Глава 5

   Нижнее течение Лефу

   Ночевка около деревни Ляличи. - Море травы. -  Осенний  перелет  птиц.  -
Стрельба Дерсу. - Село Халкидон. - Живая вода  и  живой  огонь.  -  Пернатое
население болот. - Теневой сегмент земли. - Тяжелое состояние после  сна.  -
Перемена погоды


   На другое утро я взял с собой Олентьева и стрелка Марченко,  а  остальных
отправил в село Черниговку с приказанием дожидаться там  моего  возвращения.
При содействии старосты нам очень скоро удалось заполучить довольно  сносную
плоскодонку. За нее мы отдали  двенадцать  рублей  деньгами  и  две  бутылки
водки.  Весь  день  был  употреблен  на  оборудование   лодки.   Дерсу   сам
приспособлял весла, устраивал из  колышков  уключины,  налаживал  сиденья  и
готовил шесты. Я любовался, как работа у него в руках спорилась и кипела. Он
никогда не суетился, все действия его были обдуманы, последовательны, и ни в
чем не было проволочек. Видно было, что  он  в  жизни  прошел  такую  школу,
которая приучила его  быть  энергичным,  деятельным  и  не  тратить  времени
понапрасну. Случайно в одной избе  нашлись  готовые  сухари.  А  больше  нам
ничего не надо было. Все остальное - чай, сахар, соль, крупу и консервы - мы
имели в достаточном  количестве.  В  тот  же  вечер  по  совету  гольда  все
имущество было перенесено в лодку, а сами мы остались ночевать на берету.
   Ночь выпала ветреная  и  холодная.  За  недостатком  дров  огня  большого
развести было нельзя, и потому все зябли и почти не спали.
   Как я  ни  старался  завернуться  в  бурку,  но  холодный  ветер  находил
где-нибудь лазейку и знобил то плечо, то бок, то спину. Дрова  были  плохие,
они трещали и бросали во все стороны искры. У Дерсу прогорело одеяло. Сквозь
дремоту я слышал, как он ругал полено, называя его по-своему - "худой люди".
   - Его постоянно так гори - все равно кричи, - говорил он  кому-то  и  при
этом изобразил своим голосом, как трещат дрова. - Его надо гоняй.
   После этого я слышал всплеск  по  реке  и  шипение  головешки.  Очевидно,
старик бросил ее в воду. Потом мне удалось как-то согреться, и я уснул.
   Ночью я проснулся и увидел Дерсу, сидящего у костра. Он поправлял  огонь.
Ветер раздувал пламя во все стороны.  Поверх  бурки  на  мне  лежало  одеяло
гольда. Значит, это он прикрыл меня, вот почему я и согрелся.  Стрелки  тоже
были прикрыты его палаткой. Я предлагал Дерсу  лечь  на  мое  место,  но  он
отказался.
   - Не надо, капитан, - сказал он. - Тебе спи, моя  буду  караулить  огонь.
Его шибко вредный, - он указал на дрова.
   Чем ближе я присматривался к этому человеку, тем больше он мне  нравился.
С каждым днем я открывал в нем новые достоинства. Раньше я думал, что эгоизм
особенно свойствен дикому человеку, а чувство  гуманности,  человеколюбия  и
внимания к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибся  ли  я?  Под
эти мысли я опять задремал и проспал до утра.
   Когда совсем рассвело, Дерсу разбудил нас. Он согрел чай и изжарил  мясо.
После завтрака я отправил команду с лошадьми в Черниговку, затем мы спустили
лодку в воду и тронулись в путь.
   Подгоняемая шестами, лодка наша хорошо шла по течению.  Километров  через
пять мы достигли железнодорожного  моста  и  остановились  на  отдых.  Дерсу
рассказал, что в этих местах он бывал еще мальчиком с отцом,  они  приходили
сюда на охоту за козами. Про железную  дорогу  он  слышал  от  китайцев,  но
никогда ее раньше не видел.
   После краткого отдыха мы поплыли  дальше.  Около  железнодорожного  моста
горы кончились. Я вышел из лодки и поднялся  на  ближайшую  сопку,  чтобы  в
последний раз осмотреться во все  стороны.  Красивая  панорама  развернулась
перед моими глазами. Сзади, на востоке, толпились горы: на юге были  пологие
холмы, поросшие лиственным редколесьем; на севере,  насколько  хватал  глаз,
расстилалось бесконечное низменное пространство, покрытое травой. Сколько  я
ни напрягал зрение, я не мог увидеть конца этой низины. Она уходила вдаль  и
скрывалась  где-то  за  горизонтом.  Порой  по  ней  пробегал  ветер.  Трава
колыхалась и волновалась, как море. Кое-где  группами  и  в  одиночку  росли
чахлые березки и другие какие-то деревья. С горы, на которой я  стоял,  реку
Лефу далеко можно было проследить по ольшаникам и ивнякам,  растущим  по  ее
берегам в изобилии. Вначале она сохраняет свое северо-восточное направление,
но, не доходя сопок, видневшихся на западе километрах в восьми, поворачивает
на север и немного склоняется к востоку.  Бесчисленное  множество  протоков,
слепых рукавов, заводей и озерков окаймляет ее с обеих  сторон.  Низина  эта
казалась безжизненной и пустынной. Ярко блестевшие на солнце в разных местах
лужи свидетельствовали о том, что долина Лефу в дождливый период года  легко
затопляется водой.
   На всем этом пространстве Лефу принимает  в  себя  с  левой  стороны  два
притока: Сандуган и Хунухезу. Последняя протекает по такой  же  низменной  и
болотистой долине, как и сама Лефу.
   К полудню мы доехали еще до одной возвышенности, расположенной  на  самом
берегу реки, с левой стороны. Сопка эта высотою 120  -  140  метров  покрыта
редколесьем из дуба,  березы,  липы,  клена,  ореха  и  акаций.  Отсюда  шла
тропинка, вероятно, к селу Вознесенскому, находящемуся западнее,  километрах
в двенадцати.
   Во вторую половину дня  мы  проехали  еще  столько  же  и  стали  биваком
довольно рано.
   Долгое сидение в лодке наскучило, и потому всем хотелось выйти и  размять
онемевшие  члены.  Меня  тянуло  в  поле.  Олентьев  и  Марченко   принялись
устраивать бивак, а мы с Дерсу пошли на охоту.  С  первого  же  шага  буйные
травы охватили нас со всех сторон. Они были так  высоки  и  так  густы,  что
человек в них казался утонувшим. Внизу, под ногами, - трава, спереди и сзади
- трава, с боков - тоже трава и только вверху - голубое небо. Казалось,  что
мы шли по дну травяного  моря.  Это  впечатление  становилось  еще  сильнее,
когда, взобравшись на какую-нибудь кочку, я видел, как степь волновалась.  С
робостью и опаской я опять погружался в траву и шел дальше.  В  этих  местах
так же легко заблудиться, как и в лесу. Мы несколько раз сбивались с дороги,
но тотчас же спешили исправить свои  ошибки.  Найдя  какую-нибудь  кочку,  я
взбирался на нее и старался рассмотреть  что-нибудь  впереди.  Дерсу  хватал
вейник и полынь руками и пригибал их к земле. Я смотрел вперед, в стороны, и
всюду передо мной расстилалось бесконечное волнующееся травяное море.
   Главными представителями этих трав будут: тростники (Phragmites  communis
Trin.) высотой до 3 метров,  вейник  (Calamagrostis  willosa  Mutel)  -  1,5
метра, полынь (Artemisia wulgaris L.) - 2 метра и др.  Из  древесных  пород,
растущих  по  берегам  проток,  можно  отметить  кустарниковую  лозу  (Salix
wiminalis L.), осину (Populus tremula L.), белую  березу  (Betula  latifolia
Tausch), ольху (Ainus hirsuta Turcz.) и др.
   Население этих болотистых степей главным образом пернатое. Кто не бывал в
низовьях Лефу во время перелета, тот не  может  себе  представить,  что  там
происходит. Тысячи тысяч птиц большими  и  малыми  стаями  тянулись  к  югу.
Некоторые шли в обратном направлении, другие - наискось в сторону.  Вереницы
их то подымались кверху, то опускались вниз, и все разом, ближние и дальние,
проектировались на фоне неба, в особенности внизу, около горизонта,  который
вследствие  этого  казался  как  бы  затянутым  паутиной.  Я  смотрел,   как
очарованный.
   Выше всех были орлы. Распластав свои могучие крылья, они парили, описывая
большие круги. Что для  них  расстояния?  Некоторые  из  них  кружились  так
высоко, что едва были заметны. Ниже их, но все же высоко над землей,  летели
гуси. Эти осторожные птицы шли правильными косяками и, тяжело вразброд махая
крыльями, оглашали воздух своими  сильными  криками.  Рядом  с  ними  летели
казарки и лебеди. Внизу, близко к земле, с шумом  неслись  торопливые  утки.
Тут были стаи грузной кряквы, которую легко можно было узнать по  свистящему
шуму, издаваемому ее крыльями, и совсем над водой тысячами  летели  чирки  и
другие мелкие утки. Там и сям в воздухе виднелись канюки  и  пустельга.  Эти
представители соколов описывали красивые круги, подолгу  останавливались  на
одном месте и, трепеща крыльями, зорко высматривали на земле  добычу.  Порой
они отлетали в сторону,  опять  описывали  круги  и  вдруг,  сложив  крылья,
стремглав бросались книзу, но, едва коснувшись травы, снова быстро  взмывали
вверх. Грациозные и подвижные чайки и изящные проворные крачки своей снежной
белизной мелькали в синеве лазурного неба. Кроншнепы летели легко, плавно  и
при полете своем делали удивительно красивые повороты.  Остроклювые  крохали
на лету посматривали по сторонам, точно выискивая место,  где  бы  им  можно
было остановиться. Сивки-моряки держались  болотистых  низин.  Лужи  стоячей
воды, видимо, служили для них вехами, по которым они и держали  направление.
И вся масса птиц неслась к югу. Величественная картина!
   Вдруг совершенно неожиданно откуда-то взялись две козули. Они были от нас
шагах в шестидесяти. В густой траве их почти не было видно - мелькали только
головы с растопыренными ушами и белые пятна около задних ног. Отбежав  шагов
полтораста,  козули  остановились.  Я  выпалил  из  ружья   и   промахнулся.
Раскатистое эхо подхватило звук выстрела и  далеко  разнесло  его  по  реке.
Тысячи птиц поднялись от воды и с криком полетели во все стороны. Испуганные
козули сорвались с места и снова пошли большими прыжками.  Тогда  прицелился
Дерсу. И в тот момент, когда голова одной из них показалась над  травой,  он
спустил курок. Когда дым рассеялся, животных уже не было видно. Гольд  снова
зарядил свою винтовку и не торопясь пошел вперед. Я молча последовал за ним.
Дерсу огляделся, потом повернул назад, пошел  в  сторону  и  опять  вернулся
обратно. Видно было, что он что-то искал.
   - Кого ты ищешь? - спросил я его.
   - Козулю, - отвечал он.
   - Да ведь она ушла.
   - Нет, - сказал он уверенно. - Моя в голову его попади. Я  принялся  тоже
искать убитое животное, хотя и не совсем верил гольду. Мне казалось, что  он
ошибся.  Минут  через  десять  мы  нашли  козулю.   Голова   ее   оказалась,
действительно, простреленной. Дерсу взвалил ее  себе  на  плечи  и  тихонько
пошел обратно. На бивак мы возвратились уже в сумерки.
   Вечерняя заря еще пыталась было бороться с  надвигающейся  тьмой,  не  не
могла ее осилить, уступила и ушла  за  горизонт.  Тотчас  на  небе  замигали
звезды, словно и они  обрадовались  тому,  что  наконец-то  солнце  дало  им
свободу. Около протоки темнела какая-то роща. Деревьев теперь разобрать было
нельзя: они все стали похожи друг на друга. Сквозь них виднелся свет  нашего
костра. Вечер был тихий и прохладный. Слышно было, как где-то неподалеку  от
нас с шумом опустилась в воду стая уток. По полету можно  было  узнать,  что
это были чирки.
   После ужина Дерсу и Олентьев принялись  свежевать  козулю,  а  я  занялся
своей работой. Покончив с дневником, я лег, но долго не мог уснуть.  Едва  я
закрывал глаза, как передо мной тотчас появлялась  качающаяся  паутина:  это
было волнующееся травяное море и бесчисленные стаи гусей и уток. Наконец под
утро я уснул.
   На следующий день мы встали довольно рано, наскоро напились чаю,  уложили
свои пожитки в лодку и поплыли по Лефу.
   Чем дальше, тем извилистее становилась  река.  Кривуны  ее  (так  местные
жители  называют  извилины)  описывают  почти  полные  окружности  и   вдруг
поворачивают назад, опять загибаются, и нет места, где река хоть бы  немного
текла прямо.
   В нижнем течении Лефу принимает в себя с  правой  стороны  два  небольших
притока: Монастырку и Черниговку. Множество проток и длинных слепых  рукавов
идет перпендикулярно к реке, наискось и параллельно  ей  и  образует  весьма
сложную водную систему. Километров на восемь ниже Монастырки горы подходят к
Лефу и оканчиваются здесь безымянной сопкой в 290 метров высоты. У  подножия
ее расположилась деревня Халкидон.  Это  было  последнее  в  здешних  местах
селение. Дальше к северу до самого озера Ханка жилых мест не было.
   Взятые с собой запасы продовольствия подходили  к  концу.  Надо  было  их
пополнить. Мы вытащили лодку на  берег  и  пошли  в  деревню.  Посредине  ее
проходила широкая улица,  дома  стояли  далеко  друг  от  друга.  Почти  все
крестьяне были старожилами и имели надел в сто десятин.  Я  вошел  в  первую
попавшуюся избу. Нельзя сказать, чтобы на дворе было чисто, нельзя  сказать,
чтобы чисто было и в доме. Мусор, разбросанные  вещи,  покачнувшийся  забор,
сорванная  с  петель  дверь,  почерневший  от  времени  и  грязи  рукомойник
свидетельствовали о  том,  что  обитатели  этого  дома  не  особенно  любили
порядок. Когда мы зашли во двор, навстречу нам вышла женщина с  ребенком  на
руках. Она испуганно посторонилась и робко ответила на мое приветствие.
   Я невольно обратил внимание на окна. Они были с двойными рамами в  четыре
стекла. Пространство же между ними почти  до  половины  нижних  стекол  было
заполнено чем-то серовато-желтоватым. Сначала я думал,  что  это  опилки,  и
спросил хозяйку, зачем их туда насыпали.
   - Какие это опилки, - сказала женщина, - это комары.
   Я подошел поближе. Действительно, это были сухие комары. Их тут  было  по
крайней мере с полкилограмма.
   - Мы только и спасаемся от них двумя рамами в окнах, - продолжала она.  -
Они залезают между стекол и там пропадают. А в избе мы раскладываем дымокуры
и спим в комарниках.
   - А вы бы выжигали траву в болотах, - сказал ей стрелок Марченко.
   - Мы выжигали, да ничего не помогает. Комары-то из воды выходят.  Что  им
огонь! Летом трава сырая, не горит.
   В это время подошел Олентьев и  сообщил,  что  хлеб  куплен.  Обойдя  всю
деревню, мы вернулись к лодке. Тем временем Дерсу изжарил на огне  козлятину
и согрел чай. На берег за нами прибежали деревенские ребятишки. Они стояли в
стороне и поглядывали на нас с любопытством.
   Через полчаса мы тронулись дальше. Я оглянулся назад. Ребята  по-прежнему
толпились на берегу и провожали нас глазами. Река сделала поворот, и деревня
скрылась из виду. Трудно проследить  русло  Лефу  в  лабиринте  его  проток.
Ширина реки здесь колеблется от 15 до 80 метров. При этом  она  отделяет  от
себя в сторону большие слепые рукава,  от  которых  идут  длинные,  узкие  и
глубокие каналы, сообщающиеся с озерами и болотами  или  с  такими  речками,
которые также  впадают  в  Лефу  значительно  ниже.  По  мере  того  как  мы
подвигались к озеру Ханка, течение становилось  медленнее.  Шесты,  которыми
стрелки проталкивали лодку вперед, упираясь в дно реки,  часто  завязали,  и
настолько крепко, что вырывались из рук. Глубина Лефу в этих  местах  весьма
неровная. То лодка наша натыкалась на мели, то проходила по глубоким местам,
так что без малого весь шест погружался в воду.
   Почва около берегов более или  менее  твердая,  но  стоит  только  отойти
немного в сторону, как сразу попадешь в болото.  Среди  зарослей  скрываются
длинные озерки. Эти озерки и кусты ивняков и  ольшаников,  растущие  рядами,
свидетельствуют о том, что река Лефу раньше  текла  иначе  и  несколько  раз
меняла свое русло.
   К вечеру мы немного не дошли до реки Черниговки и стали биваком на  узком
перешейке между ней и небольшой протокой.
   Сегодня был особенно  сильный  перелет.  Олентьев  убил  несколько  уток,
которые и  составили  нам  превосходный  ужин.  Когда  стемнело,  все  птицы
прекратили свой лет. Кругом сразу воцарилась тишина.  Можно  было  подумать,
что степи эти совершенно безжизненны, а между тем не было ни одного  озерка,
ни одной заводи, ни одной протоки, где не ночевали бы стада лебедей,  гусей,
крохалей, уток и другой водяной птицы.
   Вечером Марченко и Олентьев улеглись спать раньше нас, а мы с  Дерсу,  по
обыкновению, сидели и  разговаривали.  Забытый  на  огне  чайник  настойчиво
напоминал о себе шипением. Дерсу отставил его немного, но  чайник  продолжал
гудеть.  Дерсу  отставил  его  еще  дальше.  Тогда  чайник  запел  тоненьким
голоском.
   - Как его кричи! - сказал Дерсу. - Худой  люди!  -  Он  вскочил  и  вылил
горячую воду на землю.
   - Как "люди"? - спросил я его в недоумении.
   - Вода, - отвечал он просто. - Ему могу кричи, могу  плакать,  могу  тоже
играй.
   Долго мне говорил этот первобытный  человек  о  своем  мировоззрении.  Он
видел живую силу в воде, видел ее тихое течение и слышал  ее  рев  во  время
наводнений.
   - Посмотри, - сказал Дерсу, указывая на огонь, - его тоже все равно люди.
   Я взглянул на костер. Дрова  искрились  и  трещали.  Огонь  вспыхивал  то
длинными, то короткими языками, то становился ярким, то тусклым; из  угольев
слагались замки, гроты, потом все это разрушалось и созидалось вновь.  Дерсу
умолк, а я долго еще сидел и смотрел на "живой огонь".
   В реке шумно всплеснула рыба. Я вздрогнул и посмотрел на Дерсу. Он  сидел
и дремал. В степи по-прежнему было тихо. Звезды на небе показывали  полночь.
Подбросив дров в костер, я разбудил гольда, и мы оба стали  укладываться  на
ночь.
   На следующий  день  мы  все  проснулись  очень  рано.  Вышло  это  как-то
случайно, само собой.
   Как только начала заниматься заря, пернатое царство поднялось на воздух и
с шумом и гамом снова понеслось к югу. Первыми снялись гуси, за  ними  пошли
лебеди, потом утки, и уже последними тронулись остальные  перелетные  птицы.
Сначала они низко летели  над  землей,  но  по  мере  того  как  становилось
светлее, поднимались все выше и выше.
   До восхода солнца мы успели отплыть от бивака километров восемь  и  дошли
до горы  Чайдинзы,  покрытой  ильмом  и  осиной.  У  подножия  ее  протекает
небольшая речка Сяохеза. Здесь долина реки Лефу становится шириной более  40
километров. С левой стороны  ее  на  огромном  протяжении  тянутся  сплошные
болота.  Лефу  разбивается  на  множество  рукавов,  которые  имеют  десятки
километров длины. Рукава разбиваются на протоки  и,  в  свою  очередь,  дают
ответвления. Эти протоки тянутся широкой  полосой  по  обе  стороны  реки  и
образуют  такой  лабиринт,  в  котором  очень  легко  заблудиться,  если  не
держаться главного русла и  польститься  на  какой-нибудь  рукав  в  надежде
сократить расстояние. Кроме упомянутой  Сяохезы,  в  Лефу  впадают  еще  две
речки: Люганка - с правой стороны и Саузту - с левой. Дальше до самого озера
Ханка никаких притоков нет.
   Мы плыли по главному руслу и только в случае крайней нужды сворачивали  в
сторону, с тем чтобы при первой же возможности выйти на реку снова.  Протоки
эти, заросшие лозой и камышами, совершенно скрывали  нашу  лодку.  Мы  плыли
тихо и нередко подходили к птицам ближе, чем на ружейный выстрел. Иногда  мы
задерживались нарочно и подолгу рассматривали их.
   Прежде всего я заметил белую  цаплю  с  черными  ногами  и  желто-зеленым
клювом. Она чинно расхаживала около берега,  покачивала  в  такт  головой  и
внимательно рассматривала дно реки. Заметив  лодку,  птица  подпрыгнула  два
раза, грузно поднялась на воздух и, отлетев  немного,  снова  спустилась  на
соседней протоке. Потом мы увидели  выпь.  Серовато-желтая  окраска  перьев,
грязно-желтый  клюв,  желтые  глаза  и  такие  же  желтые  ноги  делают   ее
удивительно непривлекательной. Эта угрюмая птица ходила сгорбившись по песку
и все время преследовала  подвижного  и  хлопотливого  кулика-сороку.  Кулик
отлетал немного, и, как только садился на землю, выпь тотчас же направлялась
туда шагом и, когда подходила близко, бросалась бегом  и  старалась  ударить
его своим острым клювом. Заметив лодку, выпь забилась в траву, вытянула  шею
и, подняв голову кверху, замерла  на  месте.  Когда  лодка  проходила  мимо,
Марченко выстрелил в нее, но не попал, хотя  пуля  прошла  так  близко,  что
задела рядом с ней камышины. Выпь не шелохнулась. Дерсу рассмеялся.
   . - Его шибко хитрый люди. Постоянно так обмани, - сказал он.
   Действительно, теперь выпь нельзя уже было заметить, окраска ее  оперения
и поднятый кверху клюв совершенно затерялись в траве.
   Дальше мы увидели новую картину. Низко над водой около  берега  на  ветке
лозняка уединенно сидел зимородок. Эта маленькая птичка с большой головой  и
с большим клювом, казалось, дремала. Вдруг она ринулась в  воду,  нырнула  и
снова показалась на поверхности, держа в клюве  маленькую  рыбку.  Проглотив
добычу, зимородок сел на ветку и опять погрузился в дремоту, но, услышав шум
приближающейся лодки, с криком понесся вдоль реки. Яркой  синевой  мелькнуло
его оперенье. Отлетев немного, он уселся на куст, потом отлетел еще дальше и
наконец совсем скрылся за поворотом.
   Раза два мы встречали болотных курочек-лысух - черных ныряющих  птичек  с
большими ногами, легко и свободно ходивших по листьям водяных растений. Но в
воздухе они казались беспомощными. Видно было, что это не их родная  стихия.
При полете они как-то странно болтали ногами. Создавалось впечатление, будто
они недавно вышли из гнезда и еще не научились летать как следует.
   Кое-где в стоячих водах держались поганки с торчащими в сторону ушами и с
воротничками из цветных перьев. Они не улетали, а спешили спрятаться в траве
или нырнуть в воду.
   Погода нам благоприятствовала. Был  один  из  тех  теплых  осенних  дней,
которые так часто бывают  в  Южно-Уссурийском  крае  в  октябре.  Небо  было
совершенно безоблачное, ясное; легкий ветерок тянул с запада.  Такая  погода
часто обманчива, и нередко после нее начинают дуть холодные  северо-западные
ветры, и чем дольше стоит такая тишь, тем резче будет перемена.
   Часов в одиннадцать утра мы сделали большой привал  около  реки  Люганки.
После обеда люди легли отдыхать, а я пошел побродить по берегу.  Куда  я  ни
обращал свой взор, я всюду видел только траву и  болото.  Далеко  на  западе
чуть-чуть виднелись  туманные  горы.  По  безлесным  равнинам  кое-где,  как
оазисы, темнели пятна мелкой кустарниковой поросли.
   Пробираясь к ним,  я  спугнул  большую  болотную  сову  -  "ночную  птицу
открытых пространств", которая днем всегда прячется в траве.  Она  испуганно
шарахнулась в сторону от меня и, отлетев немного, опять опустилась в болото.
Около кустов я сел отдохнуть и вдруг услышал слабый  шорох.  Я  вздрогнул  и
оглянулся. Но страх мой оказался напрасным. Это были камышовки. Они  порхали
по  тростникам,  поминутно  подергивая  хвостиком.  Затем  я   увидел   двух
крапивников. Миловидные рыжевато-пестрые птички эти все  время  прятались  в
зарослях, потом выскакивали вдруг где-нибудь с другой стороны  и  скрывались
снова под сухой травой. Вместе с ними была одна камышовка-овсянка.  Она  все
время лазала по тростникам, нагибала голову в сторону и вопрошающе  на  меня
посматривала. Я видел здесь еще много других мелких птиц,  названия  которых
мне были неизвестны.
   Через час я вернулся к своим. Марченко уже  согрел  чай  и  ожидал  моего
возвращения. Утолив жажду, мы сели в лодку и поплыли дальше. Желая пополнить
свой дневник, я спросил Дерсу, следы каких животных он видел в долине Лефу с
тех пор, как мы вышли из гор и начались  болота.  Он  отвечал,  что  в  этих
местах держатся козули, енотовидные собаки, барсуки, волки,  лисицы,  зайцы,
хорьки, выдры, водяные крысы, мыши и землеройки.
   Во вторую половину дня  мы  прошли  еще  километров  двенадцать  и  стали
биваком на одном из многочисленных островов.
   Сегодня мы имели случай  наблюдать  на  востоке  теневой  сегмент  земли.
Вечерняя заря  переливалась  особенно  яркими  красками.  Сначала  она  была
бледная, потом стала  изумрудно-зеленой,  и  по  этому  зеленому  фону,  как
расходящиеся столбы, поднялись из-за горизонта два светло-желтых луча. Через
несколько минут лучи пропали. Зеленый свет зари сделался оранжевым, а  потом
красным. Самое последнее явление  заключалось  в  том,  что  багрово-красный
горизонт стал темным, словно от  дыма.  Одновременно  с  закатом  солнца  на
востоке появился теневой сегмент земли. Одним концом  он  касался  северного
горизонта, другим - южного. Внешний край этой тени  был  пурпуровый,  и  чем
ниже  спускалось  солнце,  тем  выше  поднимался  теневой   сегмент.   Скоро
пурпуровая полоса слилась с красной  зарей  на  западе,  и  тогда  наступила
темная ночь.
   Я смотрел и восторгался, но в это время услышал, что Дерсу ворчит:
   - Понимай нету!
   Я догадался, что это замечание относилось ко мне, и спросил  его,  в  чем
дело.
   - Это худо, - сказал он, указывая на небо. -  Моя  думай,  будет  большой
ветер.
   Вечером мы долго сидели у огня. Утром встали рано, за  день  утомились  и
поэтому, как только поужинали, тотчас же легли спать. Предрассветный наш сон
был какой-то тяжелый. Во всем теле чувствовались истома и слабость, движения
были вялые. Так как это состояние ощущалось всеми одинаково, то я испугался,
думая, что мы  заболели  лихорадкой  или  чем-нибудь  отравились,  но  Дерсу
успокоил меня, что это всегда бывает при перемене погоды. Нехотя мы  поехали
и нехотя поплыли дальше. Погода  была  теплая;  ветра  не  было  совершенно;
камыши стояли неподвижно и как будто дремали. Дальние горы, виденные  дотоле
ясно, теперь совсем утонули во мгле. По  бледному  небу  протянулись  тонкие
растянутые облачка, и около солнца появились венцы. Я  заметил,  что  кругом
уже не было такой жизни, как накануне. Куда-то исчезли и гуси, и утки, и все
мелкие птицы. Только на небе парили орланы. Вероятно, они находились вне тех
атмосферных изменений, которые вызвали среди всех животных  на  земле  общую
апатию и сонливость.
   - Ничего, - говорил Дерсу. - Моя думай, половина  солнца  кончай,  другой
ветер найди есть.
   Я спросил его, отчего птицы перестали летать, и  он  прочел  мне  длинную
лекцию о перелете.
   По его словам, птицы любят двигаться против ветра. При полном штиле и  во
время теплой погоды они сидят на болотах. Если  ветер  дует  им  вслед,  они
зябнут, потому что холодный воздух проникает под перья. Тогда птицы прячутся
в траве. Только неожиданный снегопад может принудить пернатых лететь дальше,
невзирая на ветер и стужу.
   Чем ближе мы  подвигались  к  озеру  Ханка,  тем  болотистее  становилась
равнина. Деревья по берегам проток исчезли, и их место заняли редкие,  тощие
кустарники. Замедление течения в реке тотчас  сказалось  на  растительности.
Появились лилии, кувшинки, курослеп, водяной орех и  т.  д.  Иногда  заросли
травы были так густы, что лодка не могла пройти сквозь них, и  мы  вынуждены
были делать большие обходы. В одном месте мы заблудились и попали в какой-то
тупик. Олентьев хотел было выйти из лодки, но едва  вступил  на  берег,  как
провалился и увяз по колено. Тогда мы  повернули  назад,  вошли  в  какое-то
озеро и там случайно нашли свою протоку. Лабиринт, заросший травой,  остался
теперь позади, и мы могли радоваться, что отделались так  дешево.  С  каждым
днем ориентировка становится все труднее и труднее.
   Раньше по деревьям можно было далеко проследить реку, теперь же нигде  не
было даже кустов, вследствие этого на несколько метров  вперед  нельзя  было
сказать, куда свернет протока, влево или вправо.
   Предсказание Дерсу  сбылось.  В  полдень  начал  дуть  ветер  с  юга.  Он
постепенно усиливался и в то же время менял направление  к  западу.  Гуси  и
утки снова поднялись в воздух и полетели низко над землей.
   В одном месте было много плавникового леса, принесенного  сюда  во  время
наводнений. На Лефу этим пренебрегать нельзя, иначе рискуешь заночевать  без
дров. Через несколько минут стрелки разгружали лодку,  а  Дерсу  раскладывал
огонь и ставил палатку.
   До озера Ханка оставалось немного. Я знал, что река здесь  отклоняется  к
северо-востоку и впадает в восточный угол залива Лебяжьего,  названного  так
потому, что во время перелетов здесь всегда  держится  много  лебедей.  Этот
залив длиной от 6 до 8 и шириной около одного километра. Он очень мелководен
и соединяется с  озером  узкой  протокой.  Таким  образом,  для  того  чтобы
достигнуть озера на лодке, нужно было пройти еще  километров  пятнадцать,  а
напрямик целиной - не более двух с половиной  или  трех.  Выло  решено,  что
завтра мы вместе с Дерсу пойдем пешком и к сумеркам вернемся назад. Олентьев
и Марченко должны были остаться на биваке и ждать нашего возвращения.
   Вечером у всех было много свободного времени. Мы сидели  у  костра,  пили
чай и разговаривали между собой. Сухие дрова горели ярким  пламенем.  Камыши
качались и шумели, и от этого шума ветер казался  сильнее,  чем  он  был  на
самом деле. На небе лежала мгла, и сквозь  нее  чуть-чуть  виднелись  только
крупные звезды. С озера до нас доносился шум прибоя. К утру  небо  покрылось
слоистыми  облаками.  Теперь  ветер  дул  с  северо-запада.  Погода  немного
ухудшилась, но не настолько, чтобы помешать нашей экскурсии.



   Глава 6

   Пурга на озере Ханка

   Исторические и географические  сведения  об  озере  Ханка.  -  Торопливый
перелет птиц. - Заблудились. - Пурга. - Шалаш из  травы.  -  Возвращение  на
бивак. - Путь до Дмитровки. - Дерсу заботится о лодке.  -  Бивак  гольда  за
деревней. - Планы Дерсу. - Прощание. - Возвращение во Владивосток


   Озеро Ханка (по-гольдски Кенка) имеет  несколько  яйцевидную  форму.  Оно
расположено (между 44‡36'  и  45‡2'  северной  широты)  таким  образом,  что
закругленный овал его находится на севере, а острый конец - на юге. С  боков
этот овал  немного  сжат.  Наибольшая  ширина  озера  равна  60  километрам,
наименьшая - 30. В окружности оно около 260 километров и в длину -  85.  Это
дает площадь в 2400 квадратных километров.
   На севере Ханка имеет еще один придаток - озеро Малое Ханка  (по-китайски
Сяо-Ху и по-гольдски - Дабуку). Оно длиной в 15,  шириной  25  километров  и
отделено от большого озера только песчаной косой, по которой в прежнее время
пролегал путь из Маньчжурии в Уссурийский край. Верхняя  часть  озера  Ханка
(приблизительно  четвертая)  принадлежит   Китаю.   Граница   между   обоими
государствами проходит здесь по прямой линии от устья реки Тур  (по-китайски
Баймин-хе) к реке Сунгаче (по-китайски Суначан),  берущей  начало  из  озера
Ханка в точке, имеющей следующие географические координаты: 45‡27'  северной
широты к 150‡10' восточной долготы от Ферро на высоте 86 метров над  уровнем
моря.
   При Ляосской династии озеро Ханка называлось  Бэйцинхай,  а  в  настоящее
время  -  Ханка,  Хинкай  и  Синкайху,  что  значит  Озеро   процветания   и
благоденствия. Надо полагать, что название озера Ханка произошло от  другого
слова, именно от слова "ханхай", что значит "впадина". Этим  именем  китайцы
называют всякое пониженное место, будет ли это сухая или  заполненная  водой
котловина. Так они называют, например, западную часть  пустыни  Такла-Макан.
Озеро Ханка с окрестными болотами действительно представляет собой  впадину,
и потому название Ханхай вполне ему соответствует.
   Сплошные топи и болота на севере, западе и к югу от озера свидетельствуют
о том, что раньше оно было значительно больше. Устье  Лефу  было  где-нибудь
около Халкидона, а может быть, и еще южнее. Река Сунгача, вероятно, тоже  не
существовала, и озеро  соединялось  непосредственно  с  Уссури  протокой.  В
настоящее время озеро Ханка выше уровня моря не  более  как  на  50  метров.
Средняя высота хребта, отделяющего Суйфунский бассейн  от  озера,  равняется
180 метрам. Этим объясняется обилие болот и топей по долинам рек внутреннего
бассейна. Самый древний берег озера Ханка -  западный.  Здесь  в  обнажениях
видна глина третичной формации. Самыми старыми  поселками  на  озере  будут:
Турий Рог и Камень-Рыболов. Ханка, как и все озера, через  которые  проходит
река, находится в периоде обмеления.
   Наибольшая глубина его равна 10 метрам. Этот медленный процесс заполнения
озера песком и илом продолжается и теперь. Вследствие мелководья  оно  очень
бурное. Небольшое волнение уже достигает дна, поэтому  прибой  создается  не
только у берегов, но и посредине.
   Сделав нужные распоряжения, мы с Дерсу отправились в путь.
   Мы полагали, что к вечеру возвратимся  назад,  и  потому  пошли  налегке,
оставив все лишнее на биваке. На всякий случай под тужурку я надел  фуфайку,
Дерсу захватил с собой полотнище палатки и две пары меховых чулок.
   По дороге он часто посматривал на небо, что-то говорил с  собой  и  затем
обратился ко мне с вопросом:
   - Как, капитан, наша скоро назад ходи или нет?  Моя  думай,  ночью  будет
худо.
   Я ответил ему, что до Ханки недалеко и что задерживаться мы там не будем.
   Дерсу был сговорчив. Его всегда можно было  легко  уговорить.  Он  считал
своим долгом предупредить об угрожающей опасности и, если видел, что его  не
слушают, покорялся, шел молча и никогда не спорил.
   - Хорошо, капитан, - сказал он мне в ответ. - Тебе сам  посмотри,  а  моя
как ладно, так и ладно.
   Последняя фраза была обычной формой выражения им своего согласия.
   Идти можно было только по  берегам  проток  и  озерков,  где  почва  была
немного суше. Мы направились левым берегом той протоки,  около  которой  был
расположен  наш  бивак.  Она  долгое  время  шла  в  желательном   для   нас
направлении, но потом вдруг круто повернула назад. Мы оставили ее и, перейдя
через болотце, вышли к другой узкой, но очень глубокой протоке.  Перепрыгнув
через нее, мы снова пошли камышами. Затем я помню, что  еще  другая  протока
появилась у нас слева. Мы направились по правому ее берегу. Заметив, что она
загибается к югу, мы бросили ее и некоторое время шли целиной,  обходя  лужи
стоячей воды и прыгая на кочки. Так,  вероятно,  прошли  мы  километра  три.
Наконец я остановился, чтобы ориентироваться. Теперь ветер дул с севера, как
раз со стороны озера. Тростник сильно качался и шумел. Порой ветер  пригибал
его к земле, и тогда являлась возможность разглядеть то, что  было  впереди.
Северный горизонт был затянут какой-то мглой, похожей на дым. Сквозь тучи на
небе   неясно   просвечивало   солнце,   и   это   казалось   мне    хорошим
предзнаменованием. Наконец мы увидели озеро Ханка. Оно пенилось и бурлило.
   Дерсу обратил мое внимание на птиц. Он заметил у них  что-то  такое,  что
стало его беспокоить. Это не был  спокойный  перелет,  это  было  торопливое
бегство. Птица, как говорят охотники, шла валом и в беспорядке. Гуси  летели
низко, почти над самой землей. Странный вид имели они, когда  двигались  нам
навстречу и находились на линии зрения. В  это  время  они  были  похожи  на
древних летучих ящеров. Ни ног, ни хвоста не было видно -  виднелось  что-то
кургузое,  махающее  длинными  крыльями  и  приближающееся   с   невероятной
быстротой. Увидев нас, гуси сразу взмывали кверху, но, обойдя опасное место,
опять выстраивались в прежний порядок и снова спускались к земле.
   Около полудня мы с Дерсу дошли до озера. Грозный вид имело теперь пресное
море. Вода в нем кипела, как в котле. После долгого пути по травяным болотам
вид свободной водяной стихии доставлял большое удовольствие. Я сел на  песок
и стал глядеть в воду. Что-то особенно привлекательное есть в прибое.  Можно
целыми часами смотреть, как бьется вода о берег.
   Озеро было пустынным. Нигде ни одного паруса, ни одной лодки. Около  часу
мы бродили по берегу и стреляли птиц.
   - Утка кончай ходи, - сказал Дерсу  вслух.  Действительно,  перелет  птиц
сразу прекратился. Черная мгла, которая дотоле была у горизонта, вдруг стала
подыматься кверху. Солнца теперь уже совсем не было видно. По темному  небу,
покрытому тучами, точно вперегонки бежали отдельные белесоватые облака. Края
их были разорваны и висели клочьями, словно грязная вата.
   - Капитан, надо наша скоро ходи назад, - сказал Дерсу.  -  Моя  мало-мало
боится.
   В самом деле, пора было подумать о возвращении на бивак. Мы переобулись и
пошли обратно. Дойдя до зарослей,  я  остановился,  чтобы  в  последний  раз
взглянуть на озеро. Точно разъяренный зверь на привязи, оно металось в своих
берегах и вздымало кверху желтоватую пену.
   - Вода прибавляй есть, - сказал Дерсу, осматривая протоку.
   Он был прав. Сильный ветер гнал воду к устью Лефу, вследствие  чего  река
вышла из берегов и понемногу стала затоплять равнину. Вскоре  мы  подошли  к
какой-то большой протоке, преграждавшей нам путь. Место это  мне  показалось
незнакомым. Дерсу тоже не узнал его. Он остановился, подумал немного и пошел
влево. Протока стала заворачиваться и ушла куда-то в сторону. Мы оставили ее
и пошли напрямик к юту. Через несколько минут мы попали в топь и должны были
возвратиться назад к протоке. Тогда  мы  повернули  направо,  наткнулись  на
новую протоку и перешли ее вброд. Отсюда мы пошли на  восток,  но  попали  в
трясину. В одном месте мы нашли сухую полоску земли. Как мост, тянулась  она
через болото. Ощупывая почву ногами,  мы  осторожно  пробирались  вперед  и,
пройдя с полкилометра, очутились на сухом месте, густо заросшем травой. Топь
теперь осталась позади.
   Я взглянул на часы. Было около четырех часов пополудни, а  казалось,  как
будто наступили уже сумерки. Тяжелые тучи опустились ниже и быстро неслись к
югу. По моим соображениям, до реки оставалось  не  более  двух  с  половиной
километров. Одинокая сопка вдали, против которой был наш бивак, служила  нам
ориентировочным пунктом. Заблудиться мы не могли,  могли  только  запоздать.
Вдруг совершенно неожиданно перед нами очутилось довольно большое озеро.  Мы
решили обойти. Но оно оказалось длинным. Тогда мы пошли влево.  Шагов  через
полтораста перед нами появилась новая протока, идущая  к  озеру  под  прямым
углом. Мы бросились в другую сторону  и  вскоре  опять  подошли  к  тому  же
зыбучему болоту. Тогда я решил еще раз попытать счастья  в  правой  стороне.
Скоро под ногами стала хлюпать вода; дальше виднелись  большие  лужи.  Стало
ясно, что мы заблудились.  Дело  принимало  серьезный  оборот.  Я  предложил
гольду вернуться назад и разыскать тот перешеек, который привел нас на  этот
остров. Дерсу согласился. Мы пошли обратно, но вторично  его  найти  уже  не
могли.
   Вдруг ветер сразу упал. Издали донесся до нас  шум  озера  Ханка.  Начало
смеркаться, и одновременно с тем в воздухе закружилось  несколько  снежинок.
Штиль продолжался несколько минут, и вслед за тем налетел вихрь. Снег  пошел
сильнее.
   "Придется ночевать", - подумал я и вдруг вспомнил, что  на  этом  острове
нет дров: ни единого деревца, ни  единого  кустика,  ничего,  кроме  воды  и
травы. Я испугался.
   - Что будем делать? - спросил я Дерсу.
   - Моя шибко боится, - отвечал он.
   Тут я только понял весь ужас нашего положения. Ночью во время  пурги  нам
приходилось оставаться среди болот без огня и  теплой  одежды.  Единственная
моя надежда была на Дерсу. В нем одном я видел свое спасение.
   - Слушай, капитан! - сказал он. - Хорошо слушай! Надо наша скоро работай.
Хорошо работай нету - наша пропал. Надо скоро резать траву.
   Я не спрашивал его, зачем это было  нужно.  Для  меня  было  только  одно
понятно - "надо скорее резать траву". Мы быстро сняли с себя все  снаряжение
и с лихорадочной поспешностью принялись за  работу.  Пока  я  собирал  такую
охапку травы, что ее можно было взять в одну руку,  Дерсу  успевал  нарезать
столько, что еле обхватывал двумя руками.  Ветер  дул  порывами  и  с  такой
силой,  что  стоять  на  ногах  было  почти  невозможно.  Моя  одежда  стала
смерзаться. Едва успевали мы положить на землю срезанную траву,  как  сверху
ее тотчас заносило снегом. В некоторых местах Дерсу не велел  резать  траву.
Он очень сердился, когда я его не слушал.
   - Тебе понимай нету! - кричал он. -  Тебе  надо  слушай  и  работай.  Моя
понимай.
   Дерсу взял ремни от ружей, взял свой  пояс,  у  меня  в  кармане  нашлась
веревочка. Все это он свернул и сунул к  себе  за  пазуху.  Становилось  все
темнее и холоднее. Благодаря выпавшему снегу можно было кое-что  рассмотреть
на земле. Дерсу двигался с поразительной энергией. Как  только  я  прекращал
работу, он кричал мне, что надо торопиться. В  голосе  его  слышались  нотки
страха и негодования. Тогда я снова брался за нож и работал до  изнеможения.
На рубашку мне навалилось много снега. Он стал таять, и я почувствовал,  как
холодные струйки воды потекли по спине. Я думаю,  мы  собирали  траву  более
часа. Пронзительный ветер и колючий снег  нестерпимо  резали  лицо.  У  меня
озябли руки. Я стал согревать  их  дыханием  и  в  это  время  обронил  нож.
Заметив, что я перестал работать, Дерсу вновь крикнул мне:
   - Капитан, работай! Моя шибко боится! Скоро совсем пропади! Я сказал, что
потерял нож.
   - Рви  траву  руками,  -  крикнул  он,  стараясь  пересилить  шум  ветра.
Автоматически, почти бессознательно я ломал камыши, порезал руки, но  боялся
оставить работу и продолжал рвать траву до тех  пор,  пока  окончательно  не
обессилел. В  глазах  у  меня  стали  ходить  круги,  зубы  стучали,  как  в
лихорадке. Намокшая одежда коробилась и трещала.  На  меня  напала  дремота.
"Так вот замерзают", - мелькнуло у меня в голове, и вслед за тем  я  впал  в
какое-то забытье. Сколько времени продолжалось это обморочное состояние -  я
не знаю. Вдруг я почувствовал, что меня кто-то трясет за плечо.  Я  очнулся.
Надо мной, наклонившись, стоял Дерсу.
   - Становись на колени, - сказал он мне.
   Я повиновался и уперся руками в землю. Дерсу накрыл меня своей  палаткой,
а затем сверху стал заваливать травой. Сразу стало  теплее.  Закапала  вода.
Дерсу долго ходил вокруг, подгребал снег и утаптывал его ногами.
   Я стал согреваться и затем впал в тяжелое дремотное  состояние.  Вдруг  я
услышал голос Дерсу:
   - Капитан, подвинься!
   Я сделал над собой усилие и прижался в сторону. Гольд вполз под  палатку,
лег рядом со мной и стал  покрывать  нас  обоих  своей  кожаной  курткой.  Я
протянул руку и нащупал на ногах у себя знакомую мне меховую обувь.
   - Спасибо, Дерсу, - говорил я ему. - Покрывайся сам.
   - Ничего, ничего, капитан, - отвечал он. - Теперь бояться  не  надо.  Моя
крепко трава вязки. Ветер ломай не могу.
   Чем  больше  засыпало  нас  снегом,  тем  теплее  становилось   в   нашем
импровизированном шалаше. Капанье сверху  прекратилось.  Снаружи  доносилось
завывание ветра. Точно где-то гудели гудки, звонили в  колокола  и  отпевали
покойников. Потом мне стали грезиться какие-то пляски,  куда-то  я  медленно
падал, все ниже и ниже, и наконец погрузился в долгий и глубокий сон... Так,
вероятно, мы проспали часов двенадцать.
   Когда я проснулся, было темно и тихо. Вдруг я заметил, что лежу один.
   - Дерсу! - крикнул я испуганно.
   - Медведи! - услышал я голос его снаружи. - Медведи! Вылезай.  Надо  своя
берлога ходи, как чужой берлога долго спи.
   Я поспешно вылез наружу и невольно закрыл глаза рукой. Кругом все  белело
от снега. Воздух был свежий, прозрачный. Морозило. По небу плыли разорванные
облака; кое-где виднелось синее небо. Хотя кругом было еще хмуро и сумрачно,
но уже чувствовалось, что  скоро  выглянет  солнце.  Прибитая  снегом  трава
лежала полосами. Дерсу собрал немного сухой ветоши, развел небольшой  огонек
и сушил на нем мои обутки.
   Теперь я понял, почему Дерсу в некоторых местах не велел резать траву. Он
скрутил ее и при помощи ремней и веревок перетянул поверх шалаша, чтобы  его
не разметало ветром. Первое, что я сделал, - поблагодарил Дерсу за спасение.
   - Наша вместе ходи, вместе работай. Спасибо не надо.
   И, как бы желая перевести разговор на другую тему, он сказал:
   - Сегодня ночью много люди пропади.
   Я понял, что "люди", о которых говорил Дерсу, были пернатые.
   После этого мы разобрали травяной шатер, взяли свои ружья и пошли  искать
перешеек. Оказалось, что наш бивак был очень близко от него.  Перейдя  через
болото, мы прошли немного по направлению к озеру Ханка, а потом свернули  на
восток к реке Лефу.
   После пурги степь казалась безжизненной и пустынной. Гуси,  утки,  чайки,
крохали - все куда-то исчезли. По буро-желтому фону большими пятнами  белели
болота,  покрытые  снегом.  Идти  было  славно,  мокрая  земля  подмерзла  и
выдерживала тяжесть ноги человека. Скоро мы вышли на реку и через  час  были
на биваке.
   Олентьев и Марченко не беспокоились о нас. Они думали,  что  около  озера
Ханка мы нашли жилье и остались там ночевать. Я переобулся напился чаю,  лег
у костра и крепко заснул. Мне грезилось, что я опять попал в болото и кругом
бушует снежная буря. Я вскрикнул и сбросил с себя одеяло. Был вечер. На небе
горели яркие звезды; длинной полосой протянулся  Млечный  Путь.  Поднявшийся
ночью ветер раздувал пламя костра  и  разносил  искры  по  полю.  По  другую
сторону огня спал Дерсу.
   На другой день утром ударил крепкий мороз. Вода всюду замерзла,  по  реке
шла шуга. Переправа через протоки Лефу отняла у нас  целый  день.  Мы  часто
попадали в слепые рукава и должны были возвращаться назад. Пройдя  километра
два нашей протокой, мы свернули в соседнюю - узкую и  извилистую.  Там,  где
она соединялась с  главным  руслом,  высилась  отдельная  коническая  сопка,
покрытая порослью дубняка. Здесь мы и  заночевали.  Это  был  последний  наш
бивак. Отсюда следовало идти походным порядком в Черниговку, где нас ожидали
остальные стрелки с конями. Уходя с бивака, Дерсу  просил  Олентьева  помочь
ему вытащить лодку на берег. Он старательно очистил  ее  от  песка  и  обтер
травой, затем перевернул вверх дном и поставил на катки. Я уже знал, что это
делается  для  того,  чтобы  какой-нибудь  "люди"  мог  в  случае  нужды  ею
воспользоваться.
   Утром мы распрощались с Лефу и в тот  же  день  после  полудня  пришли  в
деревню Дмитровку, расположенную по ту сторону Уссурийской железной  дороги.
Переходя через полотно дороги, Дерсу  остановился,  потрогал  рельсы  рукой,
посмотрел в обе стороны и сказал:
   - Гм! Моя это слыхал. Кругом люди говорили. Теперь понимай есть.
   В деревне мы встали по квартирам, но гольд не хотел идти  в  избу  и,  по
обыкновению, остался ночевать под открытым небом. Вечером  я  соскучился  по
нем и пошел его искать.
   Ночь была хотя и темная, но благодаря выпавшему снегу можно было  кое-что
рассмотреть. Во всех избах топились печи. Беловатый дым струйками выходил из
труб и спокойно подымался кверху. Вся деревня курилась. Из окон  домов  свет
выходил на улицу и освещал сугробы. В  другой  стороне,  "на  задах",  около
ручья, виднелся огонь. Я догадался, что это бивак Дерсу, и направился  прямо
туда. Гольд сидел у костра и о чем-то думал.
   - Пойдем в избу чай пить, - сказал я ему.
   Он не ответил мне и в свою очередь задал вопрос:
   - Куда завтра ходи?
   Я ответил, что пойдем в Черниговку, а оттуда -  во  Владивосток,  и  стал
приглашать его с собой. Я обещал в  скором  времени  опять  пойти  в  тайгу,
предлагал жалованье... Мы оба задумались.  Не  знаю,  что  думал  он,  но  я
почувствовал, что в сердце мое закралась тоска. Я  стал  снова  рассказывать
ему про удобства и преимущества жизни в городе. Дерсу слушал молча.  Наконец
он вздохнул и проговорил:
   - Нет, спасибо, капитан. Моя Владивосток  не  могу  ходи.  Чего  моя  там
работай? Охота ходи нету, соболя гоняй тоже не могу, город живи - моя  скоро
пропади.
   "В самом деле, - подумал я, - житель лесов не  выживет  в  городе,  и  не
делаю ли я худо, что сбиваю его с того пути, на который он встал с детства?"
   Дерсу замолчал. Он, видимо, обдумывал, что делать ему дальше. Потом,  как
бы отвечая на свои мысли, сказал:
   - Завтра моя прямо ходи. - Он указал рукой на  восток.  -  Четыре  солнца
ходи, Даубихе найди есть, потом Улахе ходи, потом - Фудин, Дзуб-Гын и  море.
Моя слыхал, там на морской стороне чего-чего много: соболь есть, олень  тоже
есть.
   Долго мы еще с ним сидели у огня  и  разговаривали.  Ночь  была  тихая  и
морозная. Изредка набегающий ветерок чуть-чуть шелестел дубовой листвой, еще
не опавшей на землю. В деревне давно уже все спали, только в том  доме,  где
поместился  я  со  своими  спутниками,  светился  огонек.  Созвездие  Ориона
показывало полночь. Наконец я встал, попрощался с гольдом, пошел  к  себе  в
избу и лег спать. Какая-то неприятная тоска овладела мной. За  это  короткое
время я успел привязаться к Дерсу. Теперь мне жаль было с ним  расставаться.
С этими мыслями я и задремал.
   На следующее утро первое, что я вспомнил, - это то, что Дерсу должен уйти
от нас. Напившись чаю, я поблагодарил хозяев и вышел на улицу.
   Стрелки были уже готовы к выступлению. Дерсу был тоже с нами.
   С первого же взгляда я увидел, что он снарядился в далекий путь.  Котомка
его была плотно уложена, пояс затянут, унты хорошо надеты.
   Отойдя от Дмитровки с километр, Дерсу остановился. Настал тяжелый  момент
расставания.
   - Прощай, Дерсу, - сказал я ему, пожимая  руку.  -  Дай  бог  тебе  всего
хорошего. Я никогда не забуду того, что ты для  меня  сделал.  Прощай!  Быть
может, когда-нибудь увидимся.
   Дерсу попрощался со стрелками, затем кивнул мне головой и пошел  в  кусты
налево. Мы остались на месте и смотрели ему вслед. В двухстах метрах от  нас
высилась небольшая горка, поросшая мелким кустарником. Минут через  пять  он
дошел до нее. На светлом фоне неба отчетливо  вырисовывалась  его  фигура  с
котомкой за плечами, с сошками и с ружьем  в  руках.  В  этот  момент  яркое
солнце взошло  из-за  гор  и  осветило  гольда.  Поднявшись  на  гривку,  он
остановился, повернулся к нам лицом, помахал рукой  и  скрылся  за  гребнем.
Словно что оторвалось у меня в груди. Я почувствовал, что  потерял  близкого
мне человека.
   - Хороший он человек, - сказал Марченко.
   - Да, таких людей мало, - ответил ему Олентьев. "Прощай, Дерсу, - подумал
я. - Ты спас мне жизнь. Я никогда не забуду этого".
   В сумерки мы дошли до Черниговки и присоединились к отряду. Вечером в тот
же день я выехал во Владивосток, к месту своей постоянной службы.




   Глава 7

   Сборы в дорогу и снаряжение экспедиции (1906 год)

   Новая экспедиция. - Состав отряда. - Вьючный обоз. - Научное  снаряжение.
- Одежда и обувь. - Продовольствие. - Работа путешественника.  -  Отъезд.  -
Река Уссури. - Растительность около станции Шмаковка.  -  Пресмыкающиеся.  -
Грызуны. - Птицы. - Порядок дня в походе. - Село Успенка. - Даубихе и Улахе.
- Болото. - Охота за пчелами. Борьба пчел с муравьями


   Прошло четыре года. За это время  произошли  некоторые  перемены  в  моем
служебном положении. Я переехал в Хабаровск, где Приамурский отдел  Русского
географического  общества  предложил   мне   организовать   экспедицию   для
обследования хребта Сихотэ-Алинь и береговой полосы в Уссурийском  крае:  от
залива Ольги на север, насколько  позволит  время,  а  также  верховьев  рек
Уссури и Имана. Моими  помощниками  были  назначены  Гранатман,  Анофриев  и
Мерзляков. Кроме того, в состав экспедиционного отряда вошли шесть сибирских
стрелков (Дьяков, Егоров, Загурский, Мелян,  Туртыгин,  Бочкарев)  и  четыре
уссурийских казака (Белоножкин, Эпов, Мурзин, Кожевников).
   Кроме лиц, перечисленных в приказе, в  экспедиции  приняли  еще  участие:
бывший  в  это  время  начальником  штаба  округа  генерал-лейтенант  П.  К.
Рутковский и  в  качестве  флориста  -  лесничий  Н.  А.  Пальчевский.  Цель
экспедиции -  естественно-историческая.  Маршруты  были  намечены  по  рекам
Уссури, Улахе и Фудзину  по  десятиверстной  и  в  прибрежном  районе  -  по
сорокаверстной картам издания 1889 года.
   В то время все сведения о  центральной  части  Сихотэ-Алиня  были  крайне
скудны и не заходили за пределы случайных рекогносцировок. Что  же  касается
побережья моря к северу от залива Ольги, то о нем  имелись  лишь  отрывочные
сведения от морских офицеров, посещавших  эти  места  для  промеров  бухт  и
заливов.
   Наши сборы в экспедицию начались в половине марта и  длились  около  двух
месяцев. Мне предоставлено было право выбора стрелков из всех частей округа,
кроме  войск  инженерных  и  крепостной  артиллерии.   Благодаря   этому   в
экспедиционный отряд попали лучшие люди, преимущественно сибиряки Тобольской
и  Енисейской  губерний.  Правда,  это   был   народ   немного   угрюмый   и
малообщительный, но зато с детства привыкший переносить всякие невзгоды.
   В путешествие просилось много людей. Я записывал всех,  а  затем  наводил
справки у ротных  командиров  и  исключал  жителей  городов  и  занимавшихся
торговлей. В конце концов в отряде остались только охотники и рыболовы.  При
выборе  обращалось  внимание  на  то,  чтобы  все  умели  плавать  и   знали
какое-нибудь ремесло.
   Кроме стрелков, в экспедицию всегда просится много посторонних  лиц.  Все
эти "господа" представляют себе путешествие как легкую и  веселую  прогулку.
Они никак не  могут  понять,  что  это  тяжелый  труд.  В  их  представлении
рисуются: караваны, палатки, костры, хороший обед и отличная погода.
   Но они забывают про дожди, гнус, голодовки и  множество  других  лишений,
которым постоянно подвергается всякий путешественник, как только  он  минует
селения и углубится в лесную пустыню.
   Собираются ехать всегда многие, а выезжают на сборный пункт два  или  три
человека. Уже накануне отъезда начинаешь  получать  письма  примерно  такого
содержания: "Вследствие изменившихся  обстоятельств  ехать  не  могу.  Желаю
счастливого  пути..."  и  т.  д.  На  сборном  пункте  получаешь  такие   же
телеграммы. Наконец прибывают  двое.  Один  из  них  имеет  вид  воскресшего
охотника, другой - скромный, серьезный, ко всему  присматривающийся.  Первый
много говорит, все зло критикует и с  видом  бывалого  человека  гордо  едет
впереди отряда, едет до тех пор, пока не надоест ему безделье и пока  погода
благоприятствует. Но лишь только спрыснет  дождь  или  появятся  комары,  он
тотчас поворачивает назад, проклиная тот день и час, когда  задумал  идти  в
путешествие. Второй участник экспедиции, которого я назвал "скромный",  идет
молча и работает. К нему вскоре все привыкают. Такие люди  всегда  оставляют
по себе хорошие воспоминания. Так было и в данном случае:  собирались  ехать
многие, а поехали только те, кто был перечислен выше.
   Теперь необходимо сказать несколько  слов  о  том,  как  был  организован
вьючный обоз экспедиции. В отряде  было  двенадцать  лошадей.  Очень  важно,
чтобы люди изучили коней и чтобы лошади, в свою очередь, привыкли  к  людям.
Заблаговременно надо познакомить стрелков с уходом за лошадью, познакомить с
седловкой и с конским снаряжением, надо приучить лошадей к носке вьюков и т.
д. Для этого команда собрана была дней за тридцать до похода.
   Вьючные седла с нагрудниками и шлеями были хорошо пригнаны  к  лошадям  и
приспособлены как для перевозки тяжестей, так и для верховой езды.  Впрочем,
все участники экспедиции шли пешком, и лошадьми никто не пользовался. Особое
внимание было обращено на седельные ленчики. Дужки их были сделаны высокими,
полочки правильно разогнутыми и потники  из  лучшего  войлока  -  толстые  и
мягкие. В таких случаях никогда не надо скупиться на расходы. Надо  помнить,
что раз упущено на месте сборов, того уже нельзя будет исправить  в  дороге.
Крепкие недоуздки с железными кольцами, торбы и путы, ковочный инструмент  и
гвозди, запас подков (по  три  пары  на  каждого  коня)  и  колокольчик  для
передовой лошади, которая на пастбище водит весь табун за  собой,  дополняли
конское снаряжение. Кроме  того,  для  каждой  лошади  были  сшиты  головные
покрывала с наушниками. Без этих  приспособлений  кони  сильно  страдают  от
мошки. Она набивается в уши и разъедает их до крови.
   Вьюками  были  брезентовые  мешки  и  походные  ящики,  обитые  кожей   и
окрашенные масляной  краской.  Такие  ящики  удобно  переносимы  на  конских
вьюках, помещаются хорошо в лодках и  на  нартах.  Они  служили  нам  и  для
сидений и столами. Если не мешать имущество в ящиках и не перекладывать  его
с одного места на другое, то очень скоро запоминаешь, где  что  лежит,  и  в
случае нужды расседлываешь ту лошадь, которая несет искомый груз.
   Из животных, кроме лошадей, в отряде еще были  две  собаки:  одна  моя  -
Альпа, другая командная - Леший, крупная зверовая, по складу  и  по  окраске
напоминающая волка.
   Научное снаряжение экспедиции состояло из следующих инструментов: буссоли
Шмалькальдера,    шагомера,    секундомера,    двух    барометров-анероидов,
гипсотермометров, термометров для  измерения  температуры  воздуха  и  воды,
анемометра,    геологического    молотка,    горного    компаса,    рулетки,
фотографического аппарата, тетрадей, карандашей и бумаги. Затем  были  ящики
для собирания насекомых,  препарировочные  инструменты,  пресс,  бумага  для
сушки растений, банки с формалином и т. д.
   Кроме упомянутых инструментов, в отряде  набралось  еще  много  походного
инвентаря, как-то: котлы, чайники, топоры, поперечная пила, саперная лопата,
паяльник, струг, напильники и пр.
   Все  стрелки  были  вооружены  трехлинейными  винтовками   (без   штыков)
кавалерийского образца, приспособленными для носки на ремне. На каждого было
взято по 300 патронов, из  которых  по  50  патронов  находилось  при  себе,
остальные были отправлены на питательные базы, устроенные  на  берегу  моря.
Кроме этого оружия,  в  экспедиции  были  две  винтовки  системы  Маузера  и
Винчестера, малокалиберное ружье Франкота и двухствольный дробовик Зауэра.
   Снаряжение  стрелков  состояло  из  следующих  предметов:  финские  ножи,
патронташи, носившиеся вместо поясов, крученые веревки длиной в  2  метра  с
кольцами и небольшие кожаные сумки для разной мелочи (иголки, нитки, крючки,
гвозди и т. д.). Холщовые мешки с бельем стрелки приспособили для  носки  на
спине, сообразно чему перешили лямки. Вес вьюка каждого участника экспедиции
равнялся 12 - 15 килограммам. Летняя одежда стрелков  состояла  из  рубах  и
шаровар защитного цвета и легких фуражек.  Нарукавники,  стягивающие  рукава
около кистей рук, летом служили для защиты от комаров и мошек, а  зимой  для
того, чтобы холодный ветер не задувал под одежду. Вместо  сапог  были  сшиты
унты по туземному образцу. Эта обувь оказалась наиболее  пригодной.  Правда,
она скоро промокала, но зато скоро и высыхала.  Ноги  от  колена  до  ступни
обматывались суконными лентами., Сначала это не ладилось,  ленты  спадали  с
ног, закатанные  туго  -  давили  икры,  но  потом  сукно  вытянулось,  люди
приспособились и уже всю дорогу шли не оправляясь.  На  зиму  были  запасены
шинели, теплые  куртки,  фуфайки,  шаровары,  шитые  из  верблюжьего  сукна,
шерстяные чулки, башлыки, рукавицы и папахи. Зимняя  обувь  -  те  же  унты,
только большего размера, для того чтобы можно было набивать их сухой  травой
и надевать на теплую портянку.
   Из опыта прежних лет выяснилось, что только тогда можно хорошо  работать,
когда ночью выспишься как следует. Днем от комаров еще можно  найти  защиту,
но вечером от мелких мошек уже нет спасения.  Эти  отвратительные  насекомые
всю ночь не дают  сомкнуть  глаз.  Люди  нервничают  и  с  нетерпением  ждут
рассвета. Единственной защитой является  комарник;  он  сшивается  из  белой
дрели, через которую воздух легко проникает. Он устроен таким  образом,  что
когда в  нем  вставляли  поперечные  распорки  и  за  кольца  привязывали  к
деревьям, то получалось нечто вроде футляра, в котором  можно  было  лежать,
сидеть и работать. На случай дождя над комарником растягивался тент  в  виде
двускатной крыши. Вместо постели у каждого имелись тонкие войлоки, обшитые с
одной стороны  непромокаемым  брезентом,  под  которые  подвертывались  края
пологов. Таким образом, комарники спасали людей от дождя, от холодного ветра
и от докучливых насекомых.  Участники  экспедиции,  ведшие  научные  работы,
имели каждый по особому комарнику, а стрелки по одному на два человека,  для
чего их пологи шились больше размерами. Осенью, с  исчезновением  насекомых,
когда ночи делаются холоднее, из комарников  ставятся  односкатные  палатки.
Перед ними раскладываются длинные костры, дающие много тепла и света.
   Теперь относительно продовольствия. Общий  запас  его  был  рассчитан  на
шесть месяцев и состоял из муки, галет,  риса,  чумизы,  экспортного  масла,
сухой прессованной зелени,  соли,  перца,  горохового  порошка,  клюквенного
экстракта,  сахара  и  чая.  Ящики  с  продовольствием  были  отправлены  на
питательные базы заблаговременно и выгружены при устьях рек Тадушу,  Тютихе,
в заливе Джигит и в бухте Терней.  Там,  где  поблизости  жили  люди,  ящики
оставили близ их жилья, там же, где берег был пустынный, их просто сложили в
кучу и прикрыли брезентом, обозначив место вехой.
   Хлебные сухари брались только в сухое время года, осенью и  зимой.  Летом
они жадно впитывают в себя влагу из воздуха,  и  чем  больше  их  прикрывать
брезентами, тем скорее они портятся. То же самое  и  мясной  порошок.  Через
двадцать четыре часа после вскрытия банки он уже слипается в  комки,  а  еще
через сутки начинает  цвести  и  издавать  запах.  Мы  сушили  мясо  тонкими
ломтями. Правда, оно занимало много места и это не спасало его  от  плесени,
но все же его можно было употреблять в пищу. Перед тем  как  класть  мясо  в
котел, его надо опалить на огне; тогда плесень  сгорает  и  мясо  становится
мягким и съедобным. Сухой яичный белок и шоколад, предназначенные на  случай
голодовок, везлись как неприкосновенный запас в  особых  цинковых  коробках.
Гораздо легче сохранять белую муку. Для этого следует кулек с мукой  снаружи
смочить. Вода, проникшая сквозь холст, смешивается с мукой и  образует  слой
теста  в  палец  толщиной.  Таким  образом  получается   корка,   совершенно
непроницаемая для сырости; вместе с тем мешок становится твердым и не рвется
в дороге.
   В отряде имелась хорошо подобранная походная аптечка, набор хирургических
инструментов (бритва, ножницы, пинцеты, ланцеты, иглы, шелк,  иглодержатель,
ушной баллон, глазная ванночка, шприц Праватца)  и  значительное  количество
перевязочного материала 14 мая все было готово, 15-го числа была  отправлена
по железной дороге команда с лошадьми, а 16-го выехали из Хабаровска  и  все
остальные участники  экспедиции.  Сборным  пунктом  была  назначена  станция
Шмаковка, находящаяся  несколько  южнее  того  места,  где  железная  дорога
пересекает реку Уссури.
   К путешественнику предъявляются следующие  требования:  он  должен  уметь
организовать экспедицию и исполнить все подготовительные работы на месте еще
задолго до выступления; должен уметь собрать коллекции; уметь вести дневник;
знать, на что обратить внимание: отличить ценное от рухляди; уметь доставить
коллекции и обработать собранные материалы.
   Что  значит  путешествие,  в  чем  заключается  работа  исследователя?  К
сожалению, для этого какого-нибудь катехизиса дать нельзя. Многое зависит от
личности самого путешественника и от того, насколько он подготовлен к такого
рода деятельности.
   Первый период, период подготовительный, для нас прошел. Теперь на очереди
было само путешествие. Накануне отъезда всегда много забот  и  хлопот.  Надо
все обдумать, вспомнить, не забыли ли что-нибудь, надо  послать  телеграммы,
уложить свои вещи, известить то или иное лицо по телефону и т. д. Целый день
бегаешь по городу, являешься к начальнику и делаешь последние  распоряжения.
Вечер уходит на писание писем. Ночью почти не  спишь.  Все  время  беспокоит
одна и та же мысль: все ли сделано и все ли взято. На другой день чуть  свет
вы уже на ногах. Последние ваши хлопоты  на  вокзале  около  кассы.  Наконец
ударил станционный колокол, раздался свисток, и поезд тронулся. В эту минуту
чувствуешь,  как  какая-то  неимоверная  тяжесть  свалилась  с   плеч.   Все
беспокойства остались позади. Сознание,  что  ровно  год  будешь  вне  сферы
канцелярских влияний и ровно год тебя не будут  беспокоить  предписаниями  и
телефонами, создает  душевное  равновесие.  Чувствуешь  себя  свободным;  за
работу принимаешься с удовольствием и сам себе удивляешься,  откуда  берется
энергия.


 

<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9]  [10] [11]

Страница:  [2]