опять  сходил  в
лес и принес растение, которое оказалось  маньчжурским  ломоносом  (Clematis
manshurica Rupr.). Дерсу сообщил мне, что трава  эта  также  помогает  и  от
укусов змей, что эту-то именно траву и едят собаки.  Она  вызывает  обильное
выделение слюны; слюна, смешанная с соком травы, при зализывании  укушенного
места  является  спасительной  и  парализует  действие   яда.   Покончив   с
перевязкой, мы пошли дальше. Разговор наш теперь вертелся  около  шершней  и
ос. Дерсу считал их самыми "вредными людьми" и говорил:
   - Его постоянно сам кусай. Теперь моя всегда его берестой пали. Дня через
два мы достигли водораздела.  И  подъем  на  хребет  и  спуск  с  него  были
одинаково крутыми. По ту сторону  перевала  мы  сразу  попали  на  тропинку,
которая привела нас к фанзе соболевщика-китайца. Осмотрев ее, Дерсу  сказал,
что хозяин ее жил здесь  несколько  дней  подряд  и  ушел  только  вчера.  Я
высказал сомнение. В фанзе мог быть и не хозяин, а  работник  или  случайный
прохожий. Вместо ответа Дерсу указал мне  на  старые  вещи,  выброшенные  из
фанзы и замененные новыми. Это  мог  сделать  только  сам  хозяин.  С  этими
доводами нельзя было не согласиться.




   Глава 20

   Искатель женьшеня

   Енотовидная собака. - Охота на кабанов. - Лес в истоках реки  Дананцы.  -
Привидения. - Перевал Забытый. - Гора Ту-динза. - Птицы. -  Река  Вангоу.  -
Страшный выстрел. - Дер-су ранен. - Солонцы. - Брошенная лудева. - Встреча с
Гранатманом и Мерзляковым. - Река Динзахе. - Птицы. - Искатель женьшеня


   К вечеру в этот день нам удалось дойти до реки Ното. Истоки ее  находятся
приблизительно там, где пересекаются 45-я параллель  и  135-й  меридиан  (от
Гринвича). Отсюда берут начало река Ваку и все верхние левые притоки Имана.
   Река Ното (по-удэгейски Ньшту) длиной около  120  километров.  В  верхней
половине она состоит из двух рек одинаковой  величины:  Дабэицы  и  Дананцы.
Названия эти китайские и указывают направление их течений.  Первая  течет  с
севера, вторая - с юга. Место слияния их определяет границу,  где  кончаются
леса и начинаются открытые места и земледельческие фанзы. Если идти вверх по
реке Дабэйце, то можно выйти в верховья Ваку и далее к  охотничьему  поселку
Сидатун на Имане.
   Верховья  Ното  по  справедливости  считаются  самыми   глухими   местами
Уссурийского края. Китайские фанзы, разбросанные по тайге, нельзя назвать ни
охотничьими, ни земледельческими. Сюда стекается весь беспокойный манзовский
элемент, падкий до легкой наживы, способный на грабежи и убийства.
   Долина нижнего Ното является как  бы  продолжением  долины  Дананцы.  Она
принимает в себя справа  реку  Себучар  и,  согласуясь  с  ее  направлением,
поворачивает к юту. Недалеко от впадения своего в Улахе она снова склоняется
на  юго-запад.  Таким  образом,  бассейн  реки  Ното  со  своими   притоками
составляет систему тектонических долин, сходящихся почти под прямыми  углами
с денудационными долинами прорыва. Первые представляют собой прямые  долины,
узкие в вершинах и постепенно расширяющиеся книзу,  вторые  -  изломанные  и
состоящие из  целого  ряда  котловин,  замыкаемых  горами,  так  что  вперед
сказать, куда повернет река, - невозможно. Котловины между  собой  соединены
узкими проходами. Обыкновенно в этих местах река делает поворот.  Вследствие
этого  очень  часто  притоки  легко  принять  за  главную   долину;   ошибка
разъясняется только тогда, когда подходишь к ним вплотную.


 

<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9]  [10] [11]

Страница:  [7]