Утром, как только мы отошли от бивака, тотчас же  наткнулись  на  тропку.
Она оказалась зверовой и шла куда-то в горы. Паначев повел по ней. Мы начали
было беспокоиться, но оказалось, что на этот раз он был прав. Тропа  привела
нас к зверовой фанзе. Теперь смешанный лес сменился лиственным  редколесьем.
Почуяв конец пути, лошади прибавили шаг. Наконец показался просвет, и  вслед
за тем мы вышли на опушку леса. Перед нами была долина реки Улахе. Множество
признаков указывало на то, что деревня недалеко.
   Через несколько минут мы подошли к реке и на  другом  ее  берегу  увидели
Кокшаровку. Старообрядцы подали нам лодки и перевезли на них седла и  вьюки.
Понукать лошадей не приходилось. Умные животные отлично понимали, что на той
стороне их ждет обильный корм. Они сами вошли в воду и переплыли  на  другую
сторону реки.
   После этого перехода люди очень устали, лошади тоже нуждались  в  отдыхе.
Мы решили простоять в Кокшаровке трое суток.
   Воспользовавшись  этим  временем,  я  отправился  к  деревне   Нотохоуза,
расположенной недалеко от устья реки. Последняя получила  свое  название  от
китайского слова "науту" (ното), что значит "енот" (44‡39' северной широты и
134‡56' восточной долготы от Гринвича - по Гамову). Такое  название  китайцы
дали реке по той причине, что раньше здесь водилось много этих животных.
   Деревня  Нотохоуза  -  одно  из  самых  старых  китайских   поселений   в
Уссурийском крае. Во  времена  Венюкова  (1857  год)  сюда  со  всех  сторон
стекались золотопромышленники,  искатели  женьшеня,  охотники  и  звероловы.
Старинный путь, которым уссурийские манзы сообщались с постом  Ольги,  лежал
именно здесь. Вьючные караваны их  шли  мимо  Ното  по  реке  Фудзину  через
Сихотэ-Алинь к морю. Этой дорогой предстояло теперь пройти и нам.
   Выражение "река Улахе" состоит из трех слов:  русского,  маньчжурского  и
китайского, причем каждое из них означает одно и то же - "река". В  переводе
получается что-то странное - "Река-река-река".
   Улахе  течет  в  направлении  к   северо-северо-востоку   по   продольной
межскладчатой долине. Она шириной около 120 метров и глубиной в среднем  1,8
метра. Продолжением ее тектонической долины будут долины нижнего Ното и  его
притока Себучара, текущих ей навстречу.
   Из притоков Улахе самыми большими будут:  слева  -  Табахеза  и  Синанца.
Название последней показывает направление ее течения (си - запад, нан - юг и
ца - разветвление, то есть юго-западный приток).  С  правой  стороны  в  нее
впадает много речек:  Янмутьхоуза,  Тудагоу,  Эрлдагоу,  Сандагоу,  Сыдагоу.
Затем дальше идут Фудзин и Нотохе, о которой говорилось выше. Все  эти  реки
берут начало с Сихотэ-Алиня Самым большим притоком Улахе,  бесспорно,  будет
Янмутьхоуза. Ее, собственно, и следует считать  за  начало  Уссури.  По  ней
можно выйти на берег моря  к  бухтам  Ванчин  и  Валентина.  Горные  хребты,
окаймляющие долину справа и слева, дают в стороны длинные  отроги,  поросшие
густыми смешанными лесами и оканчивающиеся около реки небольшими  сопками  в
400 - 500 метров высоты.
   Долина Улахе является одной из самых плодородных местностей  в  крае.  По
ней растут в одиночку большие  старые  вязы,  липы  и  дубы.  Чтобы  они  не
заслоняли солнца на огородах, с  них  снимают  кору  около  корней.  Деревья
подсыхают и затем идут на топливо.
   День был чрезвычайно жаркий. Небесный свод  казался  голубой  хрустальной
чашей, которой как будто нарочно прикрыли землю, точно так,  как  прикрывают
молодые всходы, чтобы они скорее росли, - и от этого именно было так душно и
жарко. Ни дуновения ветерка внизу, ни одного облачка на небе. Знойный воздух
реял над дорогой. Деревья и кусты оцепенели от жары и поникли листвой.  Река
текла тихо, бесшумно. Солнце отражалось в воде, и казалось, будто светят два
солнца:  одно  сверху,  а  другое  откуда-то  снизу.  Все  мелкие   животные
попрятались в свои норы. Одни  только  птицы  проявляли  признаки  жизни.  У
маньчжурского жаворонка хватало еще сил описывать круги по воздуху и звонким
пением приветствовать жаркое лето. В редколесье около дороги я заметил  двух
голубых сорок.  Осторожные,  хитрые  птицы  эти  прыгали  по  веткам,  ловко
проскальзывали в листве и пугливо озирались по сторонам. В другом  месте,  в
старой  болотистой  протоке,  я  вспугнул  северную   плиску   -   маленькую
серо-зеленую птичку с желтым брюшком и желтой шеей. Она поднялась на воздух,
чтобы улететь, но увидела стрекозу и, нимало не смущаясь моим  присутствием,
принялась за охоту.
   После полудня опять появилось много гнуса. Я прекратил работу и  пошел  в
деревню. По дороге меня догнал табун крестьянских лошадей.  Кони  брыкались,
мотали головами и били себя хвостами. Слепни и оводы гнались за ними  тучей.
Увидев в стороне кусты, весь табун бросился туда. Ветви хлестали животных по
ногам, по брюху. Это было единственное средство согнать крылатых  кровопийц.
В деревне уже ждали лошадей; около  дворов  курились  дымокуры.  Добежав  до
костров, лошади уткнулись мордами чуть ли не в самый  огонь.  На  них  жалко
было смотреть. Широко раздув ноздри, они тяжело и порывисто дышали. Все тело
их было покрыто каплями крови - в особенности круп, губы, шея  и  холка,  то
есть такие места, которые лошадь не может достать ни хвостом, ни зубами.
   Следующий день был еще более томительный и жаркий. Мы никуда не  уходили,
сидели в избах и расспрашивали староверов о деревне и ее  окрестностях.  Они
рассказывали, что Кокшаровка основана в 1903 году и что в ней  двадцать  два
двора.




   Глава 10

   Долина Фудзина

   Китайская земледельческая фанза.  -  Варка  пантов.  -  Анофриев  в  роли
начальника отряда. - Крушение лодки. - Подлесье в тайге. - Лесные  птицы.  -
Встреча с промышленником


   Шестого июня мы распрощались  с  Кокшаровкой.  Наши  лошади  отдохнули  и
теперь шли гораздо бодрее, несмотря на то что слепней и мошек  было  так  же
много, как и вчера. Особенно трудно было идти задним. Главная масса  мошкары
держится в хвосте отряда. В таких случаях рекомендуется  по  очереди  менять
местами людей и лошадей.
   От деревни Кокшаровки дорога идет правым берегом Улахе, и только в  одном
месте, где река подмывает утесы, она  удаляется  в  горы,  но  вскоре  опять
выходит в долину. Река Фудзин  имеет  направление  течения  широтное,  но  в
низовьях постепенно заворачивает к северу и сливается с Улахе  километра  на
два ниже левого края своей долины.
   Рододендроны (Rhododendron dahuricum L.) были теперь в полном цвету, и от
этого скалы, на которых они  росли,  казались  пурпурно-фиолетовыми.  Долину
Фудзина можно назвать  луговой.  Старый  дуб,  ветвистая  липа  и  узловатый
осокорь растут по ней  одиночными  деревьями.  Невысокие  горы  по  сторонам
покрыты смешанным лесом с преобладанием пихты и ели.
   Дикая красота долины смягчалась присутствием людей.
   Точно перепелки, попрятавшиеся от охотника, там  и  сям  между  деревьями
виднелись серенькие китайские фанзы. Они имели уютный вид. Все вокруг носило
характер мира, тишины и трудолюбия. Около фанз  широко  раскинулись  хлебные
поля и огороды. Чего только здесь не было: пшеница, кукуруза, чумиза,  овес,
мак снотворный, бобы, табак и множество других растений, которых я не  знаю.
Ближе к фанзам росли:  фасоль,  картофель,  редька,  тыква,  дыня,  капуста,
салат, брюква, огурцы, помидоры, лук разных сортов и горошек. В полях  всюду
виднелись синие фигуры китайцев. Они прекратили работы и долго провожали нас
глазами. Появление военного отряда, видимо, их  сильно  смущало,  а  наличие
вьючных коней указывало, что отряд этот идет издалека и далеко.
   Я направился к одной фанзе. Тут на огороде работал  глубокий  старик.  Он
полол грядки и каждый раз, нагибаясь, стонал. Видно  было,  что  ему  трудно
работать, но он не хотел жить праздно и быть другим в тягость. Рядом  с  ним
работал другой старик - помоложе. Он старался придать овощам  красивый  вид,
оправлял их листья и подрезал те, которые слишком разрослись.
   Когда мы подошли, оба  старика  приветствовали  нас  по-своему  и  затем,
вытерев лицо грязной тряпицей, поплелись сзади.
   Китайская фанза,  к  которой  мы  подошли,  состояла  из  трех  построек,
расположенных "покоем": из жилой фанзы  -  посредине  и  двух  сараев  -  по
сторонам. Двор между  ними,  чисто  выметенный  и  прибранный,  был  обнесен
высоким частоколом в уровень с сараями.  Почуяв  посторонних  людей,  собаки
подняли неистовый лай и бросились к нам навстречу. На шум из фанзы вышел сам
хозяин. Он тотчас распорядился, чтобы рабочие помогли нам расседлать коней.
   Китайская фанза - оригинальная постройка.  Стены  ее  сложены  из  глины;
крыша двускатная, тростниковая. Решетчатые окна, оклеенные бумагой, занимают
почти весь ее передний фасад, зато сзади и с боков  окон  не  бывает  вовсе.
Рамы устроены так, что они подымаются кверху и свободно могут выниматься  из
своих гнезд. Замков ни у кого нет. Дверь припирается  не  от  людей,  а  для
того, чтобы туда случайно не зашли собаки.
   Внутри фанзы, по обе стороны двери, находятся низенькие печки,  сложенные
из камня с вмазанными в них железными котлами. Дымовые ходы  от  этих  печей
идут вдоль стен под канами и согревают  их.  Каны  сложены  из  плитнякового
камня и служат для спанья. Они шириной около 2 метров и покрыты  соломенными
циновками. Ходы выведены наружу в длинную трубу, тоже  сложенную  из  камня,
которая стоит немного в стороне от фанзы и не превышает конька  крыши.  Спят
китайцы всегда голыми, головой внутрь фанзы и ногами к стене.
   Деревянной  перегородкой  фанза  делится  на  две  половины.  В   меньшей
помещается сам хозяин и его компаньон, в большей - рабочие. Посредине  фанзы
на треножнике стоит старый надтреснутый котел, наполненный песком  и  золой.
Это жаровня, куда складываются горящие уголья из печей, когда пища сварена и
каны достаточно нагреты. Если нужно согреть пищу, манзы разводят огонь прямо
в жаровне. Вследствие этого в жилом помещении всегда дымно и пыльно. Потолка
в фанзе нет, крыша поставлена непосредственно на  стены.  Деревянные  балки,
кедровое корье и даже солома до  того  прокоптились,  что  стали  черными  и
блестящими. Все предметы, находящиеся выше роста человека, тоже закопчены  и
покрыты толстым слоем пыли.
   Хозяин фанзы пригласил нас в свое помещение. Здесь было  несколько  чище,
чем у рабочих. Около стен  стояли  большие  сундуки  с  наклеенными  на  них
красными бумажками с новогодними иероглифическими письменами.  Прямо  против
входа было устроено нечто  вроде  кумирни,  а  около  нее  на  столе  стояли
подсвечники с красными  свечами,  какие-то  желтые  коробочки  и  запыленные
бутылки. Рядом на  стенах  висели  размалеванные  картины,  характерные  для
китайского  художества  по  отсутствию  в  них  перспективы  и  изображающие
исторические театральные сцены, что  легко  узнать  по  костюмам,  заученным
позам актеров и по их раскрашенным физиономиям.
   Хозяин разостлал на кане новое ватное одеяло, поставил маленький столик и
налил нам по кружке чаю. Китайский чай дает навар бледно-желтый, слабый,  но
удивительно ароматный; его надо пить без сахара - сладкий он неприятен.
   Первые вопросы, с которыми обратились ко мне китайцы, были такие:
   - Сколько у вас людей?
   - Сзади еще идут люди или нет?
   Сначала я возмущался такими вопросами, усматривая в них  злое  намерение,
но впоследствии убедился, что эта справка нужна им только  для  того,  чтобы
знать, на сколько людей надо готовить ужин.
   Мы расположились в фанзе, как дома. Китайцы  старались  предупредить  все
наши желания и просили только, чтобы не пускать лошадей на волю, дабы они не
потравили полей. Они дали коням  овса  и  наносили  травы  столько,  что  ее
хватило бы до утра на отряд вдвое больший, чем наш. Все исполнялось  быстро,
дружно и без всяких проволочек.
   После сытного обеда из вареной курицы, яиц, жареного картофеля и лепешек,
испеченных на бобовом масле, я пошел осматривать сараи.
   Половина одной постройки предназначалась для выгонки спирта. Тут были две
заторных ямы, перегонный куб и посуда. На стеллажах под крышей рядами лежали
"сулевые" кирпичи. По мере надобности их опять укладывают в яму и  смачивают
водой. От этого они набухают и разваливаются. Затору дают побродить  немного
и затем лопатами насыпают в котел, над которым ставят  деревянный  бездонный
чан, а поверх его еще другой котел с холодной водой. Винные пары оседают  на
холодном днище верхнего котла и по особому приемнику выходят наружу.
   В другой половине помещалась мельница, состоявшая из  двух  жерновов,  из
которых нижний был неподвижный. Мельница приводится в движение силой лошади.
С завязанными глазами она  ходит  вокруг  и  вращает  верхний  камень.  Мука
отделяется от отрубей при помощи сита.  Оно  помещается  в  особом  шкафу  и
приводится в движение ногами человека. Он же следит за лошадью  и  подсыпает
зерно к жерновам.
   Рядом с мельницей была кладовая, где хранились зерновые продукты и вообще
разное имущество. Здесь были шкуры зверей,  оленьи  панты,  медвежья  желчь,
собольи и беличьи меха,  бумажные  свечи,  свертки  с  чаем,  новые  топоры,
плотничьи  и  огородные  инструменты,  луки,  настораживаемые   на   зверей,
охотничье копье, фитильное ружье, приспособления для носки на спине  грузов,
одежда, посуда, еще не бывшая в употреблении, китайская синяя даба, белая  и
черная материя, одеяла, новые улы, сухая трава для обуви, веревки и тулузы с
маслом. В таких же, но только  маленьких  тулузах  китайцы  в  походе  носят
бобовое масло. Пробкой обыкновенно  служит  кочерыжка  курурузы,  обмотанная
тряпицей.  Изготовление  маленьких  тулузов  явилось  следствием  недостатка
стеклянной и глиняной посуды.
   Постройка с правой стороны двора служила конюшней для  лошадей  и  хлевом
для рогатого скота. Изъеденная колода и обгрызенные столбы свидетельствуют о
том, что лошадям зимой дают мало сена. Китайцы  кормят  их  резаной  соломой
вперемешку с бобами. Несмотря на это, лошади у них всегда в хорошем теле.
   От фанзы шла маленькая тропинка. Я пошел по ней. Тропинка привела меня  к
кумирне, сколоченной из досок и украшенной  резьбой.  В  ней  была  повешена
картина, изображающая бога стихий "Лун Ван-е", окруженного  другими  богами.
Все они имели цветные гневные лица. Перед богами стояли маленькие фарфоровые
чашечки, в которые, вероятно, наливался  спирт  во  время  жертвоприношения.
Впереди кумирни стояли два фигурных столба с  украшениями.  Позади  фанзы  и
несколько в стороне была большая груда дров,  аккуратно  наколотых,  но  еще
аккуратнее сложенных в круглый штабель, по внешнему  виду  похожий  на  стог
сена.
   В соседней фанзе варили панты. Я пошел туда посмотреть, как  производится
эта операция. Варка происходила на  открытом  воздухе.  Над  огнем  на  трех
камнях стоял котел, наполненный водой. Китаец-пантовар внимательно следил за
тем, чтобы вода была горячей, но не кипела. В руках у него  была  деревянная
разливалка, к которой бечевками  привязаны  молодые  оленьи  рога.  Обмакнув
панты в воду, он давал им немного остынуть, сдувая  ртом  пар,  затем  опять
погружал их в котел и опять остужал дуновением.  Варка  пантов  производится
ежедневно до тех пор, пока они не потемнеют и не сделаются твердыми. В  этом
виде они могут храниться много лет.  Если  передержать  их  в  горячей  воде
дольше двух-трех секунд зараз, они лопнут и потеряют ценность.
   Когда я возвращался назад,  день  уже  кончился.  Едва  солнце  коснулось
горизонта, как все китайцы, словно по  команде,  прекратили  свои  работы  и
медленно, не торопясь, пошли домой. В поле никого не осталось.
   Возвратясь в фанзу, я принялся за дневник.  Тотчас  ко  мне  подсели  два
китайца. Они следили за моей рукой и удивлялись скорописи. В это  время  мне
случилось написать что-то машинально, не  глядя  на  бумагу.  Крик  восторга
вырвался из их уст. Тотчас с кана соскочило несколько  человек.  Через  пять
минут вокруг меня стояли все обитатели фанзы, и каждый просил меня проделать
то же самое еще и еще, бесконечное число раз.
   Жидкая кукурузная кашица, немного соленых овощей и два хлебца  из  темной
пшеничной муки - вот все, что составляет вечернюю трапезу рабочих-манз. Сидя
на корточках за маленьким столиком,  они  ели  молча.  После  ужина  китайцы
разделись и легли на каны. Некоторые курили табак, другие пили  чай.  Теперь
все разговаривали. В фанзе было два посторонних человека, пришедших  с  реки
Ното. Они что-то горячо рассказывали, а слушатели время от времени  выражали
свое удивление  возгласами  "айя-хап".  Такая  беседа  длилась  около  часа.
Наконец разговор мало-помалу стал  затихать  и  незаметно  перешел  в  храп.
Только в одном углу еще долго горела масляная лампочка.  Это  старик  китаец
курил опий.
   Видя меня сидящим за работой в  то  время,  когда  другие  спят,  китайцы
объяснили это по-своему. Они решили, что я не более как писарь и что главный
начальник - Анофриев. Заключили они это по  тому,  что  последний  постоянно
кричал на них, ругался и гнал из чистой половины в помещение для рабочих.  Я
вспомнил, что и в других фанзах было то же самое. Китайцы  боялись  его  как
огня. Когда кому-нибудь в отряде не удавалось  чего-либо  добиться  от  них,
стоило только обратиться  к  Анофриеву,  и  тотчас  же  китайцы  становились
покорными и без всяких пререканий исполняли приказания.  Очевидно,  весть  о
том, кто начальник в отряде, передавалась из фанзы в фанзу. И с этим  ничего
нельзя было поделать. Когда на другое утро я проснулся и попросил у китайцев
чаю, они указали на спящего  Анофриева  и  шепотом  сказали  мне,  что  надо
подождать, пока не встанет "сам капитан". Я разбудил  Анофриева  и  попросил
его сделать распоряжение. Он прикрикнул на китайцев, те сразу засуетились  и
тотчас подали мне чай и булочки, испеченные на пару.
   Расплатившись с хозяином фанзы,  мы  отправились  дальше  вверх  по  реке
Фудзину.
   Горы с левой стороны  долины  состоят  из  базальтовой  лавы,  которая  в
обнажениях,  под  влиянием  атмосферных  явлений,   принимает   красно-бурую
окраску. По вершинам их кое-где  по  склонам  виднеются  осыпи.  Издали  они
кажутся серыми плешинами. Эти сопки изрезаны распадками  и  покрыты  дубовым
редколесьем.
   С правой стороны Фудзина тянется массивный горный кряж,  поросший  густым
хвойно-смешанным лесом.
   К полудню отряд наш дошел до того места, где долина делает крутой поворот
на север. Пройдя в этом направлении километра три, она снова поворачивает  к
востоку.
   На другой стороне реки виднелась фанза. Здесь жили два китайца.  Один  из
них был хромой, другой слепой.
   Вода в реке стояла на прибыли, и потому вброд ее перейти было  нельзя.  У
китайцев нашлась небольшая лодка. Мы перевезли в ней седла и грузы, а  коней
переправили вплавь.
   За последние дни лошади наши сильно похудели. Днем они были в  работе,  а
ночью страдали от гнуса. Они не хотели пастись на траве и все время жались к
дымокурам. Чтобы облегчить их работу, я решил часть грузов отправить в лодке
с двумя стрелками. Китайцы охотно уступили ее нам за недорогую цену.  Но  не
суждено было ей совершить это плавание. Как только  она  вышла  на  середину
реки,  один  из  пассажиров  потерял  равновесие  и   упал.   Лодка   тотчас
перевернулась. Стрелки умели плавать и без труда  добрались  до  берега,  но
ружья, топоры, запасные подковы, пила и ковочный инструмент утонули.
   Лодку  скоро  задержали,  но  впопыхах  потеряли  место,  где   произошло
крушение.
   В команде нашлись два человека (Мурзин и Мелян), которые умели нырять. До
самых сумерек они бродили по воде,  щупали  шестами,  закидывали  веревки  с
крючьями, но все было напрасно.
   Следующий день, 8 июня, ушел на поиски в воде ружей. Мы рассчитывали, что
при солнце будет видно дно реки, но погода, как на грех, снова  испортилась.
Небо покрылось тучами, и стало моросить. Тем не менее после  полудня  Меляну
удалось  найти  два  ружья,   ковочный   инструмент,   подковы   и   гвозди.
Удовольствовавшись этим, я приказал собираться в дорогу.
   Нет худа без добра. Случилось так, что  последние  две  ночи  мошки  было
мало; лошади отдохнули и выкормились. Злополучную лодку мы вернули  хозяевам
и в два часа дня тронулись в путь.
   Погода нам благоприятствовала. Было прохладно и морочно. По  небу  бежали
кучевые облака и заслоняли собой солнце.
   Дальше Фудзин делает излучину в виде буквы "П". Отсюда тропа поворачивает
направо в горы, что значительно сокращает дорогу. По пути она пересекает два
невысоких кряжика и обильный водой источник.
   В  полдень  у  ручья  я  приказал  остановиться.  После  чаю  я  не  стал
дожидаться, пока завьючат коней, и, сделав нужные распоряжения, пошел вперед
по тропинке.
   Во вторую половину дня погода не изменилась: по-прежнему  было  сумрачно,
но  чувствовалось,  что  дождя  не  будет.   Такой   погодой   всегда   надо
пользоваться. В это время можно много  сделать  и  много  пройти.  Откуда-то
берется энергия, и, главное, совершенно не чувствуешь усталости. Гнус исчез.
При ветре мошка не может держаться в воздухе. Зато, если  день  солнечный  и
безветренный, мошек появляется чрезвычайно  много.  Для  них  не  так  нужно
солнце, как теплый и  насыщенный  парами  воздух.  Вот  почему  гнус  всегда
появляется перед дождем и в сумерки.
   На втором перевале через горный отрог тропка разделилась.
   Одна  пошла  влево,  другая  -  прямо  в  лес.  Первая   мне   показалась
малохоженой, а вторая - более торной. Я выбрал последнюю.
   В течение дня из пернатых в здешних местах я видел уссурийского  пестрого
дятла. Эта бойкая и подвижная птица с белым, черным и красным оперением  все
время перелетала с одного дерева на другое, часто постукивала носом по коре,
и, казалось, прислушивалась, стараясь по звуку угадать,  дуплистое  оно  или
нет. Увидев меня, дятел спрятался за дерево  и  тотчас  показался  с  другой
стороны. Он  осторожно  выглядывал  оттуда  одним  глазом.  Заметив,  что  я
приближаюсь, он с криком перелетел еще дальше  и  вскоре  совсем  скрылся  в
лесу.
   В стороне звонко куковала кукушка. Осторожная и пугливая, она  не  сидела
на месте, то и дело шныряла с ветки  на  ветку  и  в  такт  кивала  головой,
подымая хвост кверху.  Не  замечая  опасности,  кукушка  бесшумно  пролетела
совсем близко от меня, села на дерево и начала было опять куковать, но вдруг
испугалась,  оборвала  на  половине  свое  кукование  и  торопливо  полетела
обратно.
   Из соседних кустов я выгнал вальдшнепа.
   Он подпустил меня очень близко, но потом вдруг сорвался с места и полетел
низко над землей, ловко лавируя между деревьями. В тех местах,  где  заросли
были гуще, держались серые сорокопуты. Заметив  подходившего  человека,  они
подняли сильное стрекотание. Небольшие птицы с сердитым взглядом и с клювом,
как у хищника, они поминутно то взлетали на ветки деревьев, то опускались на
землю, как будто что-то клевали в траве, затем опять взлетали наверх и ловко
прятались в листве. Около  воды  по  опушке  держались  китайские  иволги  и
сибирские  соловьи.  Они  выдавали  себя  своим  пением.  Иволги,   красивые
оранжево-желтые птицы, величиной  с  голубя,  сидели  на  высоких  деревьях.
Несмотря на величину и яркое оперение, увидеть их всегда  трудно.  Вторые  -
серые птички с красным горлом -  также  предпочитали  держаться  в  зарослях
около воды. Голос сибирского  соловья  не  такой  богатый,  как  у  соловья,
обитающего в Европе.  После  короткого  пения  сразу  наступает  щелканье  и
стрекотанье.
   По голосу я сначала даже и не принял его за соловья, но потом разглядел и
признал в нем пернатого музыканта.
   Моя тропа заворачивала все больше к югу. Я перешел еще через один ручей и
опять стал подыматься в гору. В одном месте я нашел чей-то  бивак.  Осмотрев
его внимательно, я убедился, что люди здесь ночевали давно  и  что  это,  по
всей вероятности, были охотники.
   Лес становился гуще и крупнее,  кое-где  мелькали  тупые  вершины  кедров
(Punus koraiensis S. et Z.) и остроконечные ели  (Picea  ajanensis  Fisch.),
всегда придающие лесу угрюмый вид. Незаметно для себя я перевалил еще  через
один хребетник и спустился в соседнюю долину. По дну ее бежал шумный ручей.
   Усталый,  я  сел  отдохнуть  под  большим  кедром  и  стал  рассматривать
подлесье.  Тут  росли:  даурская  крушина   (Rhamnus   dahurica   Pall.)   с
овально-заостренными  листьями  и  мелкими  белыми  цветами,   многоиглистый
шиповник (Rosa pimpinellifolia L.), небольшой кустарник  с  сильно  колючими
ветвями и желтая  акация  (Caragana  arborescens  Lam.)  с  ярко-золотистыми
венчиками.  Там  и  сям  среди  кустарников  высились:  зонтичная   ангелика
(Angelika  dahurica  Maxim.),  вороний  глаз  (Paris   quadrifolia   L.)   с
расходящимися во все стороны узкими ланцетовидными  листьями  и  особый  вид
папоротника (Pteridium aquilinum Kuhn) с листьями, напоминающими развернутое
орлиное крыло, и вследствие этого называемый в просторечии "орляком".
   Вдруг издали донеслись до меня какие-то однообразные и  заунывные  звуки.
Они приближались, и вслед за тем я услышал совсем близко над  своей  головой
шум птичьего полета и глухое воркование. Тихонько я поднял голову  и  увидел
восточносибирскую лесную горлицу. По неосторожности я что-то выронил из рук,
горлица испугалась и стремительно скрылась в чаще. Потом я увидел восточного
седоголового дятла. Эта лазящая  птица  с  зеленовато-серым  оперением  и  с
красным  пятном  на  голове,  подвижная  и  суетливая,  выражала   особенное
беспокойство, видимо, потому, что  я  сидел  неподвижно.  Она  перелетала  с
одного места на другое и так же, как и первый дятел, пряталась  за  деревья.
По другому, резкому крику я узнал кедровку.  Вскоре  я  увидел  ее  самое  -
большеголовую, пеструю и неуклюжую. Она проворно лазила по деревьям,  лущила
еловые шишки и так пронзительно кричала, как будто хотела  лесу  оповестить,
что здесь есть человек.
   Наконец мне наскучило сидеть на одном месте: я решил  повернуть  назад  и
идти навстречу своему отряду. В это время до слуха  моего  донесся  какой-то
шорох. Слышно было, как кто-то осторожно шел по чаще. "Должно быть,  зверь",
- подумал я и приготовил винтовку. Шорох приближался.
   Притаив дыхание, я старался сквозь чащу леса  рассмотреть  приближающееся
животное. Вдруг сердце мое упало - я увидел промышленника. По опыту  прежних
лет я знал, как опасны встречи с этими людьми.
   В тайге Уссурийского края надо всегда рассчитывать на возможность встречи
с дикими зверями. Но самое неприятное  -  это  встреча  с  человеком.  Зверь
спасается от человека бегством, если же он и  бросается,  то  только  тогда,
когда его преследуют. В таких случаях и охотник и зверь - каждый знает,  что
надо делать. Другое дело человек. В  тайге  один  бог  свидетель,  и  потому
обычай выработал особую  сноровку.  Человек,  завидевший  другого  человека,
прежде всего должен спрятаться и приготовить винтовку.
   В тайге все бродят  с  оружием  в  руках:  туземцы,  китайцы,  корейцы  и
зверопромышленники.  Зверопромышленник  -   это   человек,   живущий   почти
исключительно охотой. В большинстве случаев хозяйством его ведает отец, брат
или кто-либо из близких родственников. Весьма  интересно  ходить  с  ним  на
охоту. У него много интересных приемов, выработанных долголетним опытом:  он
знает, где держится зверь, как его обойти, где искать подранка.  Способность
ориентироваться, устроиться на ночь во всякую  погоду,  умение  быстро,  без
шума открывать зверя, подражать крику животных  -  вот  отличительные  черты
охотника-зверопромышленника.
   Но надо отличать зверопромышленника от промышленника. Насколько первый  в
большинстве  случаев  отличается  порядочностью,  настолько  надо  опасаться
встречи со вторым. Промышленник идет в тайгу не  для  охоты,  а  вообще  "на
промысел". Кроме ружья, он имеет  при  себе  саперную  лопату  и  сумочку  с
кислотами. Он ищет золото, но при случае не прочь поохотиться за  "косачами"
(китайцами) и за "лебедями" (корейцами), не прочь угнать чужую лодку,  убить
корову и продать мясо ее за оленину.
   Встреча с таким "промышленником" гораздо опаснее, чем встреча со  зверем.
Надо всегда быть готовым  к  обороне.  Малейшая  оплошность  -  и  неопытный
охотник погиб. Старые охотники с первого взгляда разбирают, с кем имеют дело
- с порядочным человеком или с разбойником.
   Передо мной был именно промышленник. Одет  он  был  в  какой-то  странный
костюм, наполовину китайский, наполовину русский. Он шел наискось мимо меня,
сгорбившись, и все время оглядывался  по  сторонам.  Вдруг  он  остановился,
проворно сдернул с плеча свою винтовку и тоже спрятался за дерево. Я  понял,
что он меня увидел. В таком положении мы пробыли несколько минут. Наконец, я
решил отступать. Тихонько я пополз по кустам назад и через  минуту  добрался
до другого большого дерева. Промышленник тоже отходил и прятался в кустах.
   Тогда я понял, что он меня боится. Он никак не мог допустить, что  я  мог
быть один, и думал, что поблизости много людей. Я знал, что если я  выстрелю
из винтовки, то пуля пройдет сквозь дерево, за которым спрятался бродяга,  и
убьет его. Но я тотчас же поймал себя на другой мысли: он уходил, он боится,
и если я выстрелю, то совершу убийство. Я отошел еще  немного  и  оглянулся.
Чуть-чуть между деревьями мелькала его  синяя  одежда.  У  меня  отлегло  от
сердца.
   Осторожно, от дерева к дереву, от камня к  камню,  я  стал  удаляться  от
опасного места и, когда почувствовал себя вне выстрелов, вышел на тропинку и
спешно пошел назад к своему отряду.
   Через полчаса я был на том месте, где расходились дороги.
   Я вспомнил уроки Дерсу и стал рассматривать  обе  тропы.  Свежие  конские
следы шли влево.
   Я пошел скорее и через полчаса подходил к  Фудзину.  За  рекой  я  увидел
китайскую фанзу, окруженную частоколом, а около нее на отдыхе наш отряд.
   Местность эта называется  Иолайза.  Это  была  последняя  земледельческая
фанза. Дальше шла тайга - дикая и пустынная, оживающая только зимой на время
соболевания.
   Отряд ожидал моего возвращения. Я приказал расседлывать коней  и  ставить
палатки. Здесь надо было в последний раз пополнить запасы продовольствия.




   Глава 11

   Сквозь тайгу

   Тазы.  -  Ловцы  жемчуга.  -  Скрытность  китайцев.  -  Лесная  тропа.  -
Таз-охотник. - Сумерки в лесу. - Пищуха. - Бурундук. - Встреча с медведем. -
Гнус


   После короткого отдыха я пошел осматривать тазовские фанзы, расположенные
по  соседству  с  китайскими.  Аборигены  Уссурийского  края,  обитающие   в
центральной части горной области Сихотэ-Алиня и на побережье моря  к  северу
до мыса Успения, называют себя "удэ-хе". Те,  которые  жили  в  южной  части
страны, со временем окитаились, и теперь уже их совершенно  нельзя  отличить
от манз. Китайцы называют их да-цзы, что значит  инородец  (не  русский,  не
кореец и не китаец). Отсюда получилось  искаженное  русскими  слово  "тазы".
Характерны для  этих  ассимилированных  туземцев  бедность  и  неряшливость:
бедность в фанзе, бедность в одежде и бедность в еде.
   Когда я подходил к их жилищу, навстречу мне вышел таз. Одетый в лохмотья,
с больными глазами и с паршой на голове, он приветствовал меня, и  в  голосе
его чувствовались и страх и робость. Неподалеку от фанзы с  собаками  играли
ребятишки; у них на теле не было никакой одежды.
   Фанза была  старенькая,  покосившаяся;  кое-где  со  стен  ее  обвалилась
глиняная штукатурка; старая, заплатанная и пожелтевшая от времени  бумага  в
окнах во многих местах  была  прорвана;  на  пыльных  канах  лежали  обрывки
циновок, а на стене висели какие-то выцветшие  и  закоптелые  тряпки.  Всюду
запустение, грязь и нищета.
   Раньше я думал, что это от лени, но потом убедился, что  такое  обеднение
тазов происходит от других причин - именно от того положения, в котором  они
очутились среди китайского населения. Из расспросов выяснилось, что  китаец,
владелец фанзы  Иолайза,  является  цайдуном  (хозяин  реки).  Все  туземцы,
живущие на Фудзине, получают от него в кредит опиум, спирт, продовольствие и
материал для одежды. За это они обязаны отдавать ему  все,  что  добудут  на
охоте: соболей, панты, женьшень и  т.  д.  Вследствие  этого  тазы  впали  в
неоплатные долги. Случалось не раз, что за  долги  от  них  отбирали  жен  и
дочерей и нередко самих продавали в другие руки, потом в  третьи,  и  т.  д.
Инородцы эти, столкнувшись с китайской культурой, не смогли с ней справиться
и подпали под влияние китайцев. Жить как земледельцы  они  не  умели,  а  от
жизни   охотника   и   зверолова   отстали.   Китайцы   воспользовались   их
беспомощностью и сумели сделаться для них необходимыми. С этого момента тазы
утратили всякую самостоятельность и превратились в рабов.
   Возвращаясь от них, я сбился с дороги и попал к Фудзину. Здесь, на  реке,
я увидел двух китайцев, занимающихся добыванием жемчуга. Один из  них  стоял
на берегу и изо всей силы упирал шест в дно реки, а другой опускался по нему
в воду. Правой рукой  он  собирал  раковины,  а  левой  держался  за  палку.
Необходимость работать с шестом вызывается быстрым  течением  реки.  Водолаз
бывает под водой не более полминуты. Задержанное дыхание  позволило  бы  ему
пробыть там и дольше,  но  низкая  температура  воды  заставляет  его  скоро
всплывать наверх. Вследствие этого китайцы ныряют в одежде.
   Я сел  на  берегу  и  стал  наблюдать  за  их  работой.  После  короткого
пребывания в  воде  водолаз  минут  пять  грелся  на  солнце.  Так  как  они
чередовались, то выходило, что в час каждый из них спускался не более десяти
раз.  За  это  время  они  успели  достать  всего  только   восемь   раковин
(Margaritana margaritifera L.), из которых ни одной не было с  жемчугом.  На
задаваемые вопросы китайцы объяснили, что  примерно  из  пятидесяти  раковин
одна бывает с жемчугом. За лето они добывают около двухсот жемчужин на сумму
500 - 600 рублей. Китайцы эти не ограничиваются  одним  Фудзином,  ходят  по
всему краю  и  выискивают  старые  тенистые  протоки.  Самым  лучшим  местом
жемчужного лова считается река Ваку.
   Вскоре китайцы приостановили свою работу, надели сухую  одежду  и  выпили
немного подогретой водки. Затем  они  уселись  на  берегу,  стали  молотками
разбивать раковины и искать в них жемчуг. Я вспомнил, что раньше по  берегам
рек мне случалось встречать такие кучи битых раковин. Тогда я не  мог  найти
этому объяснения. Теперь мне все стало понятным.  Конечно,  искание  жемчуга
ведется хищнически. Раковины разбиваются и тут же  бросаются  на  месте.  Из
восьмидесяти  раковин  китайцы  отложили  две  драгоценные.  Сколько  я   ни
рассматривал их, не мог найти жемчуга до тех пор, пока мне его  не  указали.
Это были небольшие наросты блестящего грязновато-серого цвета. Перламутровый
слой был гораздо ярче и красивее, чем сам жемчуг.
   После того как  раковины  просохли,  китайцы  осторожно  ножами  отделили
жемчужины от створок и убрали их в маленькие кожаные мешочки. Пока я  был  у
тазов и смотрел, как китайцы ловят жемчуг, незаметно подошел вечер. В  нашей
фанзе зажгли огонь.
   После ужина я расспрашивал китайцев о дороге к морю. Или  они  не  хотели
указать места, где находятся зверовые  фанзы,  или  у  них  были  какие-либо
другие причины скрывать истину, только я заметил, что они давали  уклончивые
ответы. Они говорили, что к морю по  реке  Ли-Фудзину  давно  уже  никто  не
ходит, что тропа заросла и завалена буреломом. Китайцы рассчитывали, что  мы
повернем назад, но, видя наше настойчивое  желание  продолжать  путь,  стали
рассказывать всевозможные небылицы: пугали медведями,  тиграми,  говорили  о
хунхузах и т. д. Вечером Гранатман ходил  к  тазам  и  хотел  нанять  у  них
проводника, но китайцы предупредили его и воспретили тазам указывать дорогу.
Приходилось нам рассчитывать на собственные силы и руководствоваться  только
расспросными данными, которым тоже нельзя было особенно доверять.
   На следующий день мы выступили из Иолайзы довольно рано. Путеводной нитью
нам служила небольшая тропка. Сначала она  шла  по  горам  с  левой  стороны
Фудзина, а затем, миновав небольшой болотистый  лесок,  снова  спустилась  в
долину. Размытая почва, галечниковые отмели и ямы - все это указывало на то,
что река часто выходит из берегов и затопляет долину.
   День  выпал  томительный,  жаркий.  Истома  чувствовалась  во  всем.   Ни
малейшего дуновения ветра. Знойный воздух словно окаменел. Все живое замерло
и притаилось. В стороне от дороги сидела какая-то хищная птица, раскрыв рот.
Видимо, и ей было жарко.
   По мере того как мы удалялись от фанзы,  тропа  становилась  все  хуже  и
хуже. Около леса она разделилась надвое. Одна, более торная,  шла  прямо,  а
другая, слабая, направлялась в тайгу. Мы стали в недоумении. Куда идти?
   Вдруг из чащи леса вышел китаец. На вид ему было лет сорок. Его загорелое
лицо, изорванная одежда и изношенная обувь свидетельствовали о том,  что  он
шел издалека. За спиной у него была тяжелая котомка. На одном плече  он  нес
винтовку, а в руках имел палку, приспособленную для того, чтобы  стрелять  с
нее, как с упора. Увидев нас, китаец испугался  и  хотел  было  убежать,  но
казаки закричали ему, чтобы он остановился. Китаец с опаской подошел к  ним.
Скоро он успокоился и стал отвечать  на  задаваемые  вопросы.  Из  его  слов
удалось узнать, что по торной тропе можно  выйти  на  реку  Тадушу,  которая
впадает в море значительно севернее залива Ольги, а та тропа, на которой  мы
стояли, идет сперва по речке Чау-сун, а  затем  переваливает  через  высокий
горный хребет и выходит на реку Синанцу, впадающую в Фудзин  в  верхнем  его
течении.  На  Синанце  тропа  опять  разделяется  надвое.  Конная  идет   на
Янмутьхоузу (приток Улахе), а другая тропа после  шестого  брода  подымается
налево в горы.
   Это и есть наш путь. Здесь надо хорошо смотреть, чтобы не пройти ее мимо.
   Поблагодарив китайца за сведения, мы смело  пошли  вперед.  Жилые  фанзы,
луга, пашни и открытые долины - все осталось теперь позади.
   Всякий раз, когда вступаешь в  лес,  который  тянется  на  несколько  сот
километров,  невольно  испытываешь  чувство,  похожее  на   робость.   Такой
первобытный лес - своего рода стихия, и немудрено,  что  даже  туземцы,  эти
привычные лесные бродяги, прежде чем переступить границу, отделяющую  их  от
людей и света, молятся богу и просят у него защиты от злых духов, населяющих
лесные пустыни.
   Чем дальше, тем больше лес был завален колодником. В  горах  растительный
слой почвы очень незначителен,  поэтому  корни  деревьев  не  углубляются  в
землю, а распространяются по поверхности.  Вследствие  этого  деревья  стоят
непрочно и легко опрокидываются ветрами. Вот почему тайга Уссурийского  края
так завалена буреломом. Упавшее дерево поднимает кверху свои корни вместе  с
землей и с застрявшими между ними камнями. Сплошь и  рядом  такие  баррикады
достигают высоты до 4 - 6 метров. Вот почему лесные тропы  очень  извилисты.
Приходится все время обходить то одно поваленное дерево, то  другое.  Всегда
надо принимать во внимание эти извилины и считать все расстояния  в  полтора
раза больше, чем они показаны на картах. Деревья, растущие внизу, в  долине,
более прочно укрепляются в толще наносной земли.
   Здесь можно видеть таких лесных великанов,  которые  достигают  25  -  35
метров высоты и 3,7 - 4,5 метра в окружности. Нередко старые  тополя  служат
берлогами медведям. Иногда охотники в одном дупле находят  две-три  медвежьи
лежки.
   Долинный лес иногда бывает так густ, что сквозь ветки его  совершенно  не
видно неба. Внизу всегда царит полумрак, всегда прохладно и  сыро.  Утренний
рассвет и вечерние сумерки в лесу  и  в  местах  открытых  не  совпадают  по
времени. Чуть только тучка закроет солнце, лес сразу становится  угрюмым,  и
погода кажется пасмурной.  Зато  в  ясный  день  освещенные  солнцем  стволы
деревьев,  ярко-зеленая  листва,  блестящая  хвоя,  цветы,  мох  и   пестрые
лишайники принимают декоративный вид.
   К сожалению, все, что может  дать  хорошая  погода,  отравляется  гнусом.
Трудно передать мучения, которые испытывает человек в тайге  летом.  Описать
их нельзя - это надо перечувствовать.
   Часа три мы шли без отдыха,  пока  в  стороне  не  послышался  шум  воды.
Вероятно, это была та самая река Чаусун, о которой  говорил  китаец-охотник.
Солнце достигло своей кульминационной точки на небе и палило  вовсю.  Лошади
шли, тяжело дыша и понурив головы. В воздухе стояла такая жара, что  даже  в
тени могучих кедровников нельзя было  найти  прохлады.  Не  слышно  было  ни
зверей, ни птиц; только одни насекомые носились в  воздухе,  и  чем  сильнее
припекало солнце, тем больше они проявляли жизни.
   Я полагал было остановиться на привал, но лошади отказывались от корма  и
жались к дымокурам. Сидение на месте в таких случаях тяжелее похода. Я велел
опять заседлать коней и идти дальше. Часа в два  дня  тропа  привела  нас  к
горам, покрытым осыпями. Отсюда начинался подъем на хребет.  Все  было  так,
как говорил охотник-китаец.
   На  самом  перевале  стояла  маленькая  кумирня.  Читатель,  может  быть,
подумает, что это большая каменная постройка. Если бы  не  красные  тряпицы,
повешенные на соседние деревья, то можно  было  бы  пройти  мимо  нее  и  не
заметить. Представьте себе два  плоских  камня,  поставленных  на  ребро,  и
третий такой же камень, покрывающий их сверху. Вот вам и кумирня! В  глубине
ее помещаются  лубочные  картинки,  изображающие  богов,  иногда  деревянные
дощечки с надписями религиозного содержания. При внимательном осмотре  около
камней можно заметить огарки бумажных свечей, пепел, щепотку  риса,  кусочек
сахару и т. д. Это жертвы "духу гор и лесов", охраняющему прирост богатства.
   По  другую  сторону  хребта  тропа  привела   нас   к   зверовой   фанзе,
расположенной на левом берегу Синанцы. Хозяин ее находился в отлучке.
   Я решил дождаться его возвращения и приказал людям устраивать бивак.
   Часов в пять вечера владелец фанзы явился. Увидев стрелков, он  испугался
и тоже хотел было убежать, но казаки задержали его и привели ко  мне.  Скоро
он убедился в том, что мы не хотим причинить ему зла, и стал охотно отвечать
на вопросы. Это был таз лет тридцати, с лицом, сильно изрытым оспой. Из  его
слов я понял, что он работает на хозяина фанзы Иолайза, у которого состоит в
долгах. Сумму своего долга он, конечно, не  знал,  но  чувствовал,  что  его
обижают. На предложение проводить нас до Сихотэ-Алиня он  отказался  на  том
основании, что если китайцы  узнают  об  этом,  то  убьют  его.  Я  не  стал
настаивать, но зато узнал, что мы идем правильно. Чтобы расположить  таза  в
свою  пользу,  я  дал  ему  двадцать  пять  берданочных  патронов.  Он   так
обрадовался этому подарку, что стал петь  и  плясать  и  затем  заявил,  что
укажет нам дорогу до следующей фанзы, где живут два зверобойщика-китайца.
   До сумерек было еще далеко. Я взял  свою  винтовку  и  пошел  осматривать
окрестности. Отойдя от бивака с километр, я сел на пень и  стал  слушать.  В
часы сумерек пернатое население тайги всегда выказывает  больше  жизни,  чем
днем. Мелкие птицы взбирались на верхушки деревьев, чтобы  взглянуть  оттуда
на угасающее светило и послать ему последнее прости.
   Я весь ушел в созерцание природы и совершенно забыл, что  нахожусь  один,
вдали от бивака. Вдруг в стороне от себя я  услышал  шорох.  Среди  глубокой
тишины он показался мне  очень  сильным.  Я  думал,  что  идет  какое-нибудь
крупное животное, и приготовился к  обороне,  но  это  оказался  барсук.  Он
двигался мелкой рысцой, иногда останавливался и что-то  искал  в  траве;  он
прошел так близко от меня, что  я  мог  достать  его  концом  ружья.  Барсук
направился к ручью, полакал воду и заковылял дальше. Опять стало тихо.
   Вдруг  резкий,  пронзительный  и  отрывистый  писк,  похожий  на  звонкое
щелканье ножницами, раздался сзади. Я обернулся  и  увидел  пищуху  (Lagomus
hyperboreus Pab.). Зверек этот (Ochofona alpinus - по Бихнеру) имеет  весьма
большое распространение по всему востоку и северо-востоку Сибири.  Он  похож
на  маленького  кролика,  только  без  длинных  ушей;  общая   окраска   его
буро-серая. Любимым местопребыванием  пищух  являются  каменистые  осыпи  по
склонам гор и россыпи  в  долинах,  слегка  прикрытые  мхами.  Животное  это
дневное, но крайне осторожное и пугливое. Его очень трудно убить так,  чтобы
не испортить шкуру; она разрывается на части от одной дробинки.
   Мое движение испугало зверька и заставило быстро  скрыться  в  норку.  По
тому, как он прятался, видно было, что опасность приучила  его  быть  всегда
настороже  и  не  доверяться  предательской  тишине  леса.  Затем  я  увидел
бурундука (Eritamias asiaficus orientalis Bonhot.). Эта пестренькая земляная
белка, бойкая и игривая, проворно бегала по колоднику, влезала  на  деревья,
спускалась вниз и  снова  пряталась  в  траве.  Окраска  бурундука  пестрая,
желтая; по спине и по бокам туловища тянется пять черных полос.
   Животное это равномерно распространено по всему  Уссурийскому  краю.  Его
одинаково можно встретить как в густом смешанном лесу, так и на полях  около
редколесья. Убегая, оно подымает  пронзительный  писк  и  тем  выдает  себя.
Китайцы иногда употребляют его шкурки на оторочки своих головных уборов.
   Я заметил, что бурундук постоянно возвращается к одному и тому же месту и
каждый раз что-то уносит с собой. Когда он уходил, его защечные  мешки  были
туго набиты, когда же он появлялся снова на поверхности земли, рот  его  был
пустой.
   Меня эта картина очень заинтересовала. Я подошел ближе и стал  наблюдать.
На колоднике лежали сухие грибки, корешки и орехи. Так  как  ни  грибов,  ни
кедровых орехов в лесу еще не было, то, очевидно,  бурундук  вытащил  их  из
своей норки. Но зачем? Тогда я вспомнил рассказы Дерсу о том,  что  бурундук
делает большие запасы продовольствия, которых  ему  хватает  иногда  на  два
года. Чтобы продукты не испортились, он время от времени выносит их наружу и
сушит, а к вечеру уносит обратно в свою норку.
   Посидев еще немного, я пошел дальше.  Все  время  мне  попадался  в  пути
свежеперевернутый колодник. Я  узнал  работу  медведя.  Это  его  любимейшее
занятие. Слоняясь по тайге, он подымает бурелом и что-то собирает под ним на
земле. Китайцы в шутку говорят, что медведь сушит валежник, поворачивая  его
к солнцу то одной, то другой стороной.
   На обратном пути как-то само собой вышло так, что я попал на старый след.
Я узнал огромный кедр, у которого останавливался,  перешел  через  ручей  по
знакомому мне поваленному дереву, миновал каменную осыпь и незаметно подошел
к тому колоднику, на котором бурундук сушил  свои  запасы.  На  месте  норки
теперь была глубокая яма.  Орехи  и  грибы  разбросаны  по  сторонам,  а  на
свежевырытой земле  виднелись  следы  медведя.  Все  стало  ясно.  Косолапый
разорил гнездо бурундука, поел его запасы  и,  может  быть,  съел  и  самого
хозяина.
   Между тем подошел и вечер. Заря угасла,  потемнел  воздух,  и  ближние  и
дальние деревья  приняли  одну  общую  однотонную  окраску,  которую  нельзя
назвать ни зеленой, ни серой, ни черной. Кругом было так тихо, что казалось,
будто в ушах звенит. В темноте мимо меня с гудением пронесся какой-то жук. Я
шел осторожно, стараясь не оступиться. Вдруг в стороне раздался сильный шум.
Какое-то большое животное стояло впереди и сопело. Я хотел было стрелять, но
раздумал.
   Испуганный зверь мог убежать, но мог и броситься. Минута  мне  показалась
вечностью. Я узнал медведя. Он усиленно  нюхал  воздух.  Я  долго  стоял  на
месте, не решаясь пошевельнуться, наконец не выдержал и  осторожно  двинулся
влево. Не успел я сделать двух шагов,  как  услышал  уханье  зверя  и  треск
ломаемых сучьев. Сердце мое сжалось от страха. Инстинктивно я поднял ружье и
выстрелил в его сторону. Удаляющийся шум показывал,  что  животное  убегало.
Через минуту с бивака послышался ответный выстрел.
   Тогда я вернулся назад и пошел в прежнем  направлении.  Через  полчаса  я
увидел огни бивака. Яркое пламя освещало землю,  кусты  и  стволы  деревьев.
Вокруг костров суетились люди. Вьючные лошади паслись на  траве;  около  них
разложены были дымокуры. При моем приближении собаки подняли лай и бросились
навстречу, но, узнав меня, сконфузились и в смущении вернулись обратно.
   С заходом солнца крупная мошка исчезла и на ее месте  появился  мокрец  -
мельчайшие, почти невидимые для глаза насекомые. Когда начинают гореть уши -
это первый признак появления  мелкой  мошки.  Потом  кажется,  что  на  лицо
ложится колючая паутина. Особенно  сильное  ощущение  зуда  бывает  на  лбу.
Мокрец набивается в волосы, лезет в уши, нос и рот. Люди ругаются, плюются и
то и дело обтирают лицо руками. Стрелки поддели под фуражки носовые  платки,
чтобы хоть немного защитить шею и затылок. Меня мучила жажда, и  я  попросил
чаю.
   - Пить нельзя, - сказал казак Эпов, подавая кружку.
   Я поднес ее к губам и  увидел,  что  вся  поверхность  чая  была  покрыта
какой-то пылью.
   - Что это такое? - спросил я казака.
   - Гнус, - ответил он. - Его обварило паром, он нападал в горячую воду.
   Сначала я пробовал сдуть мошек ртом, потом принялся снимать их ложкой, но
каждый раз, как я  прекращал  работу,  они  снова  наполняли  кружку.  Казак
оказался прав. Так напиться чаю мне и не удалось. Я выплеснул чай на землю и
залез в свой комарник.
   После ужина люди начали устраиваться на ночь. Некоторые из них поленились
ставить комарники и легли спать на открытом  воздухе,  покрывшись  одеялами.
Они долго ворочались, охали, ахали, кутались с головой, но это не спасало их
от гнуса. Мелкие насекомые пробирались в каждую маленькую  складку.  Наконец
один из них не выдержал.
   - Нате, ешьте, черт вас возьми! - крикнул он, раскрываясь  и  раскинул  в
сторону руки.
   Раздался общий смех. Оказалось, что не он один, все не спали,  но  никому
первому не хотелось вставать  и  раскладывать  дымокуры.  Минуты  через  две
разгорелся костер. Стрелки смеялись друг над другом, опять охали и ругались.
Мало-помалу на биваке стала водворяться тишина.  Миллионы  комаров  и  мошек
облепили мой комарник. Под жужжание  их  я  начал  дремать  и  вскоре  уснул
крепким сном.




   Глава 12

   Великий лес

   Совет таза. - Птицы в тайге. - Геология Синанцы. - Ночь в лесу. -  Манзы.
- Таежники. - Плантация женьшеня.  -  Возвращение  отряда.  -  Проводник.  -
Старый  китаец.  -  Старинный  путь  к  посту  Ольги.  -  Лес  в  предгорьях
Сихотэ-Алиня. - Утомление и недостаток продовольствия


   Утром я проснулся от говора людей. Было пять часов. По фырканью коней, по
тому шуму, который они издавали, обмахиваясь хвостами, и по ругани казаков я
догадался,  что  гнуса  много  Я  поспешно  оделся  и  вылез  из  комарника.
Интересная  картина  представилась  моим  глазам.  Над  всем  нашим  биваком
кружились несметные тучи мошки. Несчастные  лошади,  уткнув  морды  в  самые
дымокуры, обмахивались хвостами, трясли головами.
   На месте костра поверх золы лежал слой мошкары.  В  несметном  количестве
она падала на огонь до тех пор, пока он не погас.
   От гнуса может быть только  два  спасения:  большие  дымокуры  и  быстрое
движение. Сидеть на месте не рекомендуется. Отдав приказ  вьючить  коней,  я
подошел к дереву, чтобы взять ружье, и не узнал его. Оно было покрыто густым
серо-пепельным налетом - все это были  мошки,  прилипшие  к  маслу.  Наскоро
собрав свои инструменты и не дожидаясь, когда завьючат  коней,  я  пошел  по
тропинке.
   В километре от фанзы тропа  разделилась  надвое.  Правая  пошла  на  реку
Улахе, а левая - к Сихотэ-Алиню. Здесь таз остановился: он указал ту  тропу,
которой нам следовало держаться, и, обращаясь ко мне, сказал:
   - Капитан! Дорога хорошо смотри. Кони ходи есть,  тебе  ходи  есть,  кони
ходи нету, тебе ходи нету.
   Для непривычного уха такие  фразы  показались  бы  бессмысленным  набором
слов, но я понял его сразу. Он говорил, что надо придерживаться конной тропы
и избегать пешеходной.
   Когда подошли лошади, таз вернулся обратно, и  мы  отправились  по  новой
дороге вверх по Синанце.
   В этих местах растет густой смешанный лес с преобладанием  кедра.  Сильно
размытые берега, бурелом, нанесенный водой, рытвины, ямы, поваленные деревья
и клочья сухой травы, застрявшие в кустах, -  все  это  свидетельствовало  о
недавних больших наводнениях.
   Реки  Уссурийского  края  обладают  свойством  после  каждого  наводнения
перемещать броды с одного места на другое. Найти  замытую  тропу  не  так-то
легко. На розыски ее были посланы люди в разные стороны. Наконец тропа  была
найдена, и мы весело пошли дальше.
   На пути  нам  встречались  звериные  следы,  между  которыми  было  много
тигровых. Два раза мы спугивали оленей и кабанов, стреляли по ним, но  убить
не удалось - люди торопились и мешали друг другу.
   Уссурийские леса кажутся пустынными. Такое впечатление является благодаря
отсутствию певчих птиц. Кое-где  по  пути  я  видел  уссурийских  соек.  Эти
дерзкие беспокойные птицы все время  шмыгали  с  одной  ветки  на  другую  и
провожали нас резкими криками. Желая рассмотреть их, я попробовал подойти  к
ним поближе. Сойки сперва старались  скрыться  в  листве  и  улетели  только
тогда, когда заметили, что я настойчиво их преследую. При  полете  благодаря
синему оперению крыльев с белым зеркалом они кажутся красивее, чем на  самом
деле.
   Время от времени в лесу слышались странные звуки, похожие  на  барабанный
бой. Скоро мы увидели и виновника этих звуков - то была желна.  Недоверчивая
и пугливая, черная с красной  головкой,  издали  она  похожа  на  ворону.  С
резкими криками желна перелетала с одного места на другое и, как все  дятлы,
пряталась за деревья.
   В сырой чаще около речки ютились рябчики. Испуганные приближением  собак,
они отлетели в глубь леса и стали пересвистываться. Дьяков  и  Мелян  хотели
было поохотиться за ними, но рябчики не подпускали их близко.
   Я уговорил стрелков не тратить времени попусту и идти дальше.
   С одного дерева снялась  большая  хищная  птица.  Это  был  царь  ночи  -
уссурийский филин. Он сел на сухостойную ель и стал испуганно  озираться  по
сторонам. Как только мы стали приближаться к  нему,  он  полетел  куда-то  в
сторону. Больше мы его не видели.
   Геология долины Синанцы очень проста. Это  тектоническая  долина,  идущая
сначала с юго-запада, а потом поворачивающая на север вдоль Сихотэ-Алиня. По
среднему течению реки (с левой стороны)  в  местности  Идагоуза  встречаются
осыпи из мелкозернистого гранита, а ниже фельзитовый порфирит, разложившийся
апплит и миндалевидный диабаз с кальцитом и халцедоном.
   Чем более мы углублялись в горы, тем порожистее становилась  река.  Тропа
стала часто переходить с одного берега на другой. Деревья, упавшие на землю,
служили природными мостами. Это доказывало, что тропа была пешеходная. Помня
слова таза, что надо придерживаться конной тропы, я удвоил внимание  к  югу.
Не было сомнения, что мы ошиблись и пошли не  по  той  дороге.  Наша  тропа,
вероятно, свернула в сторону,  а  эта,  более  торная,  несомненно,  вела  к
истокам Улахе.
   К вечеру  мы  дошли  до  зверовой  фанзы.  Хозяева  ее  отсутствовали,  и
расспросить было некого. На общем совете решено  было,  оставив  лошадей  на
биваке, разойтись в разные стороны  на  разведку.  Г.  И.  Гра-натман  пошел
прямо, А. И. Мерзляков - на  восток,  а  я  должен  был  вернуться  назад  и
постараться разыскать потерянную тропинку.
   К  вечеру,  как  только  ветер  стал  затихать,  опять  появился  мокрец.
Маленькие кровопийцы с ожесточением набросились на людей и лошадей.
   День кончился. Последние  отблески  вечерней  зари  угасли  на  небе,  но
прохлады не было. Нагретая земля и вечером еще продолжала излучать  теплоту.
Лесные травы благоухали. От реки подымались густые испарения. Казаки  вокруг
бивака кольцом разложили дымокуры. Люди и лошади жались к дыму и сторонились
чистого воздуха. Когда все необходимые бивачные  работы  были  закончены,  я
приказал поставить свой камарник и забился под спасительный полог. Через час
стемнело совсем. Взошла луна и своим  мягким  фосфорическим  светом  озарила
лес. Вскоре после ужина весь бивак погрузился в сон: не спали только собаки,
лошади да очередные караульные.
   На другой день было еще темно, когда  я  вместе  с  казаком  Белоножкиным
вышел с бивака. Скоро  начало  светать;  лунный  свет  поблек;  ночные  тени
исчезли; появились более мягкие тона. По вершинам деревьев пробежал утренний
ветерок и разбудил пернатых обитателей леса. Солнышко медленно взбиралось по
небу все выше и выше, и вдруг живительные лучи  его  брызнули  из-за  гор  и
разом осветили весь лес, кусты и траву, обильно смоченные росой.
   Около первой зверовой фанзы мы действительно  нашли  небольшую  тропинку,
отходящую в сторону. Она привела нас к другой такой же фанзочке.  В  ней  мы
застали двух китайцев. Один был молодой, а другой - старик. Первый занимался
охотой, второй был искателем женьшеня. Молодой китаец был лет двадцати пяти,
крепкого телосложения. По лицу его видно было, что  он  наслаждался  жизнью,
был счастлив и доволен своей судьбой. Он часто смеялся и постоянно  забавлял
себя детскими выходками.  Старик  был  высокого  роста,  худощавый  и  более
походил на мумию, чем на живого человека.  Сильно  морщинистое  и  загорелое
лицо и седые волосы на голове указывали на то, что годы  его  перевалили  за
седьмой десяток. Оба  китайца  были  одеты  в  синие  куртки,  синие  штаны,
наколенники и улы, но одежда молодого китайца  была  новая,  щеголеватая,  а
платье старика - старое и заплатанное. На головах  у  того  и  другого  были
шляпы: у первого - соломенная покупная, у второго - берестяная самодельная.
   Манзы сначала испугались, но потом, узнав, в чем дело,  успокоились.  Они
накормили нас чумизной кашей и дали чаю. Из расспросов  выяснилось,  что  мы
находимся у подножия Сихотэ-Алиня, что далее к морю дороги нет вовсе  и  что
тропа, по которой прошел наш отряд, идет  на  реку  Чжюдямогоу,  входящую  в
бассейн верхней Улахе.
   Тогда я влез на большое дерево, и то, что увидел сверху, вполне совпадало
с планом, который старик начертил мне палочкой на земле. На востоке виднелся
зубчатый гребень Сихотэ-Алиня. По моим расчетам, до него было  еще  два  дня
ходу. К северу, насколько хватал глаз, тянулась слабо  всхолмленная  низина,
покрытая громадными девственными лесами. В больших лесах всегда есть  что-то
таинственное, жуткое. Человек  кажется  маленьким,  затерявшимся.  На  юг  и
дальше на запад характер страны вновь  становится  гористый.  Другой  горный
хребет шел параллельно Сихотэ-Алиню, за ним текла, вероятно, Улахе, но ее не
было видно. Такая топография местности меня немало  удивила.  Казалось,  что
чем ближе подходить к водоразделу, тем характер горной  страны  должен  быть
выражен  интенсивнее.  Я  ожидал  увидеть  высокие  горы   и   остроконечные
причудливые вершины. Оказалось наоборот,  около  Сихотэ-Алиня  были  пологие
холмы, изрезанные мелкими ручьями. Это результат эрозии.
   Сориентировавшись, я спустился вниз и тотчас отправил Белонож-кина  назад
к П. К. Рутковскому с извещением,  что  дорога  найдена,  а  сам  остался  с
китайцами. Узнав, что отряд наш придет только к вечеру, манзы собрались идти
на работу. Мне не хотелось оставаться одному в фанзе, и  я  пошел  вместе  с
ними.
   Старик держал себя с большим достоинством и говорил  мало,  зато  молодой
китаец оказался очень словоохотливым. Он рассказал мне, что у  них  в  тайге
есть женьшеневая плантация и что именно  туда  они  и  направляются.  Я  так
увлекся его рассказами, что потерял направление пути и без помощи  китайцев,
вероятно, не  нашел  бы  дороги  обратно.  Около  часа  мы  шли  косогорами,
перелезали через какую-то скалу, потом спустились  в  долину.  На  пути  нам
встречались каскадные горные ручьи и глубокие овраги, на дне  которых  лежал
еще снег. Наконец мы дошли до цели своего странствования. Это  был  северный
нагорный склон, поросший густым лесом.
   Читатель ошибется, если  вообразит  себе  женьшеневую  плантацию  в  виде
поляны, на которой посеяны растения. Место, где найдено было в разное  время
несколько корней женьшеня, считается удобным. Сюда переносятся и все  другие
корни. Первое, что я увидел, - это навесы  из  кедрового  корья  для  защиты
женьшеня от палящих лучей солнца. Для того чтобы не  прогревалась  земля,  с
боков были посажены папоротники и  из  соседнего  ручья  проведена  узенькая
канавка, по которой сочилась вода.
   Дойдя до места, старик опустился на колени, сложил руки ладонями  вместе,
приложил их ко лбу и дважды сделал земной  поклон.  Он  что-то  говорил  про
себя, вероятно, молился. Затем он встал, опять  приложил  руки  к  голове  и
после этого принялся за работу. Молодой китаец в  это  время  развешивал  на
дереве красные тряпицы с иероглифическими письменами.
   Женьшень! Так вот он каков!
   Нигде на земле нет другого растения, вокруг которого  сгруппировалось  бы
столько  легенд  и  сказаний.  Под  влиянием  литературы  или  под  влиянием
рассказов китайцев, не знаю почему, но я тоже  почувствовал  благоговение  к
этому невзрачному представителю аралиевых. Я встал на  колени,  чтобы  ближе
рассмотреть его. Старик объяснил это по-своему: он думал, что  я  молюсь.  С
этой минуты я совсем расположил его в свою пользу.
   Оба  китайца  занялись  работой.  Они  убирали  сухие  ветки,  упавшие  с
деревьев, пересадили два каких-то куста и полили их водой. Заметив, что воды
идет в питомник мало, они пустили ее побольше. Потом они стали полоть сорные
травы, но удаляли не все,  а  только  некоторые  из  них,  и  особенно  были
недовольны, когда поблизости находили элеутерококк.
   Предоставив им заниматься  своим  делом,  я  пошел  побродить  по  тайге.
Опасаясь заблудиться, я направился  по  течению  воды,  с  тем  чтобы  назад
вернуться, по тому же ручью. Когда я возвратился на  женьшеневую  плантацию,
китайцы уже окончили свою работу и ждали меня. К фанзе мы подошли  с  другой
стороны, из чего я заключил, что назад мы шли другой дорогой.
   Незадолго перед сумерками к фанзочке подошел отряд. Китайцы уступили  нам
немного буды, хотя у них самих ее было мало. Вечером мне  удалось  уговорить
их  провести  нас  за  Сихотэ-Алинь,  к  истокам   Вай-Фудзина.   Провожатым
согласился быть сам старик, но по своей слабости он  мог  пройти  только  до
водораздела. Дальше проводником обещал быть молодой китаец.  Ему  непременно
нужно было добраться до земледельческих фанз и купить  там  муки  и  чумизы.
Старик поставил условием, чтобы на него не кричали и не  вступали  с  ним  в
пререкания. О первом пункте не могло быть и речи, а со вторым мы все  охотно
согласились.
   Чуть только смерклось, снова появился  гнус.  Китайцы  разложили  дымокур
внутри фанзы, а мы спрятались в свои комарники.
   Успокоенные мыслью, что с помощью провожатых перейдем через Сихотэ-Алинь,
мы скоро уснули. Теперь была только одна забота: хватит ли продовольствия?
   На следующий день в восемь часов утра мы были уже готовы  к  выступлению.
Старик пошел впереди, за ним последовал  молодой  китаец  и  два  стрелка  с
топорами, затем остальные люди и  вьючные  лошади.  Старик  держал  в  руках
длинный посох. Он ничего не говорил и  только  молча  указывал  направление,
которого следовало держаться, и тот валежник,  который  следовало  убрать  с
дороги. Несмотря на постоянные задержки в пути, отряд наш подвигался  вперед
все же довольно быстро. Китайцы долго держались юго-западного направления  и
только после полудня повернули на юг.


 

<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9]  [10] [11]

Страница:  [4]