Но вот что достойно удивления: во время войны с англичанами эти же  самые
буры  холодно,  почти  с  недо-верием  встречали  иностранных  добровольцев,
стекавшихся к ним со всех концов света.
   Ведь они же никого не звали  себе  на  помощь,  и  потому  их  как  будто
удивляли все эти энтузиасты, которые несли им в  дар  свою  жизнь  и  кровь.
Замешательство,  с  каким  они  принимали   бескорыстное   самопожертвование
добровольцев, граничило с неблагодарностью.
   Что же произошло с Молокососами?
   Бурский  генерал,  принявший  Молокососов  более  чем  холодно,  не   мог
придумать для  них  ничего  лучшего,  как  конвоирование  и  охрану  обозов.
Подумать только! Они, эти одержимые  страстью  к  подвигам  юнцы,  переплыли
океан, проехали тысячи километров, а их  обрекли  на  конвоирование  обозов.
Занятие, бесспорно, полезное, но весьма прозаическое.
   Жан Грандье еще сдерживался, но  остальные  Молокососы  роптали  не  хуже
ворчунов старой гвардии*. Даже переводчик Папаша, наделенный присущим  бурам
хладнокровием и крепкими нервами, ругался и  клял  судьбу  на  всех  четырех
языках.
   Так шли дни за днями, не  принося  никаких  изменений,  если  не  считать
земляные работы, на которые их  иногда  посылали.  Хуже  этого  нельзя  было
ничего придумать.
   Между тем люди эскадрона все теснее сближались друг с другом.  Молокососы
знакомились, у них появилось чувство локтя, они начали - о, пока  еще  очень
смутно понимать друг друга.
   Кроме того, молодые буры, - а их было большинство и эскадроне, - занялись
дрессировкой пони и превратили их прямо-таки в ученых животных.
   Но вот наконец в  тот  самый  момент,  когда  у  наших  сорванцов  совсем
опустились руки и бедные ребята  готовы  были  пасть  духом,  внезапно  была
замечена кавалерийская разведка англичан.
   - Враг! Враг! Хаки!.. Там!..
   - Где?..
   - Направо!..
   - Они отрежут нас!..
   Все кричали разом и на разных языках. Пони, насторожившись, рыли копытами
землю. Молокососы ждали приказа, но приказа не было. И тогда Фанфан,  зевака
по натуре, не в силах совладать с любопытством, вскочил на пони  и  поскакал
вперед.
   За ним последовал второй Молокосос-он тоже сгорал от  любопытства,  затем
еще четверо, потом десять, пятнадцать и, наконец, весь эскадрон. Ведь это же
война, самая настоящая война, с битвой, тут, у  них  под  руками...  О  нет,
этого случая они не упустят!..

   Юные безумцы помчались во весь опор, с криком, с гиканьем,  думая  только
об одном - столкнуться с англичанами, ударить по ним.
   Сорви-Голова,  захваченный   врасплох,   даже   не   пытался   остановить
Молокососов или внести какой-то порядок в эту  ураганную  атаку.  Он  бешено
пришпорил своего коня, вынесся вперед и голосом, покрывшим  весь  этот  гам,
скомандовал:
   - Вперед!
   Поистине великолепна была эта атака, пускай  неожиданная,  беспорядочная,
но исполненная отчаянной решимости и неистового мужества.
   Обычно кавалеристы пользуются при атаке шашкой или пикой, но  так  как  у
Молокососов не было ни того, ни другого,  они  мчались  на  врага,  потрясая
своими маузерами. Это глупо, это безумно, это нелепо.  Пусть  будет  так  Но
именно это и принесло им успех.
   Английские кавалеристы - народ не трусливый и  отнюдь  не  из  тех,  кого
легко захватить врасплох. Обнажив шашки, они ринулись на скачущий врассыпную
эскадрон. Сейчас должно произойти страшное столкновение, а сорванцы даже  не
перестроились согласно законам кавалерийского боя.
   Но тут Жан, сохранивший еще кое-какие крохи  хладнокровия,  за  несколько
секунд до трагического столкновения  прибегнул  к  последнему  средству.  Он
бросил поводья, мгновенно прицелился, выстрелил и закричал во всю глотку:
   - Огонь!.. Целься пониже!..
   Папаша проорал этот приказ по-голландски. И началась ожесточенная пальба.
Магазины их маузеров были полны. Каждый Молокосос успел  выстрелить  по  три
раза.
   Лошади англичан стали  валиться  одна  на  другую  вперемешку  со  своими
всадниками. Невообразимый беспорядок мгновенно охватил весь отборный  отряд,
контратака захлебнулась.
   Больше того. Пони Молокососов, не чувствуя натянутых  поводьев,  понесли.
На полном скаку они врезались в английский эскадрон, промчались  сквозь  его
ряды и полетели дальше. Некоторые, пони, увязнув в груде  валявшихся  коней,
поднимались на дыбы и в свою очередь опрокидывались.
   Получилась ужасная мешанина из убитых и раненых людей и  лошадей.  Воздух
огласился проклятиями, стонами и предсмертными хрипами.
   Но никому не было до этого дела.
   Англичане - их было шестьдесят человек, - потеряв треть своего состава  и
предполагая,   что   за   Молокососами   следует   другой,   более   сильный
неприятельский отряд, повернули коней и бросились наутек к своим аванпостам.
Однако на полдороге они снова наткнулись на тех  Молокососов,  пони  которых
пронеслись сквозь  строй  англичан.  Сорванцы,  успев  перестроиться,  опять
напали на них с фронта.
   Нет спасения от этих одержимых юнцов! Они окружили врагов и, под  угрозой
расстрела в упор, потребовали, чтобы англичане сдались. И те вынуждены  были
сдаться.
   Потери англичан: тридцать убитых и раненых и почти  столько  же  пленных,
которых Молокососы с торжеством повели к своему генералу.
   Потери  Молокососов:  трое  убитых,  шесть  человек  раненых   и   десять
искалеченных лошадей.
   Вот это война!.. Чудесно!
   Сражавшийся с неистовой отвагой Фанфан, который, кроме воинских талантов,
обладал  красивым  голосом,  по  пути  в  лагерь  громко   затянул   песенку
Фанфана-Тюльпана* . Его товарищи-французы  хором  подхватили  ее,  остальные
подпевали вполголоса.
   Песня была дьявольски живая и веселая.
   - Великолепно! - воскликнул восхищенный ею Жан Грандье.-Это твоя песенка,
Фанфан?.. Теперь она станет песней Молокососов.
   - Отлично, хозяин, - нашим боевым маршем. Да, черт возьми, вперед! С этой
песней ты всегда будешь вести нас к победе... О, простите! Я и позабыл,  что
вы мой хозяин и благодетель...
   - Слушай, Фанфан, ты просто злишь меня своими  бесконечными  "хозяин"  да
"благодетель".  Хватит!  Тут  теперь  одни  товарищи-солдаты,   только   что
получившие боевое крещение. Отныне я ввожу  обязательное  "ты"  между  всеми
нами... А теперь продолжай свою песенку.
   Генерал горячо поздравил отважных сорванцов, когда  они  привели  к  нему
пленников.
   До сих пор он почти не замечал их и  теперь  не  мог  прийти  в  себя  от
изумления. И действительно, рядом с гигантами  -  английскими  кавалеристами
юнцы на своих пони выглядели как мартышки, вскочившие верхом на собак.
   - Да ведь это же  дети,  настоящие  Melkbaarden  (молокососы),  -  сказал
Вильжуэн. Папаша перевел его слова, а сорванцы воскликнули в один голос:
   - Ну и что же! Молокососы, а работали за больших.
   - Что же касается вас, - продолжал генерал, обра-щаясь к Жану,  -  должен
признаться: вы сманеврировали, как настоящий Temmer van  wilde  paarden.  Но
будьте осторожны: во второй раз это может кончиться не столь удачно.
   Папаша - переводчик, дойдя до  тяжелой,  как  булыжник,  фразы  генерала:
Temmer van wilde paarden, что означает дословно "укротитель диких  лошадей",
удачно нашел для нее точный и меткий перевод в чисто французском  выражении:
"Сорви-голова".
   - Сорви-голова? Подходит! Как раз по мне. К тому же меня  и  в  Клондайке
так звали.
   - Да здравствует капитан Сорви-голова! - воскликнул Фанфан.
   Так закончилось это горячее дело.
   Молокососы доказали, что они пригодны для  более  значительных  дел,  чем
конвоирование обозов. Отныне они были зачислены  в  качестве  разведчиков  в
коммандо генерала Вильжуэна  и  проявляли  поистине  удивительную  ловкость,
энергию и выносливость на этой тяжелой службе.
   Однажды  Сорви-голова,  задавшийся,  казалось,   целью   оправдать   свое
многообещающее прозвище, находился в разведке на левом  берегу  Тугела*.  Не
желая подвергать риску своих волонтеров в местности, где на кажпом  шагу  их
стерегла смертельная опасность, он действовал  тут  в  одиночку.  Как  вдруг
английские кавалеристы, скрывавшиеся за каким-то холмиком, приметили его  и,
кинувшись за ним вдогонку, прижали к самому берегу.
   Сорви-голова понадеялся на силу своего пони  и  заставил  животное  одним
прыжком броситься в реку. Англичане  не  решились  последовать  за  ним,  но
открыли бешеную пальбу с берега.
   До слуха Жана со всех сторон доносились зловещие звуки... То барабанил по
воде град преследующих его пуль, и просто чудо, что ни одна из них не задела
его.
   Но с пони что-то случилось: он стал бить ногами по воде и пошел  ко  дну,
увлекая за собой всадника.
   Оторвавшись от седла, Сорви-голова некоторое время  держался  под  водой.
Стоило ему,  однако,  высунуть  голову,  чтобы  глотнуть  воздуха,  как  она
превращалась в мишень для англичан. Он  снова  скрывался  под  водой,  опять
выплывал и в конце концов окончательно выбился из сил. Стало трудно  дышать,
одеревенели руки и ноги. Еще несколько секунд-и  отважный  юноша  пойдет  ко
дну.
   Эту отчаянную борьбу  увидел  человек,  стоявший  на  другом  берегу.  Не
обращая внимания на пули англичан, направивших теперь на  него  свой  огонь,
человек этот бросился в воду, быстро подплыл к Молокососу и подхватил его  в
то самое мгновенье, когда Жан уже терял сознание.
   Одна из пуль настигла храброго спасителя, задев его плечо. Не заботясь  о
ране, оставлявшей кровавый след на воде, он плыл с  удвоенным  упорством  и,
сам почти лишившись чувств, вынес на берег юного командира разведчиков.
   Неизвестный, спасший Жана с опасностью для собственной жизни, был не  кто
иной, как фермер Давид  Пот-тер.  Храбрец  отнес  юношу  к  себе  на  ферму,
находившуюся в двух  километрах  от  берега,  и  стал  ухаживать  за  ним  с
отеческой заботливостью.
   Надо ли говорить о том, какую благодарность почувствовал молодой  француз
к своему спасителю! Выздоровев, он всякий раз, когда выдавалась свободная от
службы минутка, приезжал на ферму пожать шершавую руку  бурского  фермера  и
отдохнуть несколько часов в тесном кругу его семьи.
   Выше  мы  уже  рассказали,  при  каких  страшных  обстоятельствах  и  как
трагически оборвалась эта дружба.
   Читатель вполне может теперь представить себе,  в  какую  ярость  привела
капитана Сорви-голова расправа с его другом и спасителем, совершенная у него
на глазах англичанами с утонченной жестокостью, недостойной  солдат  великой
нации.
   Он поклялся жестоко отомстить, а клятва, произнесенная  таким  человеком,
как Жан Грандье, не могла остаться невыполненной.
   Остальное нам уже известно. К сожалению, в тот момент, о котором идет наш
рассказ, капитан разведчиков  был  совершенно  лишен  возможности  отомстить
членам военного суда за убийство своего друга...
   После головокружительного бегства по травянистой степи  и  хитрых,  чисто
индейских  приемов,  с  помощью  которых  они  вырвались  из  почти  полного
окружения англичан, юный Поль и Сорви-голова с Фанфаном на плечах  очутились
перед непроходимой чащей колючей мимозы. Они надеялись найти здесь спасение,
как вдруг навстречу им и почти в упор раздалась частая  пальба.  Но  что  за
чудо! Ни одна из пуль даже не задела  Молокососов.  И  это  было  тем  более
удивительно, что таинственные стрелки, хорошо укрытые за ветками и  стволами
деревьев, имели полную возможность спокойно целиться
   Зато с полдюжины англичан, подстреленных на расстоянии  тридцати  метров,
как кролики, перекувырнулись в воздухе.
   - Будь покоен, хозяин! - воскликнул ослабевший, но не унывающий Фанфан. -
Будь покоен! Это друзья!
   - Верно! - сказал Сорви-голова. - Верно, это свои... Вперед, товарищи!
   Поль бесстрашно полез в  чащу,  покрытую  колючками,  за  ним  последовал
Фанфан, а Жан замыкал шествие, подталкивая Фанфана и помогая ему.
   Передвигаясь таким образом, они вскоре очутились перед  строем  гремевших
маузеров, из стволов которых то и дело поднимались легкие клубы дыма.  Около
двадцати юнцов, притаившихся под листвой, встретили их радостным криком:

   -  Спасены!..  Спасены!..  Сорви-голова  узнал  в  них   самых   отважных
Молокососов. Их появление здесь граничило с чудом.
   Тут и Мариус, по прозвищу Моко, и Фриц, и Пьетро, и юные  арабы  Макаш  и
Сабир, и Финьоле - юнга, и три эмигранта - Жан Луи, Жан Пьер и просто Жан, и
оба португальца - Фернандо и Гаетано,  и  шестеро  молодых  буров  -  Карел,
Элиас, Жорис, Манус,  Гюго,  Иохим,  и  другие,  лица  которых  трудно  было
разглядеть за стволами продолжавших грохотать маузеров.
   Да, их было не меньше двадцати человек, и натворить они успели немало.
   Кони английских кавалеристов представляли  заманчивую  мишень  для  таких
метких стрелков, как Молокососы. Чудесно укрытые кустарником,  они  стреляли
без перерыва и укладывали англичан одного за другим.
   Что ж! И на этот раз сорванцы остались победителями в схватке с  отборным
войском ее королевского величества.
   Почти все кони англичан уже валялись на земле, когда шести  оставшимся  в
живых кавалеристам пришла в голову спасительная мысль повернуть их  назад  и
помчаться к своим позициям
   Их бегство сопровождалось оглушительным "ура"  сорванцов,  которые  вышли
теперь из засады и чуть не задушили в объятиях спасенного ими капитана.
   Впрочем, излияния длились недолго, рассказы пришлось  отложить  на  земле
лежали раненые и контуженные, надо было подумать о них.
   Сорви-голова направился к тем, которые  только  что  преследовали  его  с
торжествующими возгласами охотни-ков, заметивших,  что  дичь  выбивается  из
сил, и вообразивших, что уже держат ее в своих руках.
   Помимо чувства человечности,  еще  одно  соображение  заставило  капитана
Сорви-голова поспешить на помощь своим врагам.
   Его  взгляд  случайно  упал  на  красивого  парня,  нога  которого   была
придавлена мертвым конем.
   В этом беспомощном "спортсмене" Сорви-голова узнал сержанта, исполнявшего
обязанности секретаря суда. Его  извлекли  из-под  коня,  и  Сорви-голова  с
удовлетворением отметил, что тот не ранен, а лишь слегка контужен.
   - Хотите получить свободу? - без дальних  оговорок  спросил  его  капитан
Молокососов.
   - Конечно, - стараясь соблюсти чувство собственного достоинства,  ответил
солдат, - если только это не сопряжено с условием, противным  моей  воинской
чести.
   - Я слишком уважаю себя и дело, за которое  сражаюсь,  чтобы  не  уважать
чести  обезоруженного  врага.  И  вот  чего   я   требую   от   вас   взамен
предоставленной вам свободы: вы должны лично вручить мои письма  каждому  из
членов военного суда, осудившего Давида Поттера.
   - Охотно, - ответил англичанин, не ожидавший, что так дешево отделается.
   - В таком случае, прошу вас сообщить мне их фамилии.
   - Извольте. Председатель - лорд  Ленокс,  герцог  Ричмондский,  полковник
гайлендеров Гордона. Судьи. Колвилл - майор третьего уланского полка,  Адамс
- капитан  четвертой  артиллерийской  батареи,  Руссел-капитан  второй  роты
седьмого драгунского полка  и  Харден  -  капитан  первой  роты  шотландских
стрелков.
   - Благодарю вас, - ответил Сорви-голова. Жан Грандье принадлежал к людям,
которые не любят терять времени даром. Тут же достав из кармана бумажник, он
извлек оттуда пять визитных карточек и быстро бисерным почерком  написал  на
каждой из них следующие строки:
   "Убитый вами ни в чем не повинный Давид Поттер приговорил вас к  смертной
казни. Я - исполнитель его мести. Где бы вы ни были, моя рука  всюду  сумеет
настигнуть вас. Вы были безжалостны, а буду таким же. И  вы  все  погибнете.
Сорви-голова".
   Надписав на обороте карточек адреса членов военного суда,  он  вручил  их
сержанту, сказав:
   - Дайте честное слово доставить их по назначению.
   - Клянусь честью! Ваши послания будут переданы мною их адресатам.
   - Отлично. Вы свободны!

   ГЛАВА 5

   Сражение.  -  Гайлендеры  Гордона  и  Молокососы.  -   Огонь!-Истребление
офицеров.-Герцог Ричмондский и его сын - Ожесточенная  борьба.  -  Последний
патрон. - Враги повержены! - Великодушие, - Волынщик. - Письмо. - Несчастная
мать. - Победа.

   Служба Молокососов - не синекура*. Из этих сорванцов выработался отборный
отряд, в  замечательных  достоинствах  которого  с  каждым  днем  все  более
убеждалось командование.
   С ними считались, как со взрослыми, им поручали опасные дела.
   Их капитан, недаром  получивший  свое  прозвище  Сорви-голова,  водил  их
иногда чуть ли не в пасть к самому дьяволу и  умел  найти  выход  из  любого
положения.
   Порой они несли тяжелые потери, но это ничуть не уменьшало их энтузиазма.
   Мы уже видели, в какой трагической обстановке происходила их  разведка  в
расположении войск английского генерала Джорджа Уайта*,  явно  готовившегося
перейти в наступление.
   Это  если  и  не  бесполезное,  то,  во  всяком  случае,  преждевременное
наступление началось на северо-востоке от  Ледисмита,  примерно  в  двадцати
трех километрах по направлению к Эландслаагте.

   Генерал Вильжуэн, основы-ваясь на подробном докладе Жана Грандье о  силах
англичан, принял совместно со своим правофланговым соседом, генералом  Жаном
Коком, все необходимые для отпора врагу меры.
   Буры заняли сильные позиции, удачный выбор которых говорил о том, что они
мастерски овладели военным искусством.  Позиции  состояли  из  цепи  пологих
холмов, защищенных траншеями и находящихся под  прикрытием  скал.  В  густой
траве была скрыта целая сеть заграждений из  колючей  проволоки,  о  которую
должен был разбиться боевой порыв наступающих. Там и сям в  разбросанных  на
некотором расстоянии друг от друга передовых окопчиках засели  стрелки.  Под
скалами, позади траншей, притаились бурские пушки, подле них - готовая к бою
орудийная прислуга.
   Поражала мертвая тишина,  нависшая  над  трансвааль-скими  линиями  с  их
невидимыми защитниками. Словно по мановению руки люди и кони в поразительном
порядке, без шума и суеты занимали приготовленные позиции и вдруг  исчезали,
будто таяли. Лишь изредка то там, то здесь блеснет вдалеке и тотчас исчезнет
бронзовый ствол маузера или покажется на секунду круп лошади, прижавшейся  к
скале.
   Чем не фантасмагория!
   Англичане же, наоборот, двигались  по  открытой  степи  и  согласно  всем
правилам современной тактики: артиллерия, кавалерия, пехота.
   У  них  замечательные  войска,  способные  выдержать   любое   испытание,
укомплектованные достаточным штатом опытных унтер-офицеров.
   Любая великая держава могла бы гордиться такими  солдатами.  Эти  молодцы
были совсем неповинны в том, что  их  послали  сражаться  за  несправедливое
дело, не по доброй воле бесстрашно  шли  они  проливать  свою  кровь,  чтобы
отнять у ни в чем не повинных людей их самое драгоценное благо-свободу.
   Главнокомандующий англичан спешил начать сражение. Не столько ради  того,
чтобы, разомкнув кольцо осады, обрести свободу движений, сколько потому, что
ему, лично ему до-зарезу  нужна  была  победа  Она  нужна  была  ему  именно
сегодня, и он был готов купить ее любой ценой.
   Дело в том, что в  Кейптауне  уже  высадился  новый  генералиссимус,  сэр
Редверс Буллер, а сэру Джорджу Уайту необходимо было  доказать  Англии,  что
гораздо проще было бы предоставить командование всеми  английскими  войсками
ему, Уайту.
   Такова истинная причина этого наступления, столь безумного,  что  бурские
генералы долго отказывались в него поверить.
   Из глубины долины донеслись  глухие  раскаты:  английские  пушки  открыли
огонь.
   Снаряды, начиненные лиддитом* , с пронзительным свистом рассекали  воздух
и,  упав  среди  холмов,  взрывались  градом  стальных  осколков  и  клубами
зеленоватого дыма.
   Четыре непрерывно гремевшие батареи и колонны  англичан,  формировавшиеся
на ходу, постепенно приближались к холмам.
   Пушки буров лениво отвечали на этот скорее шумный, чем  опасный  концерт.
Их артиллеристы заранее разметили прицельные  квадраты  и  теперь  терпеливо
выжидали, когда можно будет открыть огонь из всех орудий, чтобы разить врага
с близкого расстояния.
   Два пехотных полка, поддерживаемых двумя батальонами гайлендеров Гордона,
выстроившись по ротам в колонны, приблизились к позиции буров  и  решительно
бросились в атаку.
   Генерал  Вильжуэн,  находившийся  недалеко  от  Молокососов,  внимательно
следил за движением англичан.
   - Безумцы! - воскликнул кто-то из его свиты.
   - Храбрецы! -  поспешно  возразил  генерал,  отличный  судья  в  вопросах
доблести.
   Стрелки,  залегшие  в  передовых  окопчиках,  открыли   ответный   огонь.
Несколько англичан упало.
   Пушки неистовствовали; непрерывно шлепались и взрывались снаряды, зеленой
пеленой расстилался дым;  горнисты  трубили  атаку,  а  шотландские  волынки
наигрывали самые боевые свои мотивы...
   Плохо защищенная первая линия траншей была взята англичанами  без  особых
усилий.
   Шагавшие в авангарде гайлендеры Гордона, опьяненные этим  слишком  легким
успехом, который  они  приветствовали  бурным  "ура",  гимнастическим  шагом
бросились вперед, но, запутавшись в сети  проволочных  заграждений,  падали,
кувыркались и застревали  в  таких  комических  позах.  которые  при  других
обстоятельствах вызвали бы смех.
   Тогда своим невозмутимо спокойным голосом Вильжуэн скомандовал:
   - Огонь!
   И поднялась дьявольская пальба.  Привстав  немного,  Сорви-голова  метнул
взгляд на своих сорванцов и крикнул:
   - Внимание!.. Беречь патроны! Каждому выбрать  свою  жертву  и  тщательно
целиться.
   В то же мгновение по всей линии загрохотали пушки буров, открыв огонь  по
врагу с дистанции всего лишь в девятьсот метров. На застрявшую в проволочных
заграждениях английскую пехоту обрушился ураган снарядов.
   Пули поражали солдат одного за другим, ядра косили их целыми рядами.
   - Сомкнуть строй!..-командовали английские офи-церы, хладнокровие которых
ничуть не изменило им среди этой ужасной бойни.
   Унтер-офицеры специальными ножницами перерезали проволоку, громче  запели
горны, с новой силой загнусавили волынки, и волна окровавленных людей с  еще
большим ожесточением бросилась на приступ.
   Весь путь  англичан  был  усеян  телами  убитых  и  раненых;  звуки  труб
сливались с предсмертными воплями людей,  с  жалобным  ржанием  искалеченных
коней.
   Буры встретили  это  неистовое  наступление  с  непоколебимым  мужеством,
которое ничто не могло сломить.
   Но вот они покинули один за  другим  три  холма,  связанных  между  собой
системой защитных укреплений. Буры  выполнили  этот  маневр  в  изумительном
порядке, без малейшего признака смятения, не оставив врагу ни одного убитого
или раненого. Они  отошли  на  заранее  приготовленные  позиции.  Все  поле,
представлявшее  собою  подход  к  этим  позициям,  было  заранее   тщательно
размечено по карте на квадраты,  каждый  из  которых  находился  на  прицеле
бурских орудий.
   Таким образом, буры превратили эти позиции в неприступную крепость.
   Англичане не поняли, что отступление задумано умышленно, с целью заманить
их в засаду, о которую  неизбежно  должны  были  разбиться  их  стойкость  и
упорство. Они были убеждены, что столь желанная победа уже  в  их  руках,  и
продолжали наступать.
   Молокососы также заняли новую позицию.  Она  господствовала  над  широким
проходом, куда должны были ринуться наступавшие гайлендеры Гордона.
   Рядом с капитаном Сорви-голова залег его юный товарищ, Поль Поттер.
   Одна и та же мысль промелькнула у них, когда  они  следили  за  неистовым
натиском гайлендеров Гордона: "Полковник - герцог Ричмондский".
   Взгляды юнцов были прикованы к самой гуще битвы, где они надеялись  найти
герцога. Он чудился им в каждом офицере, по которому они тотчас же открывали
огонь.
   Но разве можно распознать человека в этой сумятице! В  конце  концов  оба
кончили тем, что стали стрелять во всех офицеров без разбора.
   -   Перебьем    всех    офицеров-гордонцев!    -    воскликнул    капитан
Молокососов.-Тогда-то уж герцог непременно окажется в числе убитых...
   - И мой  отец  будет  отомщен!  -  в  неистовом  восторге  подхватил  сын
расстрелянного бура.
   Вскоре все  войско  втянулось  в  драку,  мало  походившую  на  сражение.
Никакого руководства. Даже роты потеряли свое  боевое  единство  В  какой-то
мере его сохраняли лишь взводы. Большинство  бойцов,  опьяненных  убийством,
орудовали каждый на  свой  страх  и  риск.  Стреляли  в  упор,  схватывались
врукопашную. Даже раненые, катаясь в обнимку  по  земле,  давили,  душили  и
кусали друг друга.
   В течение какой-нибудь четверти часа буры потеряли двух генералов.
   Знаменитый начальник бурской артиллерии Жан Кок, пораженный двумя пулями,
в грудь и в бок, испустил предсмертный вздох,  воскликнув:  "Да  здравствует
свобода!"
   Вильжуэн, тоже раненный в грудь, упал со словами: "Бейтесь  до  последней
капли крови, ребята!"
   Утрата этих людей, столь жестокая для дела независимости  южноафриканских
республик, сопровождалась громом проклятий по адресу англичан.
   Последние, впрочем, и так уже дорого поплатились: почти  весь  офицерский
состав  англичан  был  истреблен.  На   земле   распростерлись   тела   трех
полковников,  пяти  майоров,  одиннадцати   капитанов   и   двадцати   шести
лейтенантов. Часть из них были убиты, другие ранены.
   Из четырнадцати офицеров второго батальона гордонцев уцелели только двое.
Один из них казался неуязвимым, несмотря на  то  что  выделялся  среди  всех
своим ростом и блестящим мундиром. Находясь все время в  пер-вых  рядах,  он
руководил атакой, сплачивал людей, вел их на приступ,  подбадривая  примером
собственного мужества.
   Этот офицер - герцог Ричмондский.
   Под ним пало уже три коня, он служит мишенью для пятисот стрелков, и  все
же он остается живым и невредимым, без единой царапины, под стальным  дождем
снарядов.
   Теперь он бился пешим, так как под рукой не осталось ни одного свободного
коня. Рядом  с  ним  дрался  горделивый  юноша,  вернее,  мальчик,  судя  по
внешности, принад-лежащий к  аристократии,  в  мундире  младшего  лейтенанта
Гордоновского  полка.  У  него  то  же,  что  и  у   полковника,   несколько
высокомерное мужество, то же презрение к смерти и, наконец, ярко бросающееся
в глаза внешнее сходство.
   Очевидно, это отец и сын.
   Время от времени, не прекращая ни на секунду выполнять свой долг солдата,
герцог бросает на сына взгляд, один из  тех  красноречивых,  хотя  и  беглых
взглядов, в которых можно прочесть и страх за его  жизнь  и  восхищение  его
мужеством.
   Сын уже не первый раз бросается вперед, чтобы прикрыть своим телом отца и
начальника.
   Но полковник неизменно отстраняет его жестом и кричит:
   - На место, Патрик! Вернись к своим людям! Воинский долг прежде всего!
   Младший лейтенант тоже невредим. И это также чудо, ибо пули словно  ножом
раскроили в нескольких местах его мундир.
   В левой руке у него револьвер, в правой - тяжелая  шотландская  сабля  со
стальной рукояткой.
   В  жаркой  схватке  боя  он  сталкивается  лицом  к  лицу   с   капитаном
Сорви-голова. Англичанин и француз, смерив один другого взглядом,  бросаются
друг  на  друга.  Маузер  без  штыка  -  единственное  оружие  француза.  Он
прицелился и на расстоянии четырех шагов спустил курок. Но в пылу боя  он  и
не заметил, что израсходовал все  патроны  своего  ружья,  не  оставив  даже
одного, на крайний случай. Курок щелкнул с сухим треском.
   Англичанин тоже выстрелил; это был его последний заряд. Он стрелял  почти
в упор и все-таки промахнулся.
   Капитан Молокососов схватил свой маузер за ствол и, замахнувшись им,  как
дубиной, обрушил бы смертельный удар на голову шотландца,  если  бы  тот  не
парировал его саблей. Стальное лезвие разлетелось в куски. Все же  шотландцу
удалось смягчить удар. Скользнув по его плечу, приклад  маузера  ударился  о
землю и разбился у самой казенной* части.
   Молодые люди, вскрикнув от бешенства, бросили обломки оружия и схватились
врукопашную. Их силы равны, равно и  ожесточение.  Они  падают,  вскакивают,
снова падают на землю, катаются по ней, крепко обхватив и стараясь  задушить
друг друга.
   Вдруг Сорви-голова заметил на земле обломок только что разбитой им сабли.
Рискуя искалечить руку, Жан схватил его и, замахнувшись  им,  как  кинжалом,
крикнул:
   - Сдавайтесь!
   - Нет! - зарычал офицер, бешено отбиваясь. Жан ударил его острием  клинка
и снова крикнул:
   - Сдавайтесь!.. Да сдавайтесь же, гром и молния!
   - Ни за что!-истекая кровью, отвечал шотландец.
   Видя, что сын упал, полковник  поспешил  к  нему  на  помощь  с  поднятой
саблей. Казалось, сейчас он рассечет голову капитана Молокососов, который  в
исступлении,  ни-чего  не  замечая,  все  наносил   и   наносил   противнику
ожесточенные удары.
   Но юный Поль Поттер спас своего друга.
   Этот  изумительно   хладнокровный   подросток   в   течение   всего   боя
предусмотрительно и спокойно пополнял патронами магазин своего  маузера.  Он
узнал полковника и, взревев от радости, прицелился и выстрелил.
   Однако  в  тот  самый  миг,  когда  Поль  спустил  курок,  волынщик,   не
перестававший наигрывать боевой марш гайлендеров Гордона,  бросился  вперед,
чтобы заслонить собой своего начальника.
   Это был красивый семнадцатилетний малый с румяным лицом,  почти  мальчик,
как и большинство участников этой страшной драмы. Пуля, пронзив его  навылет
немного выше сердца, угодила полковнику прямо в грудь.
   Несчастный волынщик уронил свой инструмент и, зажав  рукой  рану,  хрипло
простонал:
   - О, мама... бедная моя мама! Я умираю... Я знал, что это случится...
   В то  же  мгновение  герцог  Ричмондский  зашатался  и  взмахнув  руками,
опрокинулся навзничь.
   - Прощай, Патрик!.. Прощай, мой любимый!..- с усилием вымолвил он.
   Еле дышавший Патрик сквозь красный туман в залитых кровью глазах  увидел,
как упал его отец. Отчаянным  усилием  он  вырвался  из  рук  Жана  Грандье,
приподнялся на одно колено и тут заметил  юного  Поля,  ружье  которого  еще
дымилось.
   Голосом, прерывающимся от рыданий, он воскликнул:
   - Да будь ты проклят, убийца моего отца!
   - Он убил моего! - ожесточенно  возразил  юный  бур.  Но  Патрик  уже  не
слышал; кровавая пелена все гуще застилала его взор, прерывалось дыхание,  и
он упал без чувств к ногам капитана Молокососов.
   Ярость Жана Грандье мгновенно угасла. Побежденный противник был для  него
всего  лишь  страждущим  человеком,  душевные  и  физические  раны  которого
священны. Сорви-голова тотчас же кликнул санитаров.
   Они прибежали и, оказав первую помощь раненому, уложили его на носилки.
   Снова послышались жалобные стоны умирающего волынщика. Слабеющим  голосом
он звал свою мать; похолодевшими уже руками он  достал  из  кармана  еще  не
запечатанное письмо и, протянув его Полю, пробормотал:
   - Моей бедной маме... отправьте... умоляю вас...
   - Клянусь! - ответил юный бур, в глазах которого блеснули слезы.
   - Благодарю ...  -  прошептал  умирающий.  Кровь  двумя  алыми  струйками
брызнула из его пронзенной груди, на губах показалась пурпурная пена,  глаза
остекленели, и все тело содрогнулось в предсмертной конвульсии.
   - Письмо... мама... - в последний раз пробормотал он коснеющим языком.
   И, сжав кулаки, вытянулся и умер.
   На  этом  участке  борьба  окончилась  поражением   шотландцев.   Остатки
гордонцев стали поспешно отступать.
   Буры, гуманность которых, проявленная во время этой войны,  завоевала  им
всеобщую симпатию,  поспешили  оказать  помощь  раненым.  Сорви-голова  влил
Патрику в рот несколько капель спирта. Шотландец  вздрогнул,  открыл  глаза,
узнал своего противника и, прочитав у него в глазах бесконечное сострадание,
схватил его за руку и тихим, как дыхание, голосом произнес:
   - Что с отцом?
   - Пойду узнать... Сейчас вернусь.
   Сорви-голова побежал к месту сражения и,  найдя  полковника  среди  груды
тел, заметил, что тот еще  дышит.  Он  поручил  его  санитарам,  а  сам  уже
собирался вернуться к Патрику, чтобы  сообщить  ему,  что  отец  его  жив  и
надежда на его выздоровление еще не потеряна, когда  раздавшееся  поблизости
рыдание заставило его оглянуться. Он увидел Поля, который, стоя  на  коленях
возле тела волынщика, читал посмертное письмо шотландца к матери.
   - На, прочти,- сказал Поль, увидев Жана Грандье.- Как это ужасно!..
   И Сорви-голова, взяв из его рук письмо, прерывающимся от волнения голосом
прочитал:
   "Под Ледисмитом, 23 ноября 1899 г.
   Милая мамочка, сегодня не ваша очередь, сегодня я должен бы писать  отцу.
Но я не могу не писать вам, потому что какое-то  предчувствие  говорит  мне,
что это последнее мое письмо. Не понимаю, что со мной происходит; я здоров и
чувствую себя превосходно. Но прошлой ночью  я  видел  страшный  сон...  Мне
кажется, что завтра буду убит. Так тяжело на душе, и сердце  ноет...  Только
что я выходил из палатки - стоит чудная ночь. Я глядел на синее ясное  небо,
на яркую звезду над моей головой и подумал,  милая  мама,  что  она  смотрит
сейчас и на вас, и мне захотелось тоже взглянуть на вас...
   Если бы вы только знали, что здесь творится!.. На днях возле меня в окопе
упал один солдат моей роты. Он не умер сразу; осколок снаряда  попал  ему  в
живот. О, как страшно было  смотреть  на  него!..  Он  рыдал,  умоляя  врача
прикончить его, чтобы избавить от  страданий,  и  даже  сам  доктор  не  мог
удержаться, чтобы не сказать: "Воистину проклятая штука война!"
   И знаете, дорогая мама, мне очень не хотелось бы умереть такой смертью. Я
думаю, вам было бы очень больно, если бы вы  узнали  об  этом.  Я  хотел  бы
умереть побыстрее, чтобы не слишком долго страдать.
   Но будьте покойны: что бы ни случилось, я честно  исполню  свой  долг  до
конца. И хотя мне очень жаль покинуть вас, я все же счастлив, что отдал свою
жизнь за нашу королеву и Великобританию.
   Прощайте же, милая мама, крепко вас целую.
   Джемми".
   - И это я убил его! - дрожащим от слез голосом сказал  юный  бур.  -  Как
ужасно! Сердце разрывается... И все-таки где-то в глубине души  я  чувствую,
что только исполнял свой долг.
   - Верно, Поль, и ты выполнил его с честью, - ответил Сорви-голова, указав
рукою на отступавшие по всей линии английские войска.

   Королевская армия разбита. Ее потери - две тысячи  человек  и  двенадцать
пушек. Бессовестные политиканы, рыцари  разбоя  и  наживы,  развязавшие  эту
войну, могут быть довольны!
   Грохот сражения сменился мертвой тишиной. Англичане, потерпевшие еще одно
поражение,  в  беспорядке  отступили  в  Ледисмит.  Буры  укрылись  в  своих
неприступных укреплениях,  с  замечательным  искусством  возведенных  вокруг
Ледисмита. Это был своего рода укрепленный  лагерь,  охраняемый  выдвинутыми
вперед "патрулями".
   В  лагере  закипела  мирная  жизнь.  На  скорую  руку  исправляли  всякие
повреждения, чистили орудия, перевязывали раненых коней, чинили  разорванную
одежду, подлечивали раны. С  невозмутимым  спокойствием  люди  готовились  к
новой битве.
   Под защитой  холма,  прикрывающего  их  от  снарядов,  вытянулись  четыре
большие палатки, над которыми развевался белый флаг с изображением  красного
креста.
   Это бурский походный госпиталь.
   В каждой палатке до сотни раненых - буров и  англичан,  причем  последних
вдвое больше. Все они  лежат  кто  на  маленьких  походных  койках,  кто  на
носилках, а кто и прямо на земле. Примиренные одинаковыми страданиями,  буры
и англичане относятся теперь друг к другу без всякой вражды.
   Все раненые перемешаны здесь по-братски: рядом с бородатыми, заросшими до
самых глаз бурами королевские стрелки  атлетического  сложения,  краснощекие
юноши и рослые шотландские горцы,  отказавшиеся  сменить  свой  национальный
костюм* на  форму  хаки.  Бледные,  исхудавшие,  потеряв  много  крови,  они
мужественно  подавляют  стоны,  боясь,  очевидно,  уронить   жалобами   свое
национальное достоинство.

   ГЛАВА 6

   Бурский походный госпиталь - "Современные ранения".  -  Доктор  Тромп.  -
"Гуманная пуля". - Об одном оригинале. --На войне идут умирать всегда одни и
те же.  -  Чудесные  исцеления.  -  Последствия  ранений  осколками  -  Душа
англичанина - Непризнанные герои - Ночной выстрел.

   И среди всех этих страдальцев бесшумно сновали скромные  ловкие  женщины,
исполненные сочувствия к несчастным и желания помочь им. Они разносили чашки
с укрепляющим бульоном, сосуды с разведенной карболовой кислотой, компрессы.
   Это жены, матери и сестры бойцов, покинувшие фермы, чтобы идти  вместе  с
близкими им людьми на войну. С одинаковым самоотвержением ухаживали  они  не
только за своими, но и за теми, кто угрожал их жизни и свободе.
   Ждали  доктора.  В  одну  из  палаток  вихрем  влетел   Жан   Грандье   в
сопровождении своего неразлучного друга Фанфана.  Хотя  юный  парижанин  еще
прихрамывал и волочил ногу, он был счастлив, что не числился уже больным.  А
в ожидании того дня, когда, оправившись оконча-тельно, он смог бы  вернуться
к своей суровой службе разведчика, Фанфан взялся за работу санитара полевого
госпиталя.
   Взгляд капитана Молокососов тотчас же устремился к двум койкам,  стоявшим
рядом в центре палатки. На одной из них лежал герцог Ричмондский, на  другой
- его сын.
   Герцог, казалось,  умирал.  Из  его  груди  вырывалось  тяжелое  дыхание;
бледный, как полотно, он сжимал руку с отчаянием глядевшего на него сына.
   Сорви-голова,  быстро  подойдя  к  ним,  снял  шапку  и  сказал  молодому
человеку:
   - Простите, я запоздал. Я прямо с дежурства. Как себя чувствуете?
   - Неплохо... Вернее, лучше... Благодарю. Но мой бедный отец... Взгляните!
   - Доктор сейчас придет. Он обещал  мне  заняться  вашим  отцом  в  первую
очередь. Я уверен, он извлечет пулю.
   - Благодарю вас за участие! Вы благородный и честный противник. От  всего
сердца благодарю вас! - сказал молодой шотландец.
   - Ба! Есть о чем говорить! На моем месте вы, наверное, поступили  бы  так
же.
   - Судя по вашему произношению, вы - француз?
   - Угадали.
   - В таком случае, мне особенно дорого  ваше  дружеское  расположение.  Вы
даже не представляете себе, как мы с отцом любим французов! Однажды вся наша
семья:  отец,  сестра  и  я,  очутились  в  страшном,  прямо-таки  отчаянном
положении. И французы вырвали нас буквально из объятий смерти.  -  А  вот  и
доктор! - воскликнул Сорви-голова,  тронутый  доверием,  оказанным  ему  его
вчерашним противником.
   Они оглянулись  на  вошедшего.  Это  был  человек  лет  сорока,  высокий,
сильный, ловкий в движениях, с чуть обозначившейся лысиной, со  спокойным  и
решительным взглядом; плотно сжатые губы его оттенялись белокурыми усами. За
спиной у него висел карабин, а на поясном ремне -  туго  набитый  патронташ.
Всем своим видом он походил скорее на партизанского главаря, чем  на  врача.
Ни галунов, ни нашивок, ни каких бы то ни было других знаков отличия.
   Голландец из Дортрехта*,  ученый-энциклопедист  и  замечательный  хирург,
доктор Тромп после первых же выстрелов в Южной  Африке  прибыл  в  Оранжевую
республику и вступил добровольцем в армию буров. Он мужественно  сражался  в
ее рядах вместе со своими  собратьями-  бурами,  а  в  случае  необходимости
превращался во врача. Добрый, человеколюбивый, самоотверженный,  он  страдал
только одним недостатком - был неисправимым болтуном. Впрочем, недостаток ли
это? Он, действительно, по каждому  поводу  мог  разразиться  целым  потоком
слов, но мысли его были настолько интересны, что все его охотно слушали.
   Доктор достал  из  подвешенного  под  патронташем  холщового  мешка  свои
медицинские инструменты, быстро разложил их на походном столике и  сразу  же
потерял свой воинственный вид. Со всех сторон к нему  неслись  теплые  слова
привета; вокруг него хлопотали санитарки. Одна принесла ему воды, в  которую
он погрузил губку,  другая  зажгла  большую  спиртовку.  Добродушный  доктор
улыбался направо и налево, благодарил, отвечал на приветствия,  мыл  руки  и
приговаривал:
   - Раствор сулемы! Превосходное  антисептическое  средство!..  Я  к  вашим
услугам, Сорви-голова... Так. Отлично. Теперь оботрем губкой лицо.
   Прокалив затем на спиртовке свои инструменты, он направился к полковнику.
   Раненые, лежавшие поближе, заворчали.
   -  Терпение,  друзья!  Позвольте  мне  прежде  сделать   операцию   этому
джентльмену. Кажется, он при смерти...
   У превосходного  врача  была  своеобразная  манера  преподносить  больным
горькие истины.
   С помощью Жана Грандье и Фанфана он усадил раненого  на  кровати,  поднял
его рубашку и, обнажив торс, воскликнул:
   - Великолепная рана, милорд! Можно подумать, что  я  сам  нанес  ее  вам,
чтобы мне легче было ее залечить. Нет, вы только  взгляните!  Третье  правое
ребро точно резцом проточено. Ни перелома, ни осколка! Одно только маленькое
отверстие диаметром в пулю. Затем пуля  прошла  по  прямой  через  легкое  и
должна была выйти с другой стороны. Нет?.. Куда  же  она,  в  таком  случае,
девалась? Странная история... Ба! Да она застряла в середи-не лопатки Сейчас
я извлеку ее... Потерпите, милорд. Это не больнее, чем когда  вырывают  зуб.
Раз... два... Готово!

   Глухой хрип вырвался из уст раненого; конвульсивным движением он до  боли
сжал руку сына.
   Из раны брызнула сильная  струя  крови,  и  одновременно  раздался  тихий
свистящий вздох.
   -  Чудесно,  -  продолжал  хирург,  -  легкое   освободилось...   Дышите,
полковник, не стесняйтесь!
   Офицер глубоко вздохнул,  в  его  глазах  появилась  жизнь,  щеки  слегка
порозовели.
   - Ну как, легче теперь, а?
   - О да! Гораздо легче.
   - Я так и знал!.. Ну, что вы теперь скажете,  Сорвиголова?  А?  Терпение!
Немного терпения, ребята...
   Он  говорил  без   умолку   то   по-английски,   то   по-голландски,   то
по-французски, но делал  при  этом  все  же  гораздо  больше,  чем  говорил.
Обратившись к шотландцу, он произнес:
   -  Через  три  недели  вы  будете  на  ногах,  милорд.  Видите  ли,   эта
маузеровская  пуля  -  прелестный  снарядец  и  притом  же  чистенький,  как
голландская кухарка. Благодаря своей  огромной  скорости  -  шестьсот  сорок
метров в секунду! - он, как иголка, проходит через живую ткань, не  разрывая
ее. Ничего общего с этим дурацким осколочным снарядом, который  все  рвет  и
ломает на своем пути. Нет, решительно, маузеровская  пуля  очень  деликатная
штука... словом, a gentlemanly bullet*.
   И неумолчный говорун, ни на секунду не прерывая потока  слов,  вставил  в
отверстия, пробуравленные пулей при  ее  входе  и  выходе,  большие  тампоны
гигроскопической ваты, пропитанной раствором сулемы, затем  наложил  на  них
обеззараживающие компрессы и закончил очередную перевязку словами:
   - Вот и все! Диета? Супы, молоко, сырые  яйца,  немного  сода-виски...  А
через восемь дней - ростбиф, сколько душа запросит. Благодаря вашей  крепкой
конституции у вас даже не повысится температура.
   И, не дожидаясь благодарности,  этот  чудак  крикнул:  "Следующий!"  -  и
перешел к другому больному.
   - А вы, Сорви-голова и Фанфан, за  мной!  Молодой  лейтенант,  изумленный
этим потоком слов, но еще более восхищенный счастливым исходом  дела,  нежно
обнял отца. А доктор и его случайные помощники продолжали обход.
   На каждом шагу им приходилось сталкиваться с необычайно тяжелыми  на  вид
ранениями.  Современная  баллистика*  словно   глумилась   над   современной
хирургией.
   Четыре дня назад один ирландский солдат во время стычки на аванпостах был
поражен пулей, попавшей ему в самое темя. Пуля пронзила мозг, нёбо,  язык  и
вышла через щеку. Положение раненого считалось безнадежным.
   В той же стычке другой ирландец был ранен в левую  сторону  головы.  Пуля
прошла через мозг и также вышла с противоположной стороны*.
   - Ну, что вы на это скажете,  молодые  люди?  -  с  гордостью  воскликнул
доктор. - В былые  времена,  при  старинном  оружии,  головы  этих  молодцов
разлетелись бы, как тыквы. А деликатная, гуманная маузеровская пулька сумела
нежно проскочить сквозь кости и мозговую ткань, причинив моим раненым только
одну неприятность: временно лишив их способности нести боевую службу.
   - Сногсшибательно! - воскликнул Фанфан, не веря своим ушам.
   - Изумительно, - согласился Сорви-голова.
   - Через две недели они будут здоровы,  как  мы  с  вами!  -  торжествовал
доктор.
   - И даже без осложнений? - спросил Сорви-голова,
   - Даже без мигрени! - ответил доктор. - Я, впрочем, опасаюсь, как бы один
из них не стал страдать страбизмом.
   - То-есть, попросту говоря, не окосел?
   - Да, да, вот именно - не окосел. Именно так.
   - Но какой же тогда смысл воевать, если  мертвые  воскресают,  а  убитые,
восстав, получают возможность биться с новой силой? - изумился Жан.
   - Напротив, раз уж наша идиотская  и  звериная  цивилизация  не  в  силах
избавиться от такого бича, как война, надо, по  крайней  мере,  сделать  это
бедствие как можно менее убийственным. В чем, в конце концов, цель войны? На
мой взгляд - в том, чтобы  вывести  из  строя  возможно  большее  количество
воюющих, а не в том, чтобы уничтожить их. Значит, вовсе не  надо  уничтожить
всё и всех, чтобы одержать победу. Достаточно помешать в течение  некоторого
времени противнику драться, остановить его наступление, уменьшив  количество
его солдат. Таким образом, приобрело бы реальность фантастическое  изречение
одного ворчуна-генерала: "На войну идут умирать всегда одни и те же>.
   - А вот еще более удивительный  случай!  -  воскликнул  хирург,  исследуя
одного шотландского солдата.
   - Да разве он ранен, доктор? - удивился Жан.
   Солдат спокойно потягивал свою трубку и, казалось, чувствовал себя совсем
неплохо. На его шее зияла рана, нанесенная "гуманной" пулей.
   Пуля вошла чуть повыше  левой  ключицы  в  то  время,  когда  гордонец  в
ожидании атаки, лежал, прижавшись к земле.
   Доктор принялся искать "выходное" отверстие и нашел  его  немного  повыше
правого бедра, в двух сантиметрах от подвздошной кости.
   - Смотрите-ка! - восхищенно воскликнул он. -  Пуля  пробила  себе  дорогу
через легкие, брюшину, кишки, через таз и, наконец, через подвздошную кость.
Таким образом, этот бравый горец прошит ею сверху донизу, сзади  и  спереди.
Тут уж нам и вовсе нечего делать...
   - Значит, он обречен? - печально спросил Сорвиголова.
   - Напротив! Встанет на ноги без малейшего  хирургического  вмешательства,
которое только повредило бы ему Постельный режим. Диета: супы,  сырые  яйца,
сода-виски и, разумеется, трубка, раз уж он такой курильщик.  Продолжайте  в
том же духе, мой мальчик, и поправляйтесь Следующий!
   У этого поражена была печень.
   - Тут нам  тоже  нечего  делать.  Иначе  говоря,  вмешательство  излишне.
Постельный режим, антисептика и поначалу легкая  пища...  Рана  в  пояснице?
Такое  же  лечение.  Ранение  желудка?  И  в  этом  случае  ничего   другого
рекомендовать не могу.
   И при этом доктор каждый раз неизменно добавлял;
   - Отлично. Все идет как по маслу. Быстрое и верное излечение.
   Но вот он подошел к группе буров, лежавших на матрацах прямо на земле:
   - Черт возьми, вот это мне уже не нравится!
   Их было  пятеро.  Изуродованные,  окровавленные,  искалеченные,  они  без
малейшего стона переносили ужасные страдания.
   Это были жертвы крупнокалиберного английского снаряда,  который  попал  в
кучку  солдат  и,  разорвавшись,  убил  наповал  десять   человек.   Эти   -
единственные, оставшиеся в живых. Но, боже, в каком они состоянии!
   Растерзанные мышцы, раздробленные кости, разорванные  сосуды  -  страшное
месиво из мяса, обломков костей, тряпья и  сгустков  запекшейся  крови.  Вид
этих несчастных был так  страшен,  что  у  Фанфана  и  Сорви-головы  сжалось
сердце.
   Даже  доктор  утратил  свой  дар  красноречия  и   умолк:   несмотря   на
профессиональную выдержку, он был не в силах скрыть волнение.
   Один, лишь с помощью Фанфана и  Жана  Грандье,  исполненных  усердия,  но
близких к обмороку от жалости и страха, доктор приступил к своей работе.
   Что за ужасная работа! Он ампутировал конечности, резал живое тело, рылся
в нем в поисках  осколков  или  разорванной  артерии,  накладывал  швы.  Ему
приходилось теперь иметь дело с огромными повреждениями, трудность излечения
которых  увеличивалась  неизбежными  осложнениями.  Прибавьте  к  этому  два
потрясения: шок, причиненный ранением, и шок, вызванный самой операцией. Они
ослабляют  больного  и  уменьшают  силу   сопротивления   организма,   этого
могущественнейшего помощника хирургии.  А  тут  еще  сильная  потеря  крови,
вконец истощающая раненого.
   Как долго тянулись и как мучительны были  эти  операции,  производившиеся
без наркоза!  Но  бесстрашные  буры  со  свойственным  им  мужеством  стойко
переносили все страдания.
   Закончив тяжелые операции, доктор Тромп направился к младшему лейтенанту,
терпеливо ожидавшему  своей  очереди.  Его  левая  ключица  была  надломлена
ударом; который нанес ему Сорви-голова  прикладом  маузера;  не  действовала
рука; грудь была исполосована глубокими ранами, нанесенными обломком  сабли,
превратившимся в руках капитана Молокососов в опасное оружие.
   Доктор тщательно промыл раны обеззараживающим раствором и  наложил  тугую
повязку,  чтобы  воспрепятствовать  проникновению   в   них   болезнетворных
микробов. Затем, покончив  наконец  с  печальными  обязанностями  врача,  он
вскинул на плечи свой карабин, нацепил на поясной  ремень  патронташ  и  уже
готов был вновь наносить с помощью маленькой "гуманной пули" человеколюбивые
раны, которыми он так восхищался, исцеляя их.
   Сорви-голова и  младший  лейтенант  гайлендеров  сразу  же  почувствовали
взаимную симпатию, несмотря на то что во  время  первого  своего  знакомства
они, мягко выражаясь, так неучтиво обошлись друг с другом.
   Оба молодые, почти мальчики, в высшей степени храбрые и прямые, они  были
решительными противниками во время битвы. Но их  благородным  натурам  чужда
была и ненависть оскорбленного самолюбия  и  низкая  злоба  расовой  вражды.
Отвага одного возбудила в  другом  лишь  чувсгво  уважения.  Теперь  уже  не
существовало  ни  англичанина,   ни   француза-бура,   ни   победителя,   ни
побежденного, а были двое отважных юношей, ставших друзьями.
   Прошло около недели.
   Ежедневно в свободное от службы время Сорви-голова  часами  просиживал  у
изголовья раненого, который встречал  его  неизменной  улыбкой  и  дружеским
рукопожатием.
   Патрику  становилось  лучше,  точно  так  же  как  и   его   отцу,   хотя
выздоровление последнего шло гораздо медленнее, чем предсказывал слишком  уж
оптимистически настроенный доктор.
   Сорви-голова приносил им новости, стараясь  чем  только  можно  облегчить
участь пленников. В дружеской беседе незаметно шло время. Патрик рассказывал
о своих приключениях в Индии, Жан - о том, что пережил  в  стране  "Ледяного
ада". Все это - к  немалому  возмущению  Поля  Поттера,  непосредственная  и
простая натура которого никак не могла  примириться  с  этой  дружбой  между
вчерашними смертельными врагами.
   Ненависть к завоевателям пылала в душе юного бура с той же силой, как и в
первый день их вторжения. Это чувство патриота обострялось еще ненавистью  к
убийце его отца Ничто не могло ни смягчить, ни тронуть его.  Затаив  в  душе
мщение, он шел к намеченной цели, не сворачивая, и сожалел лишь о  том,  что
пуля, уложившая волынщика, не покончила также и с полковником.
   Неудивительно поэтому, что  в  его  отношениях  с  на-чальником  появился
заметный холодок. А в душе его зрел мрачный план мести герцогу Ричмондскому.
   Офицеры-шотландцы, в свою очередь, не могли понять как это  Жан  Грандье,
образованный и богатый  человек,  мог  до  такой  степени  увлечься  борьбой
каких-то мужиков южноафриканских республик за свою независимость
   Однажды Патрик, желая объясниться,  со  своей  обычной  прямотой  спросил
Жана:
   - Вы ненавидите Англию?
   - Нисколько. Англия - великая страна, и я восхищаюсь ею.  Но  теперь  она
ведет несправедливую войну, и потому я сражаюсь против нее.
   - Но это наше внутреннее дело: мы подавляем бунт в своей стране.
   - Отнюдь нет. Буры  не  являются  подданными  Англии,  следовательно,  их
нельзя рассматривать как мятежников.
   -  Не  будем  играть  словами,  -  возразил  Патрик.  -   Южноафриканские
республики находятся в самом центре сферы английского влияния, и мы считаем,
что они составляют неотъемлемую часть королевских владений.
   - Но, черт возьми, тут я не согласен с вами!
   - Напрасно! Они наши на том же основании, что и Бечуаналенд*, и  Родезия*
, и Капская* земля, и  Англо-Египетский  Судан*,  и  другие  аннексированные
империей территории. И разве буры не такие же дикари? Это  тупые  крестьяне,
безграмотные в своей массе, отказавшиеся от  благ  современной  цивилизации,
нравственно и физически нечистоплотные люди, закосневшие в своих примитивных
способах  производства...  Да,  да,  повторяю  -  дикари,   вернее,   белые,
вернувшиеся к первобытному состоянию.  Мы,  англичане,  ставим  их  не  выше
краснокожих, или арабов, или каких-нибудь кочевников Центральной Азии...
   При этих словах Сорви-голова вспыхнул, потом побледнел и  готов  уже  был
взорваться  и  выложить  собеседнику  начистоту  свое   возмущение,   однако
сдержался и, решив юмористически парировать этот выпад, ответил  добродушным
тоном:
   - Но, милейший, эти дикари  пользуются  электричеством,  строят  железные
дороги, у них есть  типографии,  они  производят  современное  вооружение...
Забавные дикари, не правда ли? Думаю, что  они  неплохо  выглядели  бы  и  в
Европе, хотя бы, например, в вашей Ирландии! А?.. Что же касается главы этих
"дикарей"-президента Крюгера,  то  князь  Бисмарк  ставил  его  куда  повыше
биржевых спекулянтов, этих вождей европейских сиуксов*. А Бисмарк разбирался
в людях!
   - О, Крюгер! Бесхвостая макака!.. Шут, еще более смешной и  нелепый,  чем
его изображают карикатуристы.
   - А буры находят, что он самый прекрасный человек обеих республик, как  и
вы, вероятно, видите в своей  королеве  Виктории  самую  прекрасную  женщину
Соединенного королевства. Охотно присоединяюсь к обоим суждениям: старый бур
и старая английская леди прекрасны, как полубоги, но каждый в своем роде.
   Этот меткий ответный удар так точно попал в цель, что ни отец, ни сын  не
нашли слов для возражения.
   После неловкого молчания полковник обрел наконец дар речи.
   - Все это только слова, мой юный друг, - задумчиво произнес  он,  -  одни
слова. Война - страшная вещь, и тот, кто начинает ее, должен быть  неумолим.
Мой сын прав: буры - бунтовщики и дикари, и  мы  должны  уничтожать  их  как
бунтовщиков и дикарей. Мы пришли сюда не для того, чтобы сентиментальничать.
Мы сражаемся здесь за самое существование Британской  империи,  и  последнее
слово в этой войне скажем мы, хотя бы ради этого  нам  пришлось  принести  в
жертву двести тысяч человеческих жизней и потратить двести миллионов  фунтов
стерлингов.
   Сорви-голова вторично был вынужден подавить свое негодование.
   Он как бы воочию увидел пропасть, которая отделяла  его  от  джентльмена,
только что обнажившего перед ним  всю  свою  высокомерную,  эгоистическую  и
жестокую душу английского аристократа. Жан вдруг почувствовал такой  приступ
возмущения, что голос его задрожал:
   - Не говорите так, милорд! Посмотрите, как добры и  человечны  к  пленным
эти патриоты, которых вы хотите уничтожить. Они усердно  ухаживают  даже  за
вами, несмотря на то что вы так безжалостно  поступили  с  фермером  Давидом
Поттером.
   - Это был мой долг председателя военного суда, который я готов  исполнить
снова хоть завтра.
   - Вы снова приказали бы убить, почти  без  суда  и  следствия,  патриота,
лишить семью супруга и отца только потому,  что  он  защищал  свою  жизнь  и
свободу?
   - Без колебания! В полном соответствии с волей  ее  величества  королевы,
желающей  завоевать  и  окончательно  присоединить  к  своим  владениям  обе
республики.
   Сорви-голова вскочил, готовый на решительный отпор. Его остановил  чей-то
крик, раздавшийся извне:
   - Ты никого больше не убьешь, английский пес!
   Угроза была произнесена дрожащим от ярости голосом. Капитану  разведчиков
показался знакомым этот юношеский голос.
   Очевидно, кто-то подслушивал  их  разговор,  стоя  за  тонкой  полотняной
стеной палатки.
   Сорви-голова поспешно вышел, не сказав ни слова, отчасти для того,  чтобы
узнать, кто  кричал,  но  больше  с  целью  прервать  этот  возмущавший  его
разговор. - Не сердитесь же! - крикнул ему вдогонку Патрик. - Все это ничуть
не относится к вам. Лично вас мы глубоко уважаем. А  угрозы  мы  не  боимся.
Каждый бур в этом лагере отлично знает, как жестоко поплатятся  за  убийство
герцога Ричмондского буры, находящиеся у нас в плену.
   Но до капитана Сорви-голова не дошел смысл этих слов.
   В ушах у него шумело, лицо пылало от  негодования  Машинально  он  обошел
вокруг большой прямоугольной палатки,  в  которой  помещался  госпиталь,  но
никого не встретил.
   Незнакомец, подслушивавший разговор, исчез. Тем не  менее  наблюдательный
Сорви-голова увидел резко выделявшееся  на  белизне  полотна  черное  пятно,
словно нанесенное углем.
   Возможно, это было старое, не замеченное раньше пятно. Да  и  теперь  оно
бросилось ему в глаза только потому, что, как  показалось  Жану,  пятно  это
находилось у того места палатки, где стояли кровати полковника шотландцев  и
его сына. Впрочем, Жан не придал никакого значения  этому  открытию,  весьма
существенному для герцога, которого Жану не суждено было больше увидеть.
   Вечером того же дня Сорви-голова  ушел  на  ночное  дежурство  с  десятью
Молокососами. С ними должен был идти и Поль Поттер. Однако юный бур,  всегда
добросовестно исполнявший свои воинские обязанности, почему-то не явился  на
перекличку. Это случилось с ним впервые.
   Было около десяти часов  вечера.  Над  обоими  лагерями  нависла  тишина.
Сквозь дымчатые облака струился мягкий свет луны.
   Вдруг  из  ложбины,   прикрывавшей   госпиталь,   выскользнула   какая-то
безмолвная тень и  быстрым,  решительным  шагом  направилась  к  палатке,  в
которой спали полковник и его сын.
   Человек шел босиком, вероятно, для того, чтобы не шуметь, и с  ружьем  на
перевязи. Подойдя к палатке, он оглянулся и, убедившись, что никто не следит
за ним, остановился у  черного  пятна,  несколько  часов  назад  замеченного
капитаном Сорви-голова.
   Он достал из кармана нож и с бесконечными предосторожностями,  не  спеша,
нитку за ниткой стал разрезать толстую  ткань  палатки.  Когда  образовалось
отверстие, достаточное, чтобы просунуть сквозь него руку, он заглянул внутрь
палатки, освещенной тусклым светом ночников.  Как  раз  против  него  стояла
кровать, покрытая той клетчатой материей, из которой делается военная  форма
шотландцев.
   Легкая дрожь пробежала по телу полуночника, когда он  узнал  мужественное
лицо крепко спавшего полковника.
   Обнаженная голова шотландца находилась всего в  тридцати  сантиметрах  от
полотна.
   Без малейшего колебания незнакомец  просунул  в  отверстие  ствол  своего
ружья, приставил его к голове пол-ковника и твердой рукой спустил курок.
   Грянул выстрел, удушливый пороховой дым поплыл по палатке.
   Поднялась невообразимая суматоха, и  сестры  милосердия,  прибежавшие  на
крики испуганных больных, увидели младшего лейтенанта гордонцев  бьющимся  в
жестокой истерике у тела своего отца, распростертого на кровати  с  пробитой
головой...



 

<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9]

Страница:  [2]