- Не сердись, сын мой. Оставим бревно здесь. Спустимся. Ты пообедаешь
дома. А я тем временем проскочу на коне в школу. Заберу мальчишку.
Вернемся и переправим бревно.
  - И долго ты думал, старик, пока это придумал? - съязвил Орозкул.
  - Да ведь плакать будет мальчишка.
  - Ну и что? - вскипел Орозкул. Наконец-то было за что проучить старика
в полной мере. Весь день Орозкул искал, к чему бы придраться, а теперь
Момун сам давал ему повод. - Он будет плакать, а мы будем дело бросать?
Утром морочил голову - в школу повезу. Хорошо, отвез. Теперь из школы
привезу? А я что? Или мы здесь в игрушки играем?
  - Не надо, сын мой, - попросил Момун. - В такой день! Я-то ладно, но
мальчишка будет ждать, будет плакать в такой день...
  - Что - в такой день? Какой это такой особый день?
  - Маралы вернулись. Зачем же в такой день...
  Орозкул опешил, даже замолчал от удивления. Он уже и забыл про этих
маралов, которые вроде бы промелькнули быстрыми, скачущими тенями, когда
он катился по колючим кустарникам, когда душа у него от страха ушла в
пятки. Каждую секунду его могло приутюжить сорвавшимся со склона бревном.
Не до маралов было и не до болтовни этого старика.
  - Ты за кого меня принимаешь? - тихо и яростно сказал он, дыша в лицо
старику. - Жаль, что нет у тебя бороды, а не то потаскал бы, чтобы не
считал других глупее себя. Да на кой хрен мне твои маралы? Буду я еще
думать о них. Ты мне зубы не заговаривай. Давай становись к бревну. И пока
не перетащим через реку, и не заикайся ни о чем. Кто там в школу ходит,
кто там плачет - дела мне нет никакого. Хватит, пошли...
  Момун, как всегда, повиновался. Он понимал, что не вырвется из рук
Орозкула, пока бревно не будет доставлено на место, и молча отчаянно
работал. Больше он не проронил ни слова, хотя душа исходила криком. Внук
ждет его возле школы. Все ребята уже разбежались по домам, и только он
один, его сирый внук, глядит на дорогу и ждет деда.
  Старик представлял себе, как дети всем классом выскочили, топая, из
школы, как стали разбегаться по домам. Проголодались. Еще на улице они
чуют запах приготовленной им еды и, радостные, возбужденные,
пробегают под окнами своих
домов. Матери ждут уже. У каждой есть улыбка, от которой голова идет
кругом. Худо ли самой матери, хорошо ли ей, а на улыбку для своего ребенка
у нее всегда сил хватит. И если даже мать прикрикнет построже: "А руки?
Руки кто будет мыть?" - все равно в глазах у нее спрятана та же улыбка.
  У момуновского внука с тех пор, как он стал учиться, руки всегда были
в чернилах. И деду это даже нравилось: значит, парень делом занимается. И
вот стоит сейчас на дороге его внук, с руками в чернилах, держа свой
любимый портфель, купленный этим летом. Он, наверно, устал ждать и уже
беспокойно поглядывает, прислушивается - не появится ли на пригорке дед
верхом на коне. Ведь он всегда вовремя приезжал. Когда мальчик выходил из
школы, дед, уже спешившись, ждал его неподалеку. Все расходились по домам,
а внук бежал к деду. "Вон дедушка. Побежим!" - говорил мальчик портфелю.
И, добежав, смущенно кинулся бы к деду, обнял его и ткнулся лицом в живот,
вдыхая привычный запах старой одежды и сухого летнего сена: в эти дни дед
переправлял на вьюках сено с того берега, зимой по глубокому снегу не
доберешься до него, лучше перевезти с осени. И долго потом Момун ходил,
пропахнувший горьковатой сенной пыльцой.
  Дед сажал мальчика позади себя на круп лошади, и они ехали домой то
дорожной рысцой, то шагом, то молча, то переговариваясь о чем-нибудь
незначительном, и незаметно приезжали. Через седловину между горками
спускались к себе, в Сан-Ташскую падь.
  Неистовое влечение мальчика к школе раздражало бабку. Едва
проснувшись, он быстро одевался и перекладывал книги и тетради в портфеле.
Бабку сердило и то, что он кладет на ночь портфель рядом с собой. "И чего
это ты прилип к этому поганому портфелю? Хоть бы стал он тебе женой, нас
от калыма за невесту избавил..." Мальчик пропускал мимо ушей бабкины
слова, да и не очень понимал, о чем идет речь. Главным для него было не
опаздывать в школу. Он выбегал во двор, торопил деда. И успокаивался лишь
тогда, когда школу было уже видно.
  Однажды они все же опоздали. На прошлой неделе чуть свет Момун
переправился верхом на тот берег. Решил сделать с утра одну ездку за
сеном. Все бы ничего,
но по пути вьюк развязался, сено высыпалось. Пришлось снова перевязывать
весь вьюк, снова навьючивать коня. Второпях увязанное сено снова
рассыпалось у самого берега.
  А внук уже ждал на той стороне. Он, стоя на щербатом камне, размахивал
портфелем и что-то кричал, звал. Старик заспешил - веревки запутались, не
развяжешь, стянулись в узлах. А мальчишка все кричал, и старик понял, что
он уже плачет. Тогда он бросил все - сено и веревки, - сел на лошадь - и
побыстрей к внуку, через брод.
  Пока переправился, тоже время прошло: через брод не поскачешь - воды
много, течение быстрое. Осенью еще не так страшно, а летом сшибет коня с
ног - и пропал. Когда Момун наконец перебрался через реку и подъехал к
внуку, тот уже плакал навзрыд. На деда не смотрел, только плакал и
приговаривал: "Опоздал, опоздал в школу..." Старик свесился с коня, поднял
мальчика к себе в седло и поскакал. Была бы она рядом, эта школа, сам бы
бегал мальчишка. А то ведь всю дорогу не переставая плакал, и никак не мог
старик успокоить его. Так и привез ревущего в школу. А уроки уже начались.
Повел прямо в класс.
  Извинялся, извинялся Момун перед учительницей, обещал, что в другой
раз такого не случится. Но больше всего потрясло старика то, как плакал
внук, переживал свое опоздание. "Дай-то бог, чтобы всегда тебя так тянуло
в школу", - думал дед. Однако почему все-таки так плакал парнишка? Значит,
есть в его душе обида, невысказанная, своя обида...
  И теперь, идя обочь бревна, забегая то на одну, то на другую сторону,
подталкивая, подтыкивая бревно вагой, чтобы оно нигде не цеплялось, чтобы
скользило быстрей с горы, Момун все думал: как-то он там, внук?
  А Орозкул не спешил. Он шел коноводом. Да и не очень поспешишь тут -
спуск долгий, крутой, приходится идти по склону наискось. Но разве нельзя
было уважить его просьбу - оставить пока бревно, а потом вернуться и
забрать? Эх, была бы сила, взвалил бы он бревно на плечо, шагнул через
реку, сбросил бы его на то место, где будет грузиться машина! Нате, мол,
получите свое бревно - и отстаньте. А сам пустился бы к внуку.
  Но где там! Надо еще добраться до берега, по камням, по галечнику, а
там через брод волочить бревно конем на ту сторону.
А конь уже замучился - сколько прошел он по горам то
вниз, то вверх... Хорошо еще, если все обойдется, а ну как застопорится
бревно в камнях на середине реки или конь споткнется и упадет?
  И когда они пошли по воде, дед Момун взмолился: "Помоги, Рогатая
мать-олениха, не дай застрять бревну, не дай коню упасть!" Разувшись,
перекинув сапоги через плечо, закатав штаны выше колен, с вагой в руках
дед Момун поспевал за плывущим бревном. Бревно волокли наискось против
течения. Насколько чиста и прозрачна была вода в реке, настолько и
холодна. Осенняя вода.
  Старик терпел: пусть, ноги не отвалятся, лишь бы быстрей переправить
бревно. И все-таки бревно застряло, как назло, село на камни в самом
порожистом месте. В таких случаях надо дать коню немного передохнуть и
затем понукнуть его как следует, хорошим рывком можно снять бревно с
камней. Но Орозкул, сидя на нем верхом, нещадно нахлестывал камчой уже
ослабевшего, притомившегося коня. Конь оседал на задние ноги, скользил,
спотыкался, а бревно не трогалось с места. Ноги старика окоченели, в
глазах у него стало темнеть. Голова кружилась. Обрыв, лес над обрывом,
облака в небе наклонились, падали в реку, уплывали по быстрому течению и
снова возвращались. Плохо становилось Момуну. Проклятое бревно! Было бы
оно сухое, вылежавшееся, тогда разговор другой, - сухой лес сам по воде
плывет, только удерживай его. Это же только спилили и сразу поволокли
через реку. Кто же так делает! Вот и получается. У темного дела конец
худой. Оставлять сосну на высушку Орозкул не решается: нагрянет инспекция,
акт составит - порубка ценных деревьев в заповедном лесу. Потому, как
спилили, так побыстрей стаскивает бревно с глаз долой.
  Орозкул бил коня каблуками, плетью, бил его по голове, матерился, орал
на старика, будто он, Момун, был виноват во всем, а бревно не поддавалось,
оно все больше залеживалось в камнях. И лопнуло терпенье старика. В первый
раз за всю жизнь он повысил голос во гневе.
  - Слазь с коня! - решительно подошел он к Орозкулу, стягивая его с
седла. - Разве ты не видишь, что конь не тянет? Слазь сейчас же!
  Удивленный Орозкул молча подчинился. Прыгнул прямо в сапогах с седла в
воду. С этой минуты он как бы оглупел, оглох, потерял себя.
  - Давай Подналяг! Вместе давай!
  По команде Момуна они налегли на вагу, приподнимая бревно с места,
высвобождая его из затора камней.
  До чего же умное животное конь! Он рванулся именно в этот момент и,
спотыкаясь, скользя по камням, натянул постромки в струну. Но бревно чуть
стронулось с места, заскользило и снова застряло. Конь сделал еще рывок и
не удержался, упал в воду, забарахтался, путаясь в сбруе.
  - Коня! Коня поднимай! - толкнул Момун Орозкула.
  Вместе, с трудом, им удалось помочь лошади встать на ноги. Конь дрожал
от холода, едва стоял в воде.
  - Распрягай!
  - Зачем?
  - Распрягай, тебе говорю. Перепрягать будем. Снимай постромки.
  И опять Орозкул молча повиновался. Когда лошадь была выпряжена, Момун
взял ее за поводья.
  - А теперь пошли, - сказал он. - Вернемся потом.
  Пусть конь отдохнет.
  - А ну-ка, стой! - Орозкул перехватил поводья из рук старика. Он как
бы проснулся. Он снова вдруг стал самим собой. - Ты кому дуришь голову?
Никуда ты не пойдешь. Бревно вывезем сейчас. Вечером за ним люди приедут.
Запрягай коня без разговоров, слышишь!
  Момун молча повернулся и, ковыляя на закоченевших ногах, пошел бродом
к берегу.
  - Ты куда, старик? Куда, говорю?
  - Куда! Куда! В школу. Внук там ждет с самого полдня.
  - А ну вернись! Вернись!
  Старик не послушался. Орозкул оставил лошадь в реке и уже почти у
берега, на галечнике, настиг Момуна, схватил его за плечо, крутанул к себе.
  И они оказались лицом к лицу.
  Коротким движением руки Орозкул сорвал с плеча Момуна перекинутые
голенищами старые кирзовые сапоги и наотмашь дважды ударил ими тестя по
голове и по лицу.
  - Пошли! Ну! - прохрипел Орозкул, отшвыривая в сторону сапоги.
  Старик подошел к сапогам, поднял их с мокрого песка, и, когда
распрямился, на губах у него выступила кровь.
- Негодяй! - сказал Момун, сплевывая кровь, и перебросил сапоги снова
через плечо.
  Это сказал Расторопный Момун, никогда никому не прекословивший, это
сказал посиневший от холода жалкий старикашка с перекинутыми через плечо
старыми сапогами, с пузырящейся на губах кровью.
  - Пошли!
  Орозкул потащил его за собой. Но Момун с силой вырвался и, не
оглядываясь, молча пошел прочь.
  - Ну, старый дурень, теперь держись! Я тебе это припомню! - прокричал
ему вслед Орозкул, потрясая кулаком.
  Старик не оглянулся. Выйдя на тропу возле "Лежащего верблюда", он сел,
обулся и быстро пошел домой. Нигде не задерживаясь, направился прямо в
конюшню. Оттуда вывел серого коня Алабаша, неприкосновенного
орозкуловского выездного коня, на которого никто не смел садиться и
которого не запрягали, чтобы не попортить скаковую стать. Точно на пожар,
Момун выехал со двора без седла, без стремян. И когда он проскакал мимо
окон, мимо все еще дымящегося самовара, выскочившие наружу женщины -
старуха Момуна, его дочь Бекей и молодая Гульджамал - поняли сразу, что со
стариком что-то случилось. Никогда он не садился верхом на Алабаша и
никогда не скакал так по двору сломя голову. Они не знали еще, что это был
бунт Расторопного Момуна. И не знали еще, во что обойдется ему этот бунт
на старости лет...
  А со стороны брода возвращался Орозкул, ведя в поводу выпряженную
лошадь. Лошадь припадала на переднюю ногу. Женщины молча смотрели, как он
приближался ко двору. Они еще не догадывались, что творилось в душе
Орозкула, что он нес им в тот день, какие беды, какие страхи...
  В мокрых, хлюпавших сапогах, в мокрых штанах, подойдя к ним грузными,
тяжелыми шагами, он мрачно глянул на женщин исподлобья. Жена его, Бекей,
забеспокоилась:
  - Что с тобой, Орозкул? Что случилось? Да ты же мокрый весь. Бревно
уплыло?
  - Нет, - отмахнулся Орозкул. - На, - передал он поводья Гульджамал. -
Отведи коня в конюшню. - А сам пошел к дверям. - Пошли в дом, - сказал он
жене.
Бабка тоже хотела было пойти вместе с ними, но Орозкул не пустил ее на
порог.
  - А ты иди, старуха. Нечего тебе здесь делать. Иди к себе и не приходи.
  - Да ты что? - обиделась бабка. - Что ж это такое? А старик-то наш,
как он? Что случилось?
  - Спроси у него самого, - ответил Орозкул.
  В доме Бекей стащила с мужа мокрую одежду, подала ему шубу, внесла
самовар и стала наливать в пиалу чаю.
  - Не надо, - отверг жестом Орозкул. - Дай мне выпить.
  Жена достала непочатую поллитровку, налила в стакан.
  - Полный налей, - приказал Орозкул.
  Залпом опрокинув в себя стакан водки, он завернулся в шубу и,
укладываясь на кошме, сказал жене:
  - Ты мне не жена, я тебе не муж. Иди. Чтобы ноги твоей в доме не было.
Иди, пока не поздно.
  Бекей вздохнула, села на кровать и, привычно сглатывая слезы, тихо
сказала:
  - Опять?
  - Что опять? - взревел Орозкул. - Вон отсюда!
  Бекей выскочила из дому и, как всегда, заламывая руки, заголосила на
весь двор:
  - И зачем только родилась я на свет, горемычная!..
  А в это время старик Момун скакал на Алабаше к внуку. Алабаш - быстрый
конь. Но все равно опаздывал Момун на два с лишним часа. Он встретил внука
на пути. Учительница сама вела мальчика домой. Та самая учительница, с
обветренными, грубыми руками, в том самом неизменном пальто, в котором
ходила она пятый год. Утомленная женщина выглядела хмурой. Мальчик же,
давно наплакавшись, со вспухшими глазами, шел рядом с ней, с портфелем
своим в руках, какой-то жалкий и униженный. Крепко отчитала учительница
старика Момуна. Он стоял перед ней спешившись, опустив голову.
  - Не привозите ребенка в школу, - говорила она, - если не будете
забирать его вовремя. На меня не рассчитывайте, у меня своих четверо.
  Опять извинился Момун, опять обещал, что больше такого не повторится.
  Учительница вернулась в Джелесай, а дед с внуком отправились домой.
Мальчик молчал, сидя на лошади перед дедом. И старик не знал, что
сказать ему.
  - Ты очень голоден? - спросил он.
  - Нет, учительница мне хлеба дала, - ответил внук.
  - А почему ты молчишь?
  Мальчик ничего не сказал и на это.
  Момун виновато улыбнулся:
  - Обидчивый ты у меня. - Он снял фуражку с мальчика, поцеловал его в
макушку и снова надел ему фуражку на голову.
  Мальчик не обернулся.
  Так они ехали, оба подавленные и молчаливые. Момун не давал воли
Алабашу, строго придерживал поводья - не хотелось трясти мальчика на
неоседланном коне. Да и спешить теперь стало вроде не к чему.
  Конь вскоре понял, что от него требуется, - шел легкой полуиноходью.
Пофыркивал, копытами стучал по дороге. На таком бы коне ехать в одиночку,
песни петь негромкие - так, для самого себя. Мало ли о чем поет человек
наедине с собой? О несбывшихся мечтах, о годах прошедших, о том, что было
тогда еще, когда любилось... Нравится человеку повздыхать по той поре, где
осталось что-то навсегда недосягаемое. А что, собственно, - человек и сам
толком не понимает. Но изредка ему хочется думать об этом, хочется
почувствовать самого себя.
  Добрый это попутчик - хороший конь хорошего хода...
  И думал старик Момун, глядя на стриженый затылок внука, на его тонкую
шею и оттопыренные уши, что от всей его жизни неудачливой, от всех его дел
и трудов, от всех забот и печалей остался теперь у него только вот этот
ребенок, это еще беспомощное существо, хорошо, если дед успеет поставить
его на ноги. А останется он один - трудно придется. Сам с кукурузный
початок, а уже характер свой. Ему бы попроще быть, поласковей... Ведь
такие, как Орозкул, возненавидят его и будут терзать, как волки загнанного
оленя...
  И тут вспомнил Момун про маралов, про тех, что давеча промелькнули
быстрыми, стремительными тенями, что исторгли из груди его возглас
удивления и радости.
  - А ты знаешь, сынок? К нам маралы пришли, - сказал дед Момун.
  Мальчик живо оглянулся через плечо:
  - Правда?
  - Правда. Сам видел. Три головы.
  - А откуда они пришли?
  - По-моему, из-за перевала. Там тоже есть заповедные леса. Осень нынче
стоит, как лето, перевал открыт. Вот они и пришли к нам в гости.
  - А они останутся у нас?
  - Понравится, так останутся. Если не трогать их, они и будут жить.
Кормов у нас вдоволь. Тут хоть тысячу маралов держи... В прежние времена,
при Рогатой матери-оленихе, тут их было видимо-невидимо...
  Чувствуя, что мальчик оттаивает, слыша эту весть, что обида его
забывается, старик принялся снова рассказывать о былых временах, о Рогатой
матери-оленихе. И сам, увлекаясь своим рассказом, думал: как просто вдруг
стать счастливым и принести счастье другому! Вот так бы и жить всегда. Да,
вот так, как сейчас, как в этот час. Но жизнь не так устроена - рядом со
счастьем постоянно подстерегает, вламывается в душу, в жизнь несчастье,
неотлучно следующее за тобой, извечное, неотступное. Даже в этот час,
когда они с внуком были счастливы, в душе старика рядом с радостью стояла
тревога: что там Орозкул? Что он готовит, какую расправу? Какое задумал
наказание ему, старику, посмевшему ослушаться? Ведь Орозкул этого так не
оставит. Иначе он не был бы Орозкулом.
  И чтобы не думать о несчастье, ожидавшем его дочь и его самого, Момун
рассказывал внуку о маралах, о благородстве, о красоте и быстроте этих
животных так самозабвенно, точно мог этим отвратить неизбежное.
  А мальчику было хорошо. Он и не подозревал, что ждет его дома. У него
горели глаза и уши. Как, неужели вернулись маралы? Значит, все это правда!
Дед говорит, что простила Рогатая мать-олениха людские преступления против
нее и разрешила детям своим вернуться в иссык-кульские горы. Дед говорил,
что сейчас пришли три марала, чтобы разузнать, как тут, и если им
понравится, то все маралы снова вернутся па родину.
  - Ата, - прервал деда мальчик. - А может быть, пришла сама Рогатая
мать-олениха? Может быть, она хочет посмотреть, как тут у нас, а потом
позвать своих детей, а?
  - Может быть, - неуверенно промолвил Момун. Он запнулся. Старик
почувствовал себя неловко: не слиш-
ком ли он увлекся, не слишком ли мальчик уверовал в его слова? Но не стал
разуверять дед Момун своего внука, да теперь уже это было бы слишком
поздно. - Кто знает, - пожал он плечами. - Может быть, может быть, пришла
и сама Рогатая мать-олениха. Кто знает...
  - А вот мы узнаем. Давай, ата, пойдем на то место, где ты видел
маралов, - сказал мальчик, - я тоже хочу посмотреть.
  - Но они же не стоят на одном месте.
  - А мы пойдем по следам. Будем долго-долго идти по их следам. А как
увидим их хоть краешком глаза, вернемся. И тогда они подумают, что люди не
будут трогать их.
  - Ребенок ты, - усмехнулся дед. - Приедем домой, там видно будет.
  Они уже подъезжали к кордону по тропе позади домов. Дом сзади - как
человек со спины. Все три дома не подавали никаких знаков, что происходило
внутри их. И во дворе тоже было пусто и тихо. Недоброе предчувствие сжало
сердце Момуна. Что могло произойти? Избил Орозкул его несчастную Бекей?
Напился пьяный? Что еще могло случиться? Почему так тихо, почему никого
нет в этот час во дворе? "Если все в порядке, надо вытащить это
злосчастное бревно из реки, - подумал Момун. - Ну его, Орозкула, лучше с
ним не связываться. Лучше сделать, что хочет, да плюнуть на все это. Ослу
ведь не докажешь, что он осел".
  Момун подъехал к конюшне.
  - Слезай. Вот мы и приехали, - стараясь не выдать своего волнения,
сказал он внуку так, как будто они прибыли издалека.
  А когда мальчик с портфелем своим побежал было домой, дед Момун
остановил его:
  - Постой, вместе пойдем.
  Он поставил Алабаша в конюшню и, взяв мальчика за руку, пошел к дому.
  - Ты смотри, - сказал дед внуку, - если меня будут ругать, ты не бойся
и не слушай всякие там разговоры. Тебя это не касается. Твое дело в школу
ходить.
  Но ничего такого не произошло. Когда они пришли домой, бабка только
глянула на Момуна долгим осуждающим взглядом и, поджав губы, снова
принялась за свое шитье. Дед тоже ничего не сказал ей. Хмурый и
настороженный, он постоял посреди комнаты, потом взял с пли-
ты большую чашку с лапшой, прихватил ложки и хлеб, и они сели с внуком за
поздний обед.
  Ели молча, а бабка даже не глядела в их сторону. На ее дряблом,
коричневом лице застыл гнев. Мальчик понял, что произошло что-то очень
плохое. А старики все молчали.
  Так страшно, так тревожно становилось мальчику, что и еда не шла в
горло. Хуже нет, когда за обедом люди молчат и думают о чем-то своем,
недобром и подозрительном. "Может быть, это мы виноваты?" - мысленно
сказал мальчик портфелю. Портфель лежал на подоконнике. Сердце мальчика
покатилось по полу, вскарабкалось на подоконник, поближе к портфелю и
зашепталось с ним.
  "Ты ничего не знаешь? Почему дедушка такой печальный? В чем он
виноват? И почему он опоздал сегодня, почему приехал на Алабаше и без
седла? Ведь такого никогда не бывало. Может быть, он увидел маралов в лесу
и поэтому задержался?.. А вдруг и нет никаких маралов? Вдруг это неправда?
Что тогда? Зачем он рассказывал? Ведь Рогатая мать-олениха очень обидится,
если он обманул нас..."
Покончив с обедом, дед Момун сказал негромко мальчику:
  - Ты иди во двор, дело есть одно. Поможешь мне. Я сейчас.
  Мальчик послушно вышел. И как только он закрыл за собой дверь,
раздался голос бабки:
  - Ты куда?
  - Пойду бревно вывезу. Давеча оно застряло в реке, - ответил Момун.
  - А, спохватился! - вскричала бабка. - Опомнился! Ты иди, посмотри на
свою дочь. Ее Гульджамал увела к себе. Кому она нужна теперь, твоя
неродящая дура. Пойди, пусть она скажет, кто она теперь. Как собаку
паршивую, выгнал ее из дому муж.
  - Ну что же, выгнал так выгнал, - сказал с горечью Момун.
  - Ишь ты! Да кто ты сам? Дочери твои беспутные, так, думаешь, внука
выучить на начальника, что ли? Жди! Было бы из-за кого на рожон лезть. Да
еще на Алабаша вскочил и помчался. Гляди какой! Знал бы свое место, помнил
бы, с кем ты связываешься... Он тебе шею свернет, как курице. С каких это
пор ты стал перечить людям? С каких это пор стал героем? А дочь свою и не
думай приводить к нам. На порог не пущу...
Мальчик понуро побрел по двору. В доме еще раздавались крики бабки,
потом дверь хлопнула, и Момун выскочил из дому. Старик направился к дому
Сейдахмата, но на пороге его встретила Гульджамал.
  - Лучше не надо сейчас, потом, - сказала она Момуну. Момун растерянно
остановился. - Плачет, избил он ее, - зашептала Гульджамал. - Говорит, что
теперь они жить вместе не будут. Проклинает она вас. Говорит, что во всем
отец виноват.
  Момун молчал. Что сказать? Теперь даже родная дочь не хотела видеть
его.
  - А Орозкул там пьет у себя. Зверь зверем, - шепотом рассказывала
Гульджамал.
  Они призадумались. Гульджамал сочувственно вздохнула:
  - Хоть бы Сейдахмат наш приехал поскорей. Должен бы сегодня вернуться.
Вывезли бы вместе это бревно да избавились хоть от этого.
  - Разве дело в бревне? - покачал головой Момун. Он задумался и, увидев
рядом внука, сказал ему: - Ты иди поиграй.
  Мальчик отошел в сторону. Пошел в сарай, взял спрятанный там бинокль.
Отер его от пыли. "Плохи наши дела, - грустно сказал он биноклю. -
Кажется, это мы с портфелем виноваты. Была бы где-нибудь другая школа.
Ушли бы мы с портфелем туда учиться. И чтобы никто не знал. Только вот
деда жалко - искать будет. А ты, бинокль, с кем будешь смотреть на белый
пароход? Думаешь, я рыбой не сделался бы? Вот посмотришь. Поплыву к белому
пароходу..."
Мальчик спрятался за стогом сена и стал смотреть вокруг в бинокль.
Невесело и недолго смотрел. В другое время не наглядишься: стоят осенние
горы, покрытые лесами осенними, наверху снег белый, внизу огонь красный.
  Мальчик положил бинокль на место и, выходя из сарая, увидел, как дед
повел через двор коня в хомуте и сбруе. Он направился к броду. Мальчик
хотел побежать к деду, но его остановил окрик Орозкула. Орозкул выскочил
из дому в исподней рубашке, с шубой на плечах. Лицо его было багровым, как
воспаленное вымя.
  - Эй ты! - грозно крикнул он Момуну. - Куда ведешь коня? А ну, поставь
на место. Без тебя вывезем. И не смей трогать. Ты теперь здесь никто. Я
тебя увольняю с кордона. Убирайся куда хочешь.
Дед горько усмехнулся и повел коня обратно в конюшню. Момун вдруг стал
совсем стареньким и маленьким. Шел, шаркая подошвами и не глядя по
сторонам.
  Мальчик задохнулся от обиды за деда, и, чтобы никто не видел, как он
заплакал, побежал берегом реки. Тропинка впереди туманилась, пропадала и
снова ложилась под ноги. Мальчик бежал в слезах. Вот они, его любимые
прибрежные валуны: "Танк", "Волк", "Седло", "Лежащий верблюд". Мальчик
ничего не сказал им - ничего они не понимают, стоят себе и стоят. Мальчик
обнял горб "Лежащего верблюда" и, приваливаясь к рыжему граниту, заплакал
навзрыд, горько и безутешно. Он долго плакал, постепенно стихая и
успокаиваясь.
  Наконец поднял голову, протер глаза и, глянув перед собой, оцепенел.
  Прямо перед ним, на другом берегу, у воды стояли три марала. Настоящие
маралы. Живые, они пили воду и, кажется, уже напились. Один - тот, что был
с самыми большими, тяжелыми рогами, - снова опустил голову к воде и,
потягивая ее, казалось, рассматривал в мелкой заводи свои рога, как в
зеркале. Он был буроватого цвета, грудастый и мощный. Когда он вскинул
голову, с его волосатой светлой губы упали в воду капли. Пошевеливая
ушами, рогач внимательно глянул на мальчика.
  Но больше всего на мальчика смотрела белая, бокастая олениха с короной
тонких ветвистых рогов на голове. Рога у нее были чуть поменьше, но очень
красивые. Она была в точности такая, как Рогатая мать-олениха. Глаза
большущие, ясные. А сама - как кобылица статная, приносящая каждый год по
жеребенку. Рогатая мать-олениха смотрела на мальчика пристально, спокойно,
точно вспоминала, где она видела этого большеголового ушастого мальчишку.
Глаза ее влажно поблескивали и светились издали. Из ноздрей легкий парок
поднимался. Рядом с ней, повернувшись задом, объедал ветки тальника
молодой комолый телок. Ему ни до чего не было дела. Он был упитанный,
крепкий и веселый. Бросив вдруг глодать ветки, он резко подпрыгнул, задел
олениху плечом и, попрыгав еще вокруг, стал ласкаться. Терся своей
безрогой головой о бока Рогатой матери-оленихи. А Рогатая мать-олениха все
смотрела на мальчика.
  Затаив дыхание, мальчик вышел из-за камня, как во
сне, протянув руки перед собой, подошел к берегу, к самой воде. Маралы
нисколько не испугались. Они спокойно взирали на него с того берега.
  Между ними протекала быстрая, прозрачно-зеленоватая река, вскипая,
переливаясь через заторы подводных камней. И если бы не эта река,
разделявшая их, то можно было бы, казалось, подойти и потрогать маралов.
Маралы стояли на ровном, чистом галечнике. А за ними - там, где кончалась
полоса галечника, - красной стеной пламенели осенние кущи тугайного леса.
А выше - глинистый обрыв, над обрывом золотисто-багряные березы и осины, и
еще выше - большой лес и белый снег на скалистых кряжах.
  Мальчик закрыл глаза и снова открыл. Перед ним была все та же картина,
а чуть ближе краснолиственного тугая стояли на чистом галечнике все те же
сказочные маралы.
  Но вот они повернулись и пошли гуськом через галечник в лес. Впереди -
большой марал, в середке комолый телок, за ним Рогатая мать-олениха. Она
оглянулась, еще раз посмотрела на мальчика. Маралы вошли в тугай, пошли
через кусты. Красные ветви качались над ними, и осыпались красные листья
на их ровные, упругие спины.
  Потом они пошли по тропке вверх, поднялись на обрыв. Здесь
остановились. И опять мальчику почудилось, что маралы глядели на него.
Большой марал вытянул шею и, запрокидывая рога на спину, прогремел как
труба: "Ба-о! Ба-о!" Его голос прокатился над обрывом, над рекой долгим
эхом: "А-о, а-о!"
И тут только мальчик опомнился. Со всех ног он кинулся бежать домой по
знакомой тропе. Он бежал во весь дух. Он пронесся по двору и, шумно
распахнув дверь, крикнул, задыхаясь, с порога:
  - Ата! Маралы пришли! Маралы! Они здесь! Дед Момун глянул на него из
угла, где сидел скорбный и тихий, и ничего не сказал, точно не понимал, о
чем идет речь.
  - Ладно тебе шуметь! - шикнула бабка. - Пришли так пришли, не до них
сейчас.
  Мальчик тихо вышел. На дворе было пусто. Осеннее солнце уже
заваливалось за Караульную гору, за соседнюю гряду голых сумеречных гор.
Густым негреющим заревом рдело солнце на холодеющих горных пустынях. И
отсюда это стылое зарево растекалось окрест зыбким
отсветом по верхам осенних гор. Леса покрывались вечерней мглою.
  Стало зябко. Ветер потянул со снегов. Мальчик дрожал. Его знобило.


                                VI


Его знобило и тогда, когда он лег в постель. Он долго не мог уснуть.
На дворе уже чернела ночь. Голова болела. Но мальчик молчал. И никто не
знал, что он заболел. Забыли. Да и как тут было не забыть!
  Дед совсем сбился с толку. Места себе не находил. То выйдет, то
зайдет, то присядет, пригорюнившись и тяжко вздыхая, то снова встанет и
куда-то уйдет. Бабка злобно ворчала на старика и тоже шастала взад и
вперед, во двор выходила, возвращалась. На дворе раздавались какие-то
неясные, отрывистые голоса, чьи-то торопливые шаги, чья-то ругань, -
кажется, опять ругался Орозкул, кто-то плакал всхлипывая...
  Мальчик тихо лежал и все больше уставал от всех этих голосов и шагов,
от всего того, что происходило в доме и во дворе.
  Он закрывал глаза и, скрашивая одиночество свое, свою забытость,
вспоминал то, что случилось сегодня, то, что хотелось ему видеть. Он стоял
на берегу большой реки. Вода текла так быстро, невозможно было долго
смотреть, голова кружилась. А с другого берега глядели на него маралы. Все
три марала, которых он видел под вечер, теперь снова стояли там. И все
повторялось снова. С мокрой губы большого рогача упали в заводь те же
капли, когда он вскинул голову от воды. А Рогатая мать-олениха все так же
пристально смотрела на мальчика добрыми, понимающими глазами. А глаза у
нее были большущие, темные и влажные. Мальчик очень удивился, что Рогатая
мать-олениха может вздыхать по-человечески. Печально и горестно, как его
дед. Потом они уходили через кусты тугая. Красные ветви качались над ними,
и осыпались красные листья на их ровные, упругие спины. Они поднялись на
обрыв. Здесь остановились. Большой марал вытянул шею и, запрокидывая рога
па спину, прогремел, как труба: "Ба-о! Ба-о!" Мальчик улыбнулся про себя,
вспоминая, как голос большого марала прокатился над рекой долгим эхом.
После этого маралы скрылись в лесу. Но мальчику не хотелось с ними
расставаться, и он стал придумывать то, что ему хотелось видеть.
  И снова стремительно протекала перед ним большая быстрая река. Голова
кружилась от скорости течения. Он прыгнул и перелетел через реку. Плавно и
мягко опустился неподалеку от маралов, которые все так же стояли на
галечнике. Рогатая мать-олениха подозвала его к себе:
  - Ты чей будешь?
  Мальчик молчал: ему стыдно было говорить, чей он.
  - Мы с дедом тебя очень любим, Рогатая мать-олениха. Мы тебя давно
ждали, - промолвил он.
  - И я тебя знаю. И деда твоего знаю. Он хороший человек, - сказала
Рогатая мать-олениха.
  Мальчик обрадовался, но не знал, как поблагодарить ее.
  - Хочешь, я сделаюсь рыбой и поплыву по реке в Иссык-Куль к белому
пароходу? - вдруг сказал он.
  Это он умел. Но Рогатая мать-олениха ничего не ответила на это. Тогда
мальчик стал раздеваться, и, как бывало летом, поеживаясь, полез в воду,
держась за ветку прибрежного тальника. Но вода оказалась не ледяной, а
горячей, жаркой, душной. Он поплыл под водой с открытыми глазами, и
мириады золотистых песчинок, мелких подводных камушков закружились вокруг
гудящим роем. Он стал задыхаться, и горячий поток все тащил и тащил его.
  - Помоги, Рогатая мать-олениха, помоги мне, я тоже твой сын. Рогатая
мать-олениха! - громко кричал он.
  Рогатая мать-олениха побежала следом по берегу. Быстро бежала, ветер
свистел в ее рогах. И сразу ему стало легче.
  Он был в поту. Помня, что дед в таких случаях еще теплей укутывал его,
мальчик укрылся получше. В доме никого не было. Фитиль в лампе уже
нагорел, и потому она тускло светила. Мальчик хотел встать, напиться, но
со двора раздались опять какие-то резкие голоса, кто-то на кого-то кричал,
кто-то плакал, кто-то успокаивал. Слышалась возня, топот ног... Потом у
самого окна, ахая и охая, протопали двое, точно бы один тащил другого.
Дверь с шумом распахнулась, и бабка, разъяренная, тяжело дыша, буквально
втолкнула деда Момуна в дом. Никогда не видел мальчик деда своего таким
перепуганным. Казалось, он ничего не соображал. Глаза старика
растерянно блуждали. Бабка толкнула его в грудь, заставила сесть.
  - Сиди, сиди, старый дурак, и не лезь, когда не просят. Первый раз,
что ли, у них такое? Если хочешь, чтобы все уладилось, сиди и не суйся.
Делай, что я тебе говорю. Слышишь? А не то сживет он нас, ты понимаешь,
сживет со свету. А куда нам на старости лет идти? Куда? - С этими словами
бабка хлопнула дверью и снова торопливо умчалась.
  В доме опять стало тихо. Слышалось только хриплое, прерывистое дыхание
деда. Он сидел на приступке у плиты, стиснув голову трясущимися руками. И
вдруг старик упал на колени и, вздевая руки, застонал, обращаясь
неизвестно к кому:
  - Возьми меня, забери меня, горемычного! Только дай ей дитя! Сил моих
нет глядеть на нее. Дай хоть одного-единственного, пожалей нас...
  Плача и шатаясь, старик встал и, хватаясь за стены, нашарил двери. Он
вышел, прикрыл за собой дверь и там, за дверьми, глухо рыдал, зажимая себе
рот.
  Мальчику стало худо. Опять зазнобило. То в жар, то в холод кидало. Он
хотел встать, пойти к деду. Но руки и ноги не слушались, голова налилась
болью. А старик плакал за дверью, и во дворе снова бушевал пьяный Орозкул,
отчаянно вопила тетка Бекей, умоляли, уговаривали их голоса Гульджамал и
бабки.
  Мальчик ушел от них в свой воображаемый мир.
  Снова стоял он на берегу быстрой реки, а на другом берегу, на
галечнике, стояли все те же маралы. И тогда взмолился мальчик: "Рогатая
мать-олениха, принеси тетке Бекей люльку на рогах! Очень прошу тебе,
принеси им люльку! Пусть будет у них ребенок", - а сам бежал по воде к
Рогатой матери-оленихе. Вода не проваливалась, но и он не приближался к
тому берегу, а как будто топтался в беге на месте. И все время умолял,
заклинал Рогатую мать-олениху: "Принеси им люльку на рогах! Сделай так,
чтобы не плакал наш дед, сделай так, чтобы дядя Орозкул не бил тетку
Бекей. Сделай так, чтобы родился у них ребенок. Я всех буду любить, и дядю
Орозкула буду любить, только дай ему своего ребенка. Принеси им люльку на
рогах!.."
Чудилось мальчику, что зазвенел вдали колоколен. Он звенел все
слышней. То бежала по горам мать-олениха и несла на рогах своих, подцепив
за дужку, детскую колыбель - березовый бешик с колокольном. Заливался
колыбельный колоколец. Очень спешила Рогатая мать-олениха. Все ближе и
ближе звенел колокольчик...
  По что это? К звону колокольчика присоединился далекий гул мотора.
Где-то шел грузовик. Гудение машины нарастало все сильней, все явственней,
а колокольчик оробел, телинькал с перебоями и вскоре совсем затерялся в
шуме мотора.
  Мальчик услышал, как, погромыхивая железом о железо, подъехала ко
двору машина. Собака с лаем кинулась на задворье. На минуту колыхнулся в
окне отраженный свет фар и сразу погас. И мотор заглох. Хлопнули дверцы
кабины. Переговариваясь между собой, приезжие - судя по голосам, человека
три - прошли мимо окна, за которым лежал мальчик.
  - Сейдахмат приехал, - раздался вдруг обрадованный голос Гульджамал, и
слышно было, как она заторопилась навстречу мужу. - А мы заждались!
  - Здравствуйте, - ответили ей незнакомые люди.
  - Ну, как вы тут? - спросил Сейдахмат.
  - Да ничего. Живем. Что так поздно?
  - И то скажи - удачно. Добрался до совхоза, жду-пожду попутную машину.
Хотя бы до Джелесая. А тут как раз вот они к нам за лесом, - рассказывал
Сейдахмат. - Темно по ущелью. Дорога - сама знаешь.
  - А Орозкул где? Дома? - поинтересовался один из приезжих.
  - Дома, - неуверенно ответила Гульджамал. - Приболел малость. Да вы не
беспокойтесь. Переночуете у нас, место есть. Идемте.
  Они двинулись. Но через несколько шагов приостановились.
  - Здравствуйте, аксакал. Здравствуйте, байбиче.
  Приезжие здоровались с дедом Момуном и бабкой. Стало быть, те
устыдились приезжих, встретили их во дворе, как положено встречать чужих.
Может быть, и Орозкул устыдится? Хоть бы уж не позорил себя и других.
  Мальчик немного успокоился. Да и вообще ему стало чуть легче. Голову
ломило меньше. Он даже подумывал, не встать ли и не пойти посмотреть на
машину - какая она, на четырех колесах или на шести? Новая или старая? А
прицеп какой? Однажды весной нынешней к ним на кордон заезжал даже военный
грузовик - на высоких колесах и курносый, точно ему нос отрубили. Молодой
солдат-шофер пустил мальчика посидеть в кабине. Здорово!
А прибывший военный с золотистыми погонами ходил вместе с Орозкулом
в лес. Чего это? Никогда такого не бывало.
  - Вы что, шпиона ищете? - спросил мальчик солдата.
  Тот усмехнулся:
  - Да, шпиона ищем.
  - А к нам еще ни один шпион не приходил, - грустно проронил мальчик.
  Солдат рассмеялся:
  - А зачем он тебе?
  - Я бы гонялся за ним и поймал бы его.
  - Ух ты, какой прыткий! Мал еще, подрасти.
  И пока военный с золотыми погонами ходил с Орозкулом по лесу, мальчик
с шофером разговорились.
  - Я люблю все машины и всех шоферов, - сказал мальчик.
  - Это почему же? - поинтересовался солдат.
  - Машины - они хорошие, сильные и быстрые. И они хорошо пахнут
бензином. А шоферы - они все молодые, и все они дети Рогатой
матери-оленихи.
  - Что? Что? - не понял солдат. - Какой это Рогатой матери?
  - А ты разве не знаешь?
  - Нет. Никогда не слышал о таком чуде.
  - А кто ты?
  - Я из Караганды, казах. В школе шахтерской учился.
  - Нет, чей ты?
  - Отца, матери.
  - А они чьи?
  - Тоже отца, матери.
  - А они?
  - Слушай, да так можно без конца спрашивать.
  - А я сын сыновей Рогатой матери-оленихи.
  - Кто это тебе сказал?
  - Дедушка.
  - Что-то не то, - сомневаясь, покачал головой солдат.
  Его заинтересовал этот головастый мальчишка с оттопыренными ушами, сын
сыновей Рогатой матери-оленихи. Солдат, однако, был несколько сконфужен,
когда выяснилось, что он не только не знает, откуда его род начинается, но
даже и обязательного колена семерых отцов
не знает. Он знал только своего отца, деда, прадеда. А дальше?
  - Разве тебя не учили запоминать имена семерых предков? - спросил
мальчик.
  - Не учили. А зачем это? Я вот не знаю, и ничего. Живу нормально.
  - Дед говорит, что если люди не будут помнить отцов, то они испортятся.
  - Кто испортится? Люди?
  - Да.
  - А почему?
  - Дед говорит, что тогда никто не будет стыдиться плохих дел, потому
что дети и дети детей о нем не будут помнить. И никто не будет делать
хорошие дела, потому что все равно дети об этом не будут знать.
  - Ну и дед у тебя! - искренне подивился солдат. - Интересный дед.
Только забивает он тебе голову всякой чепухой. А ты ведь большеголовый...
И уши у тебя такие, как локаторы у нас на полигоне. Не слушай ты его. К
коммунизму идем, в космос летаем, а он чему учит? К нам бы на политзанятия
его, мы бы его мигом образовали. Вот ты вырастешь, выучишься - и уезжай
давай от деда. Темный, некультурный он человек.
  - Нет, я от деда никогда не уйду, - возразил мальчик. - Он хороший.
  - Ну, это пока что. А потом поймешь.
  Сейчас, прислушиваясь к голосам, мальчик вспомнил об этой военной
машине и то, как он тогда так и не сумел толком объяснять солдату, почему
здешние шоферы, по крайней мере, те, которых он знал, считались сыновьями
Рогатой матери-оленихи.
  Мальчик говорил ему правду. В его словах не было никакой выдумки. В
прошлом году, как раз в такую же осеннюю пору или, кажется, чуть позднее,
в горы за сеном приехали совхозные машины. Они проезжали не мимо кордона,
а, немного не доезжая до него, сворачивали по дороге в лощину Арчу и
уходили наверх - туда, где летом накосили сено, чтобы затем осенью вывезти
в совхоз. Заслышав небывалое гудение моторов на Караульной горе, мальчик
побежал на развилку. Сразу столько машин. Одна за другой. Целая колонна.
Он насчитал их пятнадцать штук.
  Погода стояла на изломе, со дня на день мог повалить снег - и тогда
"прощай, сено, до следующего года". В этих местах, если не успеешь вовремя
вывезти сено,
потом о нем и не думай. Не проедешь. Видимо, замешкались в совхозе с
разными делами; и когда время поджало, решили одним разом, всеми машинами
вывезти заготовленное сено. Но не тут-то было!..
  Мальчик, однако, об этом не знал, да ему-то, собственно, какое дело?
Суматошный, радостный, он просто бежал навстречу каждой машине, немного
пробегал наперегонки с ней, потом встречал следующую. Грузовики катились
все новенькие, с красивыми кабинами, с широкими стеклами. А в кабинах
сидели молодые джигиты, все как на подбор безусые, а в иных по двое
парней. Напарники ехали накладывать и увязывать сено. Все они казались
мальчику красивыми, бравыми, веселыми. Как в кино.
  В общем-то мальчик не ошибался. Так оно и было. Машины у ребят были
исправные, и они быстро мчались, миновав спуск с Караульной горы, по
щебенистой, твердой дороге. Настроение у них было отличное - погода
неплохая, а тут еще, откуда ни возьмись, какой-то ушастый и головастый
сорванец выбегает навстречу каждой машине, ошалев от дикой радости. Как
тут было не посмеяться и не помахать ему рукой и не пригрозить ему шутя,
чтобы он еще больше веселился и озорничал...
  А самый последний грузовик, так тот даже остановился. Выглянул из
кабины молодой парень в солдатской одежде, бушлате, но только без погон и
без военной фуражки, а в кепке. Это был шофер.
  - Здравствуй! Ты чего тут, а? - приветливо подмигнул он мальчишке.
  - Так просто, - не без смущения ответил мальчик.
  - Ты деда Момуна внук?
  - Да.
  - Я так и знал. Я ведь тоже бугинец. Да тут все ребята поехали
бугинцы. За сеном катим. Теперешние бугинцы друг друга и не знают,
поразбрелись... Деду привет передай. Скажи, что видел Кулубека, сына
Чотбая. Скажи, что вернулся Кулубек из армии и теперь шофером в совхозе.
Ну, бывай! - И на прощание он подарил мальчику какой-то военный значок,
очень занятный. На орден похожий.
  Машина зарычала, как барс, и унеслась, догоняя своих. И так захотелось
вдруг мальчику уехать с этим приветливым, бравым парнем в бушлате, с
братом-бугинцем.
Но дорога уже опустела, и пришлось ему возвращаться домой. Гордый
вернулся, однако рассказал деду о встрече. А значок нацепил на грудь.
  В тот день под вечер ударил вдруг ветер сан-ташский, оттуда, с хребта
поднебесного. Обрушился шквалом. Листья над лесом взметнулись столбом и,
поднимаясь в небо все выше, с гулом понеслись над горами. И вмиг
закрутилась такая непогодь, глаз не раскроешь. И сразу снег. Белая тьма
нагрянула на землю, закачались леса, река взбурлила. И сыпал, вьюжился
снег.
  Кое-как успели загнать скотину, убрать кое-что со двора, кое-как
успели дров побольше наносить в дом. А потом уже и носа из дому не
показывали. Куда там - в такую раннюю да страшную метель.
  - К чему бы это? - недоумевал и тревожился дед Момун, растапливая
печь. Он все прислушивался к свисту ветра, то и дело подходил к окну.
  За окном быстро сгущалась крутящаяся снежная мгла.
  - Да сядь ты на место! - ворчала бабка. - Первый раз такое, что ли? "К
чему бы это?" - передразнила она. - К тому, что настала зима.
  - Так уж и враз, в один день?
  - А почему бы и нет? Спрашивать тебя будет? Надо ей, зиме, вот она и
явилась.
  В трубе завывало. Мальчик вначале оробел, да и замерз он, помогая деду
по хозяйству; по вскоре дрова разгорелись, тепло стало, запахло в доме
смолой горячей, дымком сосновым, и мальчик успокоился, угрелся.
  Потом ужинали. Потом легли спать. А на дворе валил, крутился снег,
ветер лютовал.
  "В лесу, наверно, совсем страшно", - думал мальчик, прислушиваясь к
звукам за окнами. Ему стало не по себе, когда вдруг стали доноситься
какие-то смутные голоса, выкрики какие-то. Кто-то кого-то звал, кто-то
откликался. Вначале мальчик решил, что ему показалось. Кто мог в такое
время появиться на кордоне? Но и дед Момун, и бабка насторожились.
  - Люди, - сказала бабка.
  - Да, - неуверенно отозвался старик.
  А потом забеспокоился: откуда в такой час? И стал торопливо одеваться.
И бабка заторопилась. Встала, лампу засветила. И мальчик, испугавшись
чего-то, быстро оделся. Тем временем люди подошли к дому. Много голосов, и
много ног. Скрипя наметенным снегом, при-
шельцы загремели подошвами по веранде, забарабанили в дверь.
  - Аксакал, откройте! Замерзаем!
  - Кто вы?
  - Свои.
  Момун открыл дверь. И вместе с клубами холода, ветра и снега в дом
ввалились облепленные снегом те самые молодые шоферы, которые проезжали
днем в урочище Арча за сеном. Мальчик сразу узнал их. И Кулубека в
бушлате, подарившего ему военный значок. Одного они вели, поддерживая под
руки, он стонал, волочил ногу. И в доме сразу поднялся переполох.
  - Астапралла! (Астапралла - упаси, господи! - Прим. авт.) Что с вами?
- в один голос запричитали дед Момун и бабка.
  - Потом расскажем! Там идут еще наши, человек семь. Как бы с дороги не
сбились. А ну, садись сюда. Ногу подвернул, - быстро говорил Кулубек,
усаживая стонущего парня на приступку у печи.
  - Где ж они, ваши? - заторопился дед Момун. - Я сейчас пойду, приведу
их. А ты беги, - сказал он мальчику. - Скажи Сейдахмату, чтобы он скорей с
фонарем прибежал, электрическим.
  Мальчик выскочил из дома и захлебнулся. До конца своей жизни он помнил
эту грозную минуту. Какое-то косматое, холодное, свистящее чудовище
схватило его за горло и начало трепать. Но он не дрогнул. Он вырывался из
цепких лап и, защищая голову руками, бежал к дому Сейдахмата. Тут всего
шагов двадцать-тридцать, а ему казалось, что он бежит далеко, сквозь бурю,
как батыр на выручку своих воинов. Сердце его преисполнилось отвагой и
решимостью. Он казался себе могучим и непобедимым; и пока добежал до дома
Сейдахмата, успел совершить такие геройские подвиги, от которых дух
захватывало. Он прыгал через пропасти с горы на гору, он разил мечом
полчища врагов, он спасал горящих в огне и тонущих в реке, он гонялся на
реактивном истребителе с развевающимся красным знаменем за косматым,
черным чудовищем, убегающим от него по ущельям и скалам. Его реактивный
истребитель пулей летел за чудовищем. Мальчик строчил в него из пулемета и
кричал: "Бей фашиста!" И везде при этом присутствовала Рогатая
мать-олениха. Она была горда им. Когда мальчик подбегал уже к двери
Сейдахматова дома, Рогатая мать-
олениха сказала ему: "А теперь спаси сыновей моих, молодых шоферов!" - "Я
спасу их. Рогатая мать-олениха, клянусь тебе!" - сказал мальчик вслух и
забарабанил в двери.
  - Скорее, дядя Сейдахмат, идемте спасать наших! - Он выпалил эти слова
так, что и Сейдахмат и Гульджамал отпрянули в страхе.
  - Кого спасать? Что случилось?
  - Дедушка сказал, чтобы с фонарем бежать электрическим, шоферы из
совхоза заблудились.
  - Дурак! - обругал его Сейдахмат. - Так бы и сказал. - И кинулся
собираться.
  Но это нисколько не обидело мальчика. Откуда было знать Сейдахмату,
какие подвиги он совершил, чтобы добраться к ним, какую клятву произнес.
Не очень смутился мальчик и тогда, когда узнал, что семеро шоферов были
встречены дедом Момуном и Сейдахматом сразу же возле кордона и приведены
домой. Ведь могло случиться и не так! Опасность легка, когда опасность
миновала... В общем, нашлись и эти люди. Сейдахмат повел их к себе. Даже
Орозкул пустил человек пять на ночевку - его тоже пришлось разбудить. А
все остальные набились в дом к деду Момуну.
  А метель в горах не утихала. Мальчик выбегал на веранду и через минуту
уже не понимал, где право, где лево, где верх, где низ. Кружила, ярилась
метельная ночь. Снегу навалило по колени.
  И только теперь, когда все совхозные шоферы были найдены, когда они
обогрелись, отошли от страха и холода, дед Момун осторожно выведал, что же
случилось с ними, хотя и так было ясно, что застигла их непогода в пути.
Ребята рассказывали, а старик и бабка вздыхали.
  - Ой-ой-ой! - дивились они случившемуся и благодарили бога, прижимая
руки к груди.
  - А оделись вы, ребята, так легко, - упрекала бабка, разливая им
горячий чай. - Разве можно приезжать в горы в такой одежонке? Дети вы,
дети!.. Все красуетесь, на городских хотите походить. А если бы сбились с
пути, да до утра, не приведи, господи, закоченели бы как ледышки.
  - Кто же знал, что случится такое? - отвечал ей Кулубек. - Зачем нам
тепло одеваться? Если что, так машины у нас обогреваются изнутри. Сиди
себе, как дома. Крути баранку. В самолете - вон он на какой высо-
те летит - эти горы сверху все равно, что холмики, за бортом мороз сорок
градусов, а внутри люди в рубашках ходят...
  Мальчик лежал на овчине между шоферов. Приткнулся возле Кулубека и во
все уши слушал разговор взрослых. Никто не догадывался, что он даже рад
был, что приключился вдруг такой буран, заставивший этих людей искать
прибежища у них на кордоне. Втайне он очень хотел, чтобы не стихал буран
много дней, - по крайней мере дня три. Пусть они живут у них. С ними так
хорошо! Интересно. Дед, оказывается, всех знает. Не самих, так отцов и
матерей.
  - Ну вот, - чуть-чуть даже горделиво говорил дед внуку, - увидел своих
братьев, бугинцев. Будешь знать теперь, какие они у тебя есть. Вон какие!
Ох, и рослые пошли нынешние джигиты! Дай бог вам здоровья! Помню, в сорок
втором году зимой привезли нас в Магнитогорск на строительство...
  И дед принялся рассказывать хорошо известную мальчику историю, как
выстроили их, трудармейцев, привезенных с разных концов страны, в
длиннющий строй по ранжиру, и оказалось, что киргизы почти все в самом
конце, малорослые. Устроили им перекличку, а потом перекур. Подходит к ним
какой-то верзила, рыжий и здоровенный. И громко так это:
  - Откуда такие? Маньчжуры?
  Среди них был старый учитель. Тот и ответил:
  - Мы киргизы. А когда мы воевали с маньчжурами неподалеку отсюда, то
Магнитогорска тогда и в помине не было. А ростом были мы такие, как ты.
Вот кончим воевать и подрастем еще...
  Дед вспомнил этот давнишний случай. Посмеиваясь, довольный, оглядел
еще раз своих ночных гостей.
  - Прав оказался тот учитель. В городе, когда бываю, или по дороге
присматриваюсь: красивый, рослый народ пошел. Не то что в прежние
времена...
  Парни понимающе улыбались: любит старик побалагурить.
  - Рослые-то мы рослые, - сказал один из них. - Да вот завалили машину
в кювет. Сколько нас, а силенок не хватило...
  - Ну, куда там! Груженная сеном, да при такой метели, - оправдывал их
дед Момун. - Случается. Бог даст, завтра все уладится. Главное, чтобы
ветер утих.
  Парни рассказывали деду, как они приехали на верх-
ний сенокос Арчи. Там стояли три большие скирды горного сена. Начали
грузиться сразу со всех трех скирд. Укладывали возы высоко, выше дома, так
что сверху потом приходилось опускаться на арканах. И так нагружали машину
за машиной. Кабин не видно, только ветровые стекла, капоты и колеса.
Хотелось, раз уж приехали, вывезти все, чтобы не возвращаться. Знали, что
если останется сено, то уже до следующего года. Работали споро. Тот, чья
машина была готова, отгонял ее в сторону и помогал укладывать другую.
Уложили почти все сено, осталось на два воза, не больше. Перекурили,
договорились, кто за кем будет держаться, и все вместе выехали колонной.
Осторожно ехали, чуть ли не ощупью спускались с гор. Сено - груз
нетяжелый, но неудобный и даже опасный, особенно в узких местах и на
крутых поворотах.
  Ехали и не подозревали, что ждет их впереди.
  Спустились с плоскогорья Арчи, потянулись ущельем, а на выходе из
ущелья, под вечер уже, встретил их ураган, снег ударил.
  - Такое началось, что спина сразу взмокла, - рассказывал Кулубек. -
Сразу тьма, ветер такой, что баранку вырывает из рук. Боишься, вот-вот
опрокинет машину. А тут еще дорога такая, что по ней и днем-то опасно...
  Мальчик слушал затаив дыхание, замерев, не спуская сияющих глаз с
Кулубека. Все тот же ветер, все тот же снег, о которых шла речь, бушевали
за окном. Многие шоферы и грузчики уже спали вповалку на полу, одетые, в
сапогах. И все то, что они пережили, теперь заново переживал этот
головастый мальчишка с тонкой шеей и оттопыренными ушами.
  Через несколько минут дорога стала невидимой. Машины, как слепцы за
поводыря, держались одна за другую и все время сигналили, чтобы не
отбиться в сторону. Снег шел стеной, залеплял фары, "дворники" не успевали
счищать со стекол наледь. Пришлось ехать, высунувшись из кабин: но разве
это езда? А снег все валил и валил... Колеса стали буксовать. Колонна
остановилась перед крутым подъемом. Моторы бешено ревели - все
бесполезно... Выскочили из кабин и на голос друг друга, перебежками от
одной машины к другой, собрались в голове колонны. Как быть? Костер
развести невозможно. Сидеть в кабинах - значит сжечь остаток горючего,
которого и так едва-едва хватило бы теперь до совхоза. А не отап-
ливать кабины - запросто можно замерзнуть. Растерялись ребята. Всесильная
техника стояла бессильной. Что делать? Кто-то предложил вывалить из одной
машины сено и всем закопаться в нем. Но ясно было, что стоит только
развязать воз, как от сена не останется и клочка: унесет буря - и глазом
не успеешь моргнуть. А машины тем временем все больше заносило снегом, уже
сугробы намело под колесами. Совсем растерялись ребята, заледенели на
ветру.
  - И вдруг вспомнил я, аксакал, - рассказывал Кулубек деду Момуну, -
что встретил на дороге, когда ехали мы на Арчу, вот его, младшего
брата-бугинца, - указал он на мальчика и ласково погладил его по голове. -
Бегал у дороги. Остановился я. Как же - поздоровался. Поговорили мы.
Правда? Ты чего не спишь?
  Мальчик, улыбаясь, кивнул головой. Но если бы знал кто, как горячо и
гулко заколотилось его сердце от радости и гордости. Сам Кулубек говорил о
нем. Самый сильный, самый смелый и самый красивый среди этих парней. Вот
бы таким стать!
  И дед похвалил его, подсовывая в огонь дрова:
  - Он у пас такой. Любит слушать разговоры. Видишь, уши как развесил!
  - И как я вспомнил о нем в ту минуту, сам не знаю! - продолжал
Кулубек. - И говорю ребятам, кричу почти, ветер глушит слова. "Давай, -
говорю, - добираться до кордона. Иначе погибнем здесь". - "А как, - кричат
мне ребята в лицо, - как добираться? Пешком не пойдем. И машины бросать
нельзя". А я им: "Давай, - говорю, - выталкивать машины на гору, а там
дорога идет на спуск. Нам бы только до Сан-Ташской пади, - говорю, - а там
пешком доберемся к нашим лесникам, там недалеко". Поняли ребята. "Давай, -
говорят, - командуй". Ну, раз такое дело... Начали с головной машины:
"Осмоналы, залезай в кабину!" А все мы, сколько нас было, подперли машину
плечом. И пошел! Сначала вроде двинулось дело. Потом выдохлись. А назад
отступать нельзя. И чудилось, что не машину мы прем наверх, а целую гору.
Воз-то какой - скирда на колесах! И знаю только, что ору, сколько мочи
есть: "Давай! Давай! Давай!" - но сам себя не слышу. Ветер, снег, не
видать ничего. Машина воет, плачет, как живая. Из последних сил
взбирается. И мы тут. И сердце, кажется, лопнет, разлетится на куски. В
голове мутится...
- Ай-ай-ай! - сокрушался дед Момун. - Выпало же вам такое. Никак, сама
Рогатая мать-олениха оберегла вас, детей своих. Вызволила. А не то, кто
знает... Слышишь? И не утихает на дворе, все крутит, метет...
  Глаза мальчика слипались. Он заставлял себя не спать, а веки снова
слипались. И в полусне, слушая урывками разговор старика и Кулубека,
мальчик путал явь с воображаемыми картинами. Ему казалось, что он тоже
там, среди этих молодых парней, застигнутых бураном в горах. Перед его
взором крутая дорога, восходящая на белую-белую, заснеженную гору. Метель
жгла щеки. Глаза резало. Они толкали вверх огромную, с дом, автомашину с
сеном. Медленно, очень медленно поднимались они по дороге. А грузовик уже
не идет - сдает, пятится. Так страшно. Так темно. Ветер такой жгучий.
Мальчик от страха сжимался, боясь, что машина сорвется и раздавит их. Но
тут откуда-то появилась Рогатая мать-олениха. Она уперлась рогами в
машину, стала помогать им, толкать ее наверх. "Давай, давай, давай!" -
закричал мальчик. И машина пошла, пошла. Вылезли на гору, и машина поехала
вниз сама. А они тащили наверх вторую, а потом третью и еще много машин. И
всякий раз им помогала Рогатая мать-олениха. Ее никто не видел. Никто не
знал, что она рядом с ними. А мальчик видел и знал. Он видел всякий раз,
когда становилось невмоготу, когда становилось страшно, что сил не хватит,
подбегала Рогатая мать-олениха и рогами помогала им выкатить машину
наверх. "Давай, давай, давай!" - подхватывал мальчик. И все время он был
рядом с Кулубеком. Потом Кулубек сказал ему: "Садись за руль". Мальчик сел
в кабину. Машина дрожала и гудела. И руль крутился в руках сам по себе,
свободно, как обруч с бочки, с которым он играл в автомобиль - еще
малышом. Стыд испытывал мальчик, что руль у него оказался такой,
игрушечный. И вдруг машина стала крениться, падать набок. И упала с
грохотом, и разбилась. Мальчик громко заплакал. Очень стыдно стало. Стыдно
было смотреть в глаза Кулубека.
  - Ты чего? Ты чего, а? - разбудил его Кулубек. Мальчик открыл глаза. И
обрадовался, что все это оказалось сном. А Кулубек поднял его на руки,
прижал к себе.
  - Приснилось? Испугался? Эх ты, а еще герой! - Он поцеловал мальчика
жесткими, обветренными губами. - Ну, давай я тебя уложу, спать надо.
Он уложил мальчика на полу, на кошме, между спящих шоферов, и сам лег
рядом с ним, придвинул его поближе к себе, под бок, и прикрылся полой
бушлата.
  Рано утром мальчика разбудил дед.
  - Проснись, - тихо сказал старик. - Оденься потеплее. Поможешь мне.
Вставай.
  За окном мутно просвечивал утренний полумрак. В доме все еще спали
вповалку.
  - На, обуй валенки, - сказал дед Момун.
  От деда пахло свежим сеном. Значит, он уже задал корм лошадям. Мальчик
влез в валенки, и они с дедом вышли во двор. Снегу намело изрядно. Но
ветер поутих. Изредка только пошевеливалась поземка.
  - Холодно! - вздрогнул мальчик.
  - Ничего. Вроде развидняется, - пробурчал старик. - Надо же! С первого
раза как закрутило. Ну да ладно, лишь бы бедой не обернулось...
  Они вошли в хлев, где стояли пять момуновских овец. Старик нашарил на
столбе фонарь, зажег его. Овцы оглянулись в углу, заперхали.
  - Держи, будешь мне светить, - сказал старик мальчику, передав ему
фонарь. - Зарежем черную ярку. Гостей полон дом. Пока встанут, мясо чтобы
было у нас готово.
  Мальчик светил фонарем деду. Еще посвистывал ветер в щелях, еще
холодно и сумрачно было на дворе. Старик вначале бросил у входа охапку
чистого сена. Привел на это место черную ярку и, прежде чем повалить ее,
связать ноги, призадумался, присел на корточки.
  - Поставь фонарь. Садись и ты, - сказал он мальчику.
  А сам зашептал, раскрыв ладони перед собой:
  - О великая прародительница наша, Рогатая мать-олениха. Приношу тебе в
жертву черную овцу. За спасение детей наших в час опасный. За белое молоко
твое, которым ты вскормила наших предков, за доброе сердце твое, за
материнское око. Не покидай нас на перевалах, па бурных реках, на
скользких тропах. Не покидай нас вовеки на нашей земле, мы твои дети.
Аминь!
  Он молитвенно провел ладонями по лицу, вниз от лба к подбородку.
Мальчик сделал то же. И тогда дед повалил овцу на землю, связал ей ноги.
Вынул из ножен свой старый азиатский нож.
  А мальчик светил ему фонарем.
Погода утихомирилась наконец. Раза два испуганно проглянуло солнце
сквозь разрывы бегущих туч. Кругом лежали следы прошлой бурной ночи:
сугробы вкривь и вкось, смятые кусты, согнувшиеся в дугу от тяжести снега
молодые деревца, поваленные старые деревья. Лес за рекой стоял молчаливый,
тихий, какой-то подавленный, И сама река точно бы ушла ниже, берега ее
наросли снегом, стали круче. Вода шумела тише.
  Солнце оставалось неустойчивым - то проглянет, то скроется.
  Но ничто не омрачало и не тревожило душу мальчика. Тревоги прошлой
ночи забылись, буран забылся, а снег ему не мешал - так даже интересней.
Носился туда-сюда, только комья летели из-под ног. Ему было весело оттого,
что в доме полно народу, оттого, что парни выспались, громко говорили,
смеялись, оттого, что с аппетитом ели сваренную для них баранину.
  Тем временем и солнце стало налаживаться. Чище и дольше светило. Тучи
понемногу рассеивались. И даже потеплело. Неурочный снег стал быстро
оседать, особенно на дороге и тропах.
  Правда, мальчик заволновался, когда шоферы и грузчики стали собираться
в дорогу. Вышли все во двор, попрощались с хозяевами кордона,
поблагодарили за кров и хлеб. Их провожали на лошадях дед Момун и
Сейдахмат. Дед вез вязанку дров, а Сейдахмат - большой оцинкованный бак,
чтобы греть воду для застывших моторов.
  Все двинулись со двора.
  - А та, и я пойду, возьми меня, - подбежал мальчик к деду.
  - Ты же видишь, я везу дрова, а Сейдахмат везет бак. Некому тебя
взять. И зачем тебе туда? Устанешь ходить по снегу.
  Мальчик обиделся. Надулся. И тогда его взял с собой Кулубек.
  - Пошли с нами, - сказал он и взял его за руку. - Назад поедешь с
дедом.
  И они пошли на развилку - туда, куда спускалась дорога с сенокоса
Арча. Снегу лежало еще порядочно. Не так просто оказалось поспевать в шаг
с этими крепкими парнями. Мальчик стал уставать.
  - Ну-ка, давай садись ко мне на спину, - предложил Кулубек. Он ловко
взял мальчика за руку и ловко
вскинул его к себе за плечи. И понес так привычно, словно каждый день
носил его на спине.
  - Здорово это получается у тебя, Кулубек, - сказал шофер, идущий рядом.
  - А я всю жизнь братьев и сестер носил, - похвалился Кулубек. - Я ведь
старший, а нас было шестеро, мать на работе в поле, отец тоже. А теперь у
сестер уж дети. Вернулся из армии, холостой, на работу еще не поступал. А
сестренка - та, что старшая, - "Приезжай, - говорит, - к нам, живи, у нас,
ты так хорошо нянчишь детей". - "Ну, нет, - говорю ей, - хватит! Я теперь
своих буду носить..."
Так они шли, поговаривая о разном. Хорошо и покойно было мальчику
ехать на крепкой спине Кулубека.
  "Вот был бы у меня такой брат! - мечтал он. - Я бы никого не боялся.
Попробовал бы Орозкул накричать на деда или тронуть кого, сразу притих бы,
если б Кулубек глянул на него построже".
  Машины с сеном, оставленные вчерашней ночью, стояли километрах в двух
выше развилки. Занесенные снегом, они походили на зимние стога в поле.
Казалось, никто и никак не сдвинет их с места.
  Но вот разложили костер. Нагрели воду. Стали заводить мотор заводной
ручкой, и мотор ожил, зачихал, заработал. А дальше дело пошло быстрей.
Каждую следующую машину заводили с буксира. Каждая заведенная, разогретая
машина тащила затем ту, которая стояла за ней в колонне.
  Когда все грузовики заработали, подняли двойным буксиром ту машину,
которая завалилась ночью в кювет. Все, кто был, помогали ей вылезть на
дорогу. И мальчик тоже примостился с краешка, тоже помогал. Он все время
опасался, что кто-нибудь скажет: "А ты чего путаешься под ногами? А ну,
беги отсюда!" Но никто не сказал этих слов, никто не прогнал его. Может
быть, потому, что Кулубек разрешил ему помогать. А од здесь самый сильный,
и его все уважают.
  Шоферы еще раз попрощались. Машины тронулись. Сначала медленно, потом
быстрей. И потянулись караваном по дороге среди заснеженных гор. Уехали
сыновья сыновей Рогатой матери-оленихи. Они не знали, что волей детского
воображения впереди них по дороге невидимо бежала Рогатая мать-олениха.
Длинными, стремительными прыжками неслась она впереди автоколонны.
Она охраняла их от бед и несчастий на трудном пути. От обвалов, от
снежных лавин, от пурги, от тумана и прочих невзгод, от которых за многие
века кочевой жизни киргизы натерпелись столько бед. Разве не об этом
просил дед Момун Рогатую мать-олениху, принося ей в жертву черную овцу на
рассвете?
  Уехали. А мальчик тоже уезжал вместе с ними. Мысленно. Он сидел в
кабине рядом с Кулубеком: "Дядя Кулубек, - говорил он ему. - А впереди нас
бежит по дороге Рогатая мать-олениха". - "Да ну?" - "Правда. Честное
слово. Вот она!"
- Ну, ты чего задумался? Что стоишь? - заставит его очнуться дед
Момун. - Садись, домой пора. - Он наклонился с лошади, поднял мальчика на
седло. - Тебе холодно? - сказал старик и потеплей укутал внука полами шубы.
  Мальчик тогда еще не ходил в школу.
  А теперь, просыпаясь по временам от тяжелого сна, он с беспокойством
думал: "Как же я пойду завтра в школу? Ведь я заболел, мне так плохо..."
Потом он забывался. Ему казалось, что он переписывает в тетрадь слова,
написанные учительницей на доске: "Ат. Ата. Така" (Ат, ата, така - лошадь,
отец, подкова. - Прим. авт.). Этими письменами первоклассника он заполнял
всю тетрадь, страницу за страницей. "Ат. Ата. Така. Ат. Ата. Така". Он
уставал, в глазах рябило, и становилось жарко, очень жарко, мальчик
открывался. А когда лежал открытым и мерз, опять посещали его разные
видения. То он плавал рыбой в студеной реке, плыл к белому пароходу и
никак не мог доплыть. То попадал в снежную метель. В дымном, холодном
вихре буксовали автомашины с сеном на крутой дороге в гору. Машины рыдали,
как рыдают люди, и все буксовали на месте. Колеса, бешено вращаясь,
становились огненно-красными. Колеса горели, пламя шло от них. Упираясь
рогами в кузов, Рогатая мать-олениха выкатывала машину с возом сена на
гору. Мальчик помогал ей, старался изо всех сил. Обливался горячим потом.
И вдруг воз сена превратился в детскую колыбель. Рогатая мать-олениха
сказала мальчику: "Побежали быстрей, отнесем бешик тетке Бекей и дяде
Орозкулу". И они пустились бежать. Мальчик отстал. Но впереди, в темноте,
все звенел и звенел колыбельный колокольчик. Мальчик бежал на его зов.
  Он проснулся, когда послышались шаги на веранде и
скрипнула дверь. Дед Момун и бабка вернулись, как будто немного
успокоенные. Приезд посторонних на кордон, видимо, заставил Орозкула и
тетку Бекей приутихнуть. А может быть, Орозкул устал пьянствовать и уснул
наконец. На дворе не слышно было ни криков, ни ругани.
  Около полуночи луна встала над горами. Она зависла туманным диском над
самой высокой ледяной вершиной. Гора, окованная вечным льдом, высилась во
мраке, призрачно поблескивая неровными гранями. А вокруг в полном
безмолвии пребывали горы, скалы, черные и неподвижные леса, и в самом низу
билась и шумела река на камнях.
  В окно косым потоком падал неверный свет луны. Этот свет мешал
мальчику. Он ворочался, жмурил глаза. Хотел попросить бабку, чтобы она
занавесила окно. Но не стал: бабка была сердита на деда.
  - Дурак, - шептала она, ложась спать. - Если не знаешь, как жить с
людьми, то хоть бы уж помалкивал. Слушался бы других. Ты же у него в
руках. Жалованье идет тебе от него, пусть грошовое. Зато каждый месяц. А
без жалованья - кто ты есть? Стар, а ума не нажил...
  Старик не отвечал. Бабка умолкла. Потом вдруг неожиданно громко
сказала:
  - Если у человека отбирают жалованье, он уже не человек. Он никто.
  И опять старик ничего не ответил.
  А мальчик не мог уснуть. Голова болела, и мысли мешались. О школе
думал - тревожился. Он еще ни разу не пропустил ни одного дня и теперь не
представлял себе, как быть, если завтра не сможет поехать в свою школу в
Джелесае. Думал мальчик и о том, что если Орозкул выгонит деда с работы,
то бабка житья не даст старику. Как им быть тогда?
  Почему люди так живут? Почему одни злые, другие добрые? Почему есть
счастливые и несчастливые? Почему есть такие, которых все боятся, и такие,
которых никто не боится? Почему у одних есть дети, у других нет? Почему
одни люди могут не выдавать жалованье другим? Наверное, самые лучшие люди
те, которые получают самое большое жалованье. А вот дед получает мало, и
его все обижают. Эх, как бы сделать, чтобы деду тоже дали побольше
жалованья! Может быть, тогда и Орозкул начал бы уважать деда.
От этих мыслей голова мальчика разбаливалась все больше. Опять
вспомнил он про маралов, виденных под вечер у брода за рекой. Как-то им
там ночью? Одни ведь они в холодных и каменных горах, в черном,
непроглядном лесу. Страшно ведь очень. А вдруг волки нападут, что тогда?
Кто принесет тетке Бекей волшебную колыбель на рогах?
  Он заснул тревожным сном и, засыпая, умолял Рогатую мать-олениху
принести березовый бешик для Орозкула и тетки Бекей. "Пусть будут у них
дети, пусть будут у них дети!" - заклинал он Рогатую мать-олениху. И
слышал отдаленный звон колыбельного колокольчика. Спешила Рогатая
мать-олениха, подцепив на рога волшебную колыбель...


                                VII


Рано утром мальчик проснулся от прикосновения руки. Рука деда была
холодная, с улицы. Мальчик невольно поежился...
  - Лежи, лежи. - Дед согрел руки дыханием, пощупал его лоб, потом
положил ладонь на грудь, на живот. - Да ты, никак, занемог, - огорчился
дед. - Жар у тебя. А я думаю, что он лежит? В школу пора.
  - Я сейчас, я встану, - приподнял голову мальчик, и все закружилось у
него перед глазами, и в ушах зашумело.
  - И не думай вставать. - Дед уложил мальчика на подушку. - Кто повезет
тебя в школу больного? Ну-ка, покажи язык.
  Мальчик попытался настоять на своем:
  - Учительница заругает. Очень не любит она, кто пропускает школу...
  - Не заругает. Я сам скажу. Ну-ка, давай покажи язык.
  Дед внимательно осмотрел язык и горло мальчика. Долго искал пульс:
задубелые от грубой работы, жесткие пальцы деда каким-то чудом улавливали
толчки сердца в горячей, потной руке мальчика. Убедившись в чем-то, старик
успокаивающе произнес:
  - Бог милостив. Ты просто озяб немного. Холод вошел в тебя. Ты сегодня
полежи в постели, а перед сном я натру тебе ступни и грудь горячим
курдючным жиром. Пропотеешь - и, бог даст, встанешь утром как дикий кулан.
Вспомнив о вчерашнем и о том, что еще ждет его, старика, Момун
помрачнел, сидя в постели внука, вздохнул и призадумался. "Бог с ним", -
прошептал со вздохом.
  - Это когда же ты заболел? Что ж ты молчал? - обратился он к мальчику.
  - Вечером, что ли?
  - Да под вечер. Когда увидел маралов за рекой. Я прибежал к тебе. А
потом мне стало холодно. Старик сказал почему-то виноватым голосом:
  - Ну, ладно... Ты лежи, а я пойду.
  Он поднялся, но мальчик задержал его:
  - Ата, а там сама Рогатая мать-олениха, да? Та, что белая, как молоко,
глаза вот такие, смотрит как человек...
  - Дурачок ты, - осторожно улыбнулся старик Момун. - Ну, пусть будет
по-твоему. Может, то и она, - сказал он глухо, - пречудная мать-олениха,
кто знает?.. Я вот думаю...
  Старик не договорил. В дверях появилась бабка. Она спешила со двора,
она уже что-то разведала.
  - Иди, старик, туда, - с порога заговорила бабка. Дед Момун сразу сник
при этом, стал жалким, пришибленным. - Там они хотят выволочь бревно из
реки машиной, - говорила бабка. - Так ты иди, делай все, что прикажут...
Ох ты, боже мой, молоко-то еще не кипяченное! - спохватилась бабка и
принялась разжигать плиту, греметь посудой.
  Старик хмурился. Хотелось ему что-то возразить, что-то сказать. Но
бабка не дала ему рта раскрыть.
  - Ну ты чего уставился? - возмутилась бабка. - Чего артачишься? Не нам
с тобой артачиться, горе ты мое. Ну кто ты есть такой против них? К
Орозкулу вон люди приехали какие. Машина у них какая. Нагрузишь, так
десять бревен увезет по горам. А Орозкул на нас и не глядит даже. Как я ни
уговаривала, как ни унижалась. Дочь твою не пустил на порог. Сидит она,
неродиха твоя, у Сейдахмата. Глаза повыплакала. И проклинает она тебя -
отца своего безмозглого...
  - Ну, хватит, - не стерпел старик и, направляясь к двери, сказал: -
Молока дай горячего, заболел вон мальчонка.
  - Дам, дам молока горячего, иди, иди, ради бога. - И, выпроводив
старика, она еще бурчала: - И чего на него нашло такое? Никогда никому не
перечил, тише воды, ниже травы был - и на тебе вдруг! Да еще на коня
орозкуловского вскочил, да еще поскакал. И все это из-за тебя, -
стрельнула она злым взглядом в сторону мальчика. - Было бы за кого на
рожон лезть...
  Потом она принесла мальчику горячего молока с желтым топленым маслом.
Молоко обжигало губы. А бабка настаивала, принуждала:
  - Пей, пей, погорячее, не бойся. Простуду только горячим выгонишь.
  Мальчик обжигался, слезы выступили у него на глазах. И бабка вдруг
подобрела:
  - Ну, остуди, остуди немного... И надо же, приболел ты у нас в такое
время! - вздохнула она.
  Мальчику давно уже не терпелось помочиться. Он встал, чувствуя во всем
теле какую-то странную, сладкую слабость. Но бабка упредила:
  - Постой, я сейчас принесу тебе тазик.
  Неловко отвернувшись, мальчик заструил в тазик, удивляясь тому, что
моча такая желтая и горячая.
  Он чувствовал себя гораздо легче. Голова болела меньше.
  Мальчик лежал в постели спокойно, благодарный бабке за ее услугу, и
думал, что надо к утру выздороветь и обязательно отправиться в школу. Он
думал еще о том, как он расскажет в школе о трех маралах, появившихся у
них в лесу, о том, что белая матка маралья - это и есть сама Рогатая
мать-олениха, что с ней телок, большой уже и крепкий, и с ними здоровенный
бурый марал с огромными рогами, что он сильный и охраняет от волков
Рогатую мать-олениху и ее детеныша. И думал, что он расскажет еще о том,
что если маралы останутся у них и никуда не уйдут, то Рогатая мать-олениха
скоро принесет дяде Орозкулу и тетке Бекей волшебную колыбель.



А маралы спустились утром к воде. Они вышли из верхнего леса, когда
короткое осеннее солнце наполовину поднялось над горной грядой. Чем выше
поднималось солнце, тем светлей и теплей становилось внизу среди гор.
После ночного оцепенения лес оживал, наполнялся движением света и красок.
  Пробираясь между деревьями, маралы шли не торопясь, греясь на
солнечных полянках, пощипывая росную листву с веток. Они шли в том же
порядке - впереди самец-рогач, посредине телок и последней - крутобокая
матка. Рогатая мать-олениха. Маралы шли по той же тропе, по которой вчера
Орозкул с дедом Момуном спускали к реке злополучное сосновое бревно. След
волока оставался на горном черноземе еще свежей, пропаханной бороздой с
рваными клочьями дерна. Тропа эта выводила к броду, где было оставлено
засевшее на речном пороге бревно.
  Маралы направлялись к этому месту, потому что оно удобно для водопоя.
Орозкул, Сейдахмат и двое людей, прибывших за лесом, шли сюда с тем, чтобы
посмотреть, как лучше подогнать машину, чтобы, подцепив трос, выволочь
бревно из реки. Дед Момун неуверенно шел позади всех, понурив голову. Он
не знал, как ему быть после вчерашнего скандала, как вести себя, что
делать. Допустит ли Орозкул его к работе? Не прогонит ли, как вчера, когда
он хотел на коне вытащить бревно? А что, если скажет: "А тебе что здесь?
Сказано ведь, что ты уволен с работы!" Что, если обругает при людях и
отправит домой? Сомнения одолевали старика, он шел, как на пытку, и все же
шел. Сзади следовала бабка. Она шла вроде бы сама по себе, вроде бы из
любопытства. Но, по сути, она конвоировала старика. Она гнала Расторопного
Момуна на примирение с Орозкулом, на то, чтобы он заслужил у Орозкула
прощение.
  Орозкул ступал важно, по-хозяйски. Шел, отдуваясь, посапывая, и строго
поглядывал по сторонам. И хоть болела с перепоя голова, он испытывал
мстительное удовлетворение. Оглянувшись, он увидел, как семенил следом дед
Момун, точно преданная собака, побитая хозяином. "Ничего, ты еще у меня не
то запоешь. Я теперь на тебя и не гляну. Ты для меня пустое место. Ты еще
сам повалишься мне в ноги", - злорадствовал Орозкул, вспоминая, как
истошным криком орала прошлой ночью у его ног жена, когда он пинал ее,
когда гнал ее пинками с порога. "Пусть! Вот отправлю этих с бревнами, я их
еще сведу, пусть погрызутся. Теперь она отцу глаза повыдерет. Озверела,
как волчица", - думал Орозкул в промежутках разговора на ходу с приезжим
человеком.
  Человека этого звали Кокетай. То был дюжий черный мужик, колхозный
счетовод с приозерья. С Орозкулом он давно вел дружбу. Лет двенадцать тому
назад построил Кокетай себе дом. Орозкул помог лесом. Продал по дешевке
кругляки на распиловку досок. Потом мужик женил старшего сына, поставил и
молодым дом. И тоже Орозкул снабдил его бревнами. Теперь Кокетай отделял
младшего сына, и опять потребовалось лесу на стройку. И опять старый друг
Орозкул выручал. Беда, как трудна жизнь! Одно сделаешь - ну, думаешь,
теперь спокойно поживу. АН жизнь еще что-нибудь придумает. И без таких
людей, как Орозкул, теперь не обойдешься...
  - Бог даст, на новоселье пригласим вскоре. Приезжай, погуляем на
славу, - говорил Кокетай Орозкулу.
  Тот пыхтел самодовольно, папиросой дымил:
  - Спасибо. Когда зовут - не отказываемся, а не зовут - не
напрашиваемся. Позовешь, так приеду. Не впервой мне у тебя гостить. Я вот
думаю сейчас: а не подождать ли тебе вечера, чтобы по темноте выехать?
Главное, через совхоз незамеченным проехать. А не то, если засекут...
  - Оно-то верно, - заколебался Кокетай. - Да долго ждать до вечера.
Выедем потихоньку. Поста ведь нет на дороге, чтобы проверить нас?..
Случайно если наткнешься на милицию или на кого еще...
  - То-то и оно! - пробурчал Орозкул, морщась от изжоги и головной боли.
- Сто лет ездишь по делам, и ни одна собака по дороге не встретится, а лес
повезешь раз в сто лет - и влипнешь. Это всегда так...
  Они замолчали, каждый думал о своем. Орозкул крепко досадовал теперь,
что пришлось вчера бросить бревно в реке. А не то, был бы лес готов,
погрузили бы его еще ночью и на рассвете отправил бы машину с глаз
долой... Эх, и угораздило же вчера случиться такому делу! Это все старый
дурень Момун, бунтовать решил, из-под власти хотел выйти, из подчинения.
Ну ладно же! Что-что, а это тебе не пройдет так просто...
  Маралы пили воду, когда люди пришли к реке на противоположный берег.
Странные существа эти люди - суетливые, шумливые. Занятые своими делами и
разговорами, они и не замечали животных, стоящих напротив, через реку.
  Маралы стояли в красных утренних кустах речного тугая, войдя по
щиколотку в воду, на чистом галечнике прибрежной отмели. Пили они
небольшими глотками, не торопясь, с перерывами. Вода была ледяная. А
солнце пригревало сверху все горячей и приятней. Утоляя жажду, маралы
наслаждались солнцем. На спинах высыхала упавшая с веток по пути обильная
роса. Легкий дымок курился со спин маралов. Покойное и благостное было
утро того дня.
А люди так и не замечали маралов. Один человек вернулся к машине,
другие остались на берегу. Пошевеливая ушами, маралы чутко улавливали
доносившиеся до них изредка голоса и замерли, вздрогнув кожей, когда на
том берегу появилась автомашина с прицепом. Машина гремела, рокотала.
Маралы шевельнулись, решили уйти. По машина вдруг остановилась, перестала
греметь и гудеть. Животные помедлили, потом все же осторожно двинулись с
места - люди на том берегу слишком громко говорили и слишком суетливо
двигались.
  Маралы тихонько пошли тропкой в мелком тугае, их спины и рога то и
дело показывались среди кустов. А люди так и не замечали их. И лишь когда
маралы стали пересекать открытую прогалину сухого паводкового песка, люди
увидели их как на ладони. На сиреневом песке, в ярком солнечном освещении.
И застыли с разинутыми ртами, в разных позах.
  - Смотри, смотри, что такое! - первым вскрикнул Сейдахмат. - Олени!
Откуда они здесь?
  - Что кричишь, что шумишь? Какие тебе олени, маралы это. Мы их вчера
еще видели, - небрежно изрек Орозкул. - Откуда они? Пришли, стало быть.
  - Пай, пай, пай! - восхищался дюжий Кокетай п от возбуждения
расстегнул душивший его ворот рубашки. - А гладкие какие, - восхитился он,
- отъелись...
  - А матка-то какая! Смотри, как ступает, - вторил ему шофер, вытаращив
глаза. - Ей-богу, с кобылицу-двухлетку. Первый раз вижу.
  - А бык-то! Рожища-то смотри! Как только он их носит! И не боятся
ничего. Откуда они такие, Орозкул? - допытывался Кокетай, с вожделением
поблескивая свиными глазками.
  - Заповедные, видать, - ответил Орозкул важно, с чувством хозяйского
достоинства. - Из-за перевала пришли, с той стороны. А не боятся?
Непуганые, вот и не боятся.
  - Эх, ружье бы сейчас! - ляпнул вдруг Сейдахмат. - Мяса центнера на
два потянет, а?
  Момун, до сих пор робко стоявший в стороне, не утерпел:
  - Да что ты, Сейдахмат. Охота на них запрещена, - сказал он негромко.
  Орозкул искоса метнул на старика хмурый взгляд. "Ты еще у меня тут
голос подаешь!" - подумал он с ненавистью.
Хотел обругать его так, чтобы наповал убить, но сдержался. Все
же посторонние присутствовали.
  - Нечего попусту поучать, - раздраженно проговорил он, не глядя на
Момуна. - Запрещена охота там, где они водятся. А у нас они не водятся. И
мы за них не отвечаем. Ясно? - грозно глянул он на растерявшегося старика.
  - Ясно, - покорно ответил Момун и, опустив голову, отошел в сторону.
  Тут бабка еще раз украдкой дернула его за рукав.
  - Ты бы уж молчал, - прошипела она укоризненно. Все как-то пристыженно
потупились. Снова принялись смотреть вслед уходящим по крутой тропинке
животным. Маралы поднимались на обрыв гуськом. Впереди бурый самец,
горделиво неся свои мощные рога, за ним комолый телок, и замыкала это
шествие Рогатая мать-олениха. На фоне чистого глинистого сброса маралы
выглядели четко и грациозно. Каждое их движение, каждый шаг их были на
виду.
  - Эх, красота какая! - не удержался от восторга шофер, лупоглазый
молодой парень, очень смирный с виду. - Жаль, что не захватил
фотоаппарата, вот было бы...
  - Ну, ладно, красота, - недовольно перебил его Орозкул. - Нечего
стоять. Красотой сыт не будешь. Давай подгони машину задом к берегу, прямо
в воду, с краю чтобы. А ты, Сейдахмат, разувайся, - распорядился он,
упиваясь в душе своей властью. - И ты, - указал он шоферу. - И давайте
цепляйте трос к бревну. Да поживей. Дело еще будет.
  Сейдахмат принялся стаскивать с ног сапоги. Они ему были тесноваты.
  - Что смотришь, помоги ему, - тычком незаметным толкнула старика
бабка. - И разувайся, сам лезь в воду, - подсказывала она злобным шепотком.
  Дед Момун кинулся стаскивать сапоги с Сейдахмата и сам быстренько
разулся. Тем временем Орозкул с Кокетаем командовали машиной:
  - Давай сюда, сюда давай.
  - Левее немного, левее. Вот так.
  - Еще немножко.
  Заслышав внизу непривычный шум машины, маралы на тропе убыстряли шаг.
Тревожно оглядываясь, выскочили на обрыв и скрылись в березах.
- О, исчезли! - спохватился Кокетай. Он воскликнул это с сожалением,
точно из рук добыча ушла.
  - Ничего, никуда они не денутся! - отгадывая его мысли и довольный
этим, хвастался Орозкул. - Сегодня до вечера не уедешь, будешь моим
гостем. Сам бог велит. Попотчую я тебя на славу. - И, хохотнув, хлопнул
друга по плечу. Орозкул мог быть и веселым.
  - Ну, коли так, как велишь, - ты хозяин, я гость, - покорился дюжий
Кокетай, обнажая в улыбке могучие желтые зубы.
  Машина стояла уже на берегу, задними колесами в воде, в полколеса.
Глубже заехать шофер не рискнул. Теперь предстояло протащить трос к
бревну. Если хватит длины троса, то выволочь бревно из плена подводных
камней труда особого не составляло.
  Трос был стальной - длинный и тяжелый. Надо было тащить его по воде к
бревну. Шофер разувался неохотно, с опаской поглядывал на воду. Он еще не
решил окончательно: стоит ли лезть в реку в сапогах или лучше будет
разувшись. "И пожалуй, лучше босиком, - думал он. - Все равно вода
зальется за голенища. Глубина вон какая, почти до бедра. А потом ходи весь
день в мокрой обуви". Но он также представлял себе и то, какая, должно
быть, холодная сейчас вода в реке. Этим и воспользовался дед Момун.
  - Ты не разувайся, сынок, - подскочил он к нему. - Мы пойдем с
Сейдахматом.
  - Да не стоит, аксакал, - возразил, смутившись, шофер.
  - Ты гость, а мы здешние, ты садись за руль, - уговорил его дед Момун.
  И когда они с Сейдахматом, продев кол в моток стального троса,
потащили его по воде, Сейдахмат возопил благим матом:
  - Ай, ай, лед, а не вода!
  Орозкул с Кокетаем посмеивались снисходительно, подбадривали его:
  - Терпи, терпи! Найдем чем согреть тебя! А дед Момун не издал ни
звука. Он даже не почувствовал леденящего холода. Вобрав голову в плечи,
чтобы стать незаметнее, шел босыми ногами по скользким подводным камням,
моля бога лишь об одном, чтобы Орозкул не вернул его, чтобы не прогнал,
чтобы не обругал при людях, чтобы простил его, глупого, несчастного
старика...
И Орозкул ничего не сказал. Он вроде бы и не заметил усердия Момуна,
не считая его за человека. А в душе торжествовал, что все же сломил
взбунтовавшегося старика. "Так-то, - ехидно посмеивался Орозкул про себя.
- Приполз, упал мне в ноги. Ух, нет у меня большей власти, не таких бы
крутил в бараний рог! Не таких заставил бы ползать в пыли. Дали бы мне
хотя бы колхоз или совхоз. Я бы уж порядок навел. Распустили народ. А сами
теперь жалются: председателя, мол, не уважают, директора не уважают.
Какой-нибудь чабан, а говорит с начальством, как ровня. Дураки, власти
недостойные! Разве же с ними так надо обращаться? Было ведь времечко,
головы летели - и никто ни звука. Вот это было - да! А что теперь? Самый
никудышный из никудышных и тот вон вздумал вдруг перечить. Ну-ну, поползай
у меня, поползай", - злорадствовал Орозкул, поглядывая изредка в сторону
Момуна.
  А тот, бредя по ледяной воде, скорчившись, тащил трос вместе с
Сейдахматом и довольствовался тем, что Орозкул, кажется, простил его. "Ты
уж прости меня, старого, что так получилось, - мысленно обращался он к
Орозкулу. - Не утерпел вчера. Поскакал к внуку в школу. Одинокий ведь он,
вот и жалеешь. А сегодня он в школу не пошел. Приболел что-то. Забудь,
прости. Ты ведь мне тоже не чужой. Думаешь, не хочу я счастья тебе и
дочери? Если бы бог дал, если бы услышал я крик новорожденного жены твоей,
моей дочери, - не сойти мне с места, пусть бог тут же возьмет мою душу.
Клянусь, от счастья плакал бы. Только ты не обижай мою дочь, прости меня.
А работать - так пока я на ногах, я все сработаю. Все сделаю. Ты только
скажи..."
Стоя в сторонке на берегу, бабка жестами и всем видом своим говорила
старику: "Старайся, старик! Видишь, он простил тебя. Делай, как я тебе
говорю, и все уладится".



Мальчик спал. Один раз только он проснулся, когда где-то прогрохотал
выстрел. И снова уснул. Измученный вчерашней бессонницей и болезнью,
сегодня он спал глубоким и спокойным сном. И во сне он чувствовал, как
приятно лежать в постели, свободно вытянувшись, не испытывая ни жара, ни
озноба. Он проспал бы, наверно, очень долго, если бы не бабка с теткой
Бекей. Они старались говорить вполголоса,
но загремели посудой, и мальчик проснулся.
  - Держи вот большую чашку. И блюдо возьми, - оживленно шептала бабка в
передней комнате. - А я понесу ведро и сито. Ох, поясница моя! Замаялась.
Столько работы сделали. Но, слава богу, я так рада.
  - Ой, не говори, энеке, и я так рада. Вчера умереть готова была. Если
бы не Гульджамал, наложила бы руки на себя.
  - Скажешь еще, - урезонила бабка. - Перцу взяла? Пошли. Сам бог послал
дар свой на примирение ваше. Пошли, пошли.
  Выходя из дома, уже на пороге, тетка Бекей спросила бабку про мальчика:
  - А он все спит?
  - Пусть поспит пока, - ответила бабка. - Как будет готово, принесем
ему шурпы погорячей.
  Мальчик больше не уснул. Со двора слышались шаги и голоса. Тетка Бекей
смеялась, и Гульджамал и бабка смеялись в ответ ей. Доносились и какие-то
незнакомые голоса. "Это, наверно, те люди, которые приехали ночью, - решил
мальчик. - Значит, они еще не уехали". Не слышно, не видно было только
деда Момуна. Где он? Чем занят?
  Прислушиваясь к голосам снаружи, мальчик ждал деда. Ему очень хотелось
поговорить с ним о маралах, которых он видел вчера. Скоро ведь зима. Надо
бы им сена побольше оставить в лесу. Пусть едят. Надо их так приручить,
чтобы они совсем не боялись людей, а приходили бы прямо через реку сюда,
во двор. И здесь им давать что-нибудь такое, что они больше всего любят.
Интересно, что они любят больше всего? Телка-мараленка приучить бы, чтобы
везде ходил следом. Вот здорово было бы. Может быть, он и в школу ходил бы
с ним?..
  Мальчик ждал деда, но тот не появлялся. А пришел вдруг Сейдахмат.
Очень довольный чем-то. Веселый. Сейдахмат покачивался, улыбаясь сам себе.
И когда он подошел ближе, в нос ударил спиртной запах. Мальчик очень не
любил этот дурной, резкий запах, напоминавший о самодурстве Орозкула, о
страданиях деда и тетки Бекей. Но, в отличие от Орозкула, Сейдахмат, когда
напивался, добрел, веселел и вообще становился какой-то безобидно
глуповатый, хотя он и трезвый-то не отличался умом. Между ним и дедом
Момуном происходил в подобных случаях примерно такой разговор:
  - Что усмехаешься, как дурачок, Сейдахмат? И ты надрался?
  - Аксакал, я тебя так люблю! Честное слово, аксакал, как отца родного.
  - Э-эх, в твои-то годы! Другие вон машины гоняют, а ты языком своим не
управляешь. Мне бы твои годы, да я бы, по крайней мере, на тракторе сидел
бы.
  - Аксакал, в армии командир мне сказал, что я неспособен по этой
части. Зато я пехота, аксакал, а без пехоты - ни туды и ни сюды...
  - Пехота! Лодырь ты, а не пехота. А жена у тебя...
  У бога глаз нет. Сто таких, как ты, не стоят одной Гульджамал.
  - Потому мы и здесь, аксакал, - я один, и она одна.
  - Да что с тобой говорить. Здоровый как бык, а ума... - дед Момун
безнадежно махал рукой.
  - Му-у-у-у, - мычал и смеялся вслед ему Сейдахмат. Потом,
остановившись посреди двора, запевал свою странную, невесть где услышанную
песню:

С рыжих, рыжих гор
Я приехал на рыжем жеребце.
  Эй, рыжий купец, открывай двери,
Будем пить рыжее вино!
  С бурых, бурых гор
Я приехал на буром быке.
  Эй, бурый купец, открывай двери,
Будем пить бурое вино!..

И так могло продолжаться бесконечно, ибо приезжал он с гор на
верблюде, на петухе, на мыши, на черепахе - на всем, что могло
передвигаться. Пьяный Сейдахмат нравился мальчику даже больше, чем трезвый.
  И потому, когда появился подвыпивший Сейдахмат, мальчик приветливо
улыбнулся ему.
  - Ха! - воскликнул Сейдахмат удивленно. - А мне сказали, что ты
болеешь. Да ты вовсе не болеешь. Ты почему не бегаешь на дворе? Так не
пойдет... - Он повалился к нему на постель и, обдавая спиртным духом и
запахом сырого, парного мяса, который шел от его рук и одежды, стал
тормошить мальчика и целовать. Щеки его, заросшие грубой щетиной, обожгли
лицо мальчика.
  - Ну, хватит, дядя Сейдахмат, - попросил мальчик. - А где дедушка, ты
не видел его?
- Дед твой там, это самое, - Сейдахмат неопределенно покрутил руками в
воздухе. - Мы это... Бревно вытаскивали из воды. Ну и выпили для согрева.
А сейчас он, это самое, мясо варит. Ты вставай. Давай одевайся - и пошли.
Как же так! Это неправильно. Мы все там, а ты один здесь.
  - Дедушка не велел мне вставать, - сказал мальчик.
  - Да брось ты, не велел. Пойдем посмотрим. Такое не каждый день
бывает. Сегодня пир. И чашка в жиру, и ложка в жиру, и рот в жиру! Вставай.
  С пьяной неуклюжестью он стал одевать мальчика.
  - Я сам, - пробовал отказаться мальчик, испытывая смутные приступы
головокружения.
  Но пьяный Сейдахмат не слушал его. Он считал, что делает благо,
поскольку мальчика бросили одного дома, а сегодня такой день, когда и
чашка в жиру, и ложка в жиру, и рот в жиру...
  Пошатываясь, мальчик вышел вслед за Сейдахматом из дома. День в горах
стоял ветреный, полуоблачный. Облака быстро перемещались по небу. И пока
мальчик прошел веранду, погода дважды резко изменилась - от нестерпимо
яркого солнечного дня до неприятной сумрачности. Мальчик почувствовал, как
у него от этого заболела голова. Подгоняемый порывом ветра, в лицо ударил
дым костра. Глаза защипало. "Стирают, наверно, сегодня белье", - подумал
мальчик, потому что обычно костер раскладывали во дворе в день большой
стирки, когда воду грели на все три дома в громадном черном котле. В
одиночку этот котел и не поднимешь. Тетка Бекей и Гульджамал поднимали его
вдвоем.
  Мальчик любил большую стирку. Во-первых, костер на открытом очаге, -
побаловаться можно с огнем, не то что в доме. Во-вторых, очень интересно
развешивать выстиранное белье. Белые, синие, красные тряпки на веревке
украшают двор. Мальчик любил и подкрадываться к белью, висящему на
веревке, касаться щекой влажной ткани.
  В этот раз никакого белья во дворе не было. А огонь под казаном
разложили сильный - пар густо валил из кипящего казана, до краев
наполненного большими кусками мяса. Мясо уже уварилось: мясной дух и запах
костра защекотали обоняние, вызывали во рту слюну. Тетка Бекей в новом
красном платье, в новых хромовых сапогах, в цветистом полушалке, сбившемся
на плечи, наклонившись над костром, снимала поварешкой пену, а
дед Момун, стоя подле нее на коленях, ворочал горячие поленья в очаге.
  - Вон он, твой дед, - сказал Сейдахмат мальчику. - Пошли.
  И сам только было затянул:

С рыжих, рыжих гор
Я приехал на рыжем жеребце, -

как из сарая высунулся Орозкул, бритоголовый, с топором в руке, с
засученными рукавами рубашки.
  - Ты где пропадаешь? - грозно окликнул он Сейдахмата. - Гость тут
дрова рубит, - кивнул он на шофера, коловшего поленья, - а ты песни поешь.
  - Ну, мы это в два счета, - успокоил его Сейдахмат, направляясь к
шоферу. - Давай, брат, я сам.
  А мальчик приблизился к деду, стоявшему на коленях подле очага. Он
подошел к нему сзади.
  - Ата, - сказал он.
  Дед не слышал.
  - Ата, - повторил мальчик и тронул деда за плечо. Старик оглянулся, и
мальчик не узнал его. Дед тоже был пьян. Мальчик не мог припомнить, когда
он видел деда хотя бы подвыпившим. Если и случалось такое, то разве
где-нибудь на поминках иссык-кульских стариков, где водку подносят всем,
даже женщинам. Но чтобы так просто - этого еще не случалось с дедом.
  Старик обратил на мальчика какой-то далекий, странный, дикий взгляд.
Лицо его было горячим и красным, и когда он узнал внука, еще больше
покраснело. Оно залилось пылающей краской и тут же побледнело. Дед
торопливо поднялся на ноги.
  - Ты что, а? - глухо сказал он, прижимая к себе внука. - Ты что, а? Ты
что? - И кроме этих слов, он не мог произнести ничего, словно утратил дар
речи.
  Его волнение передалось мальчику.
  - Ты заболел, ата? - с тревогой спросил он.
  - Нет-нет. Я так просто, - пробормотал дед Момун. - Ты иди, походи
немного. А я тут дрова, это самое...
  Он почти оттолкнул внука от себя и, будто отвернувшись от всего мира,
снова повернулся лицом к очагу. Он стоял на коленях и не оглядывался,
никуда не смотрел, занятый лишь собой и костром. Старик не видел, как внук
его растерянно потоптался и пошел по двору, направляясь к Сейдахмату,
коловшему дрова.
Мальчик не понимал, что произошло с дедом и что происходило во дворе.
И лишь подойдя поближе к сараю, он обратил внимание на большую груду
красного свежего мяса, наваленного кучей на шкуру, разостланную но земле
волосом вниз. По краям шкуры еще сочилась бледными струйками кровь.
Поодаль, там, куда выбрасывали нечистоты, собака, урча, мотала требуху.
Возле кучи мяса сидел на корточках, как глыба, какой-то незнакомый
огромный темнолицый человек. То был Кокетай. Он и Орозкул с ножами в руках
разделывали мясо. Спокойно, не торопясь, перекидывали они расчлененные
мослы с мясом в разные места на растянутой шкуре.
  - Удовольствие одно! А запах какой! - говорил басом черный дюжий
мужик, принюхиваясь к мясу.
  - Бери, бери, бросай в свою кучу, - щедро предлагал ему Орозкул. - Бог
дал нам из своего стада в день твоего приезда. Такое не каждый день
случается.
  Орозкул при этом пыхтел, то и дело вставал, оглаживал свой тугой
живот, точно он объелся чего-то; и сразу было заметно, что он уже крепко
выпил. Задыхался, сипя, и вскидывал голову, чтобы передохнуть. Его
мясистое, как коровье вымя, лицо лоснилось от самодовольства и сытости.
  Мальчик оторопел, холодом обдало его, когда он увидел под стеной сарая
рогатую маралью голову. Отсеченная голова валялась в пыли, пропитанной
темными пятнами стекшей крови. Она напоминала корягу, выброшенную с
дороги. Возле головы валялись четыре ноги с копытами, отрезанные в
коленных суставах.
  Мальчик с ужасом глядел на эту страшную картину. Он не верил своим
глазам. Перед ним лежала голова Рогатой матери-оленихи. Он хотел бежать
отсюда, но ноги не повиновались ему. Он стоял и смотрел на обезображенную,
мертвую голову белой маралицы. Той самой, что вчера еще была Рогатой
матерью-оленихой, что вчера еще смотрела на него с того берега добрым и
пристальным взглядом, той самой, с которой он мысленно разговаривал и
которую он заклинал принести на рогах волшебную колыбель с колокольчиком.
Все это вдруг превратилось в бесформенную кучу мяса, ободранную шкуру,
отсеченные ноги и выброшенную вон голову.
  Надо было ему уйти, а он стоял, окаменев, не соображая, как и почему
все это произошло. Черный дюжий мужик, тот, что разделывал мясо, поддел из
кучи острием ножа почку и протянул ее мальчику.
  - На, мальчик, изжарь на углях, вкусно будет, - сказал он.
  - Возьми! - приказал Орозкул.
  Мальчик протянул руку, не чуя ее, и стоял теперь, сжимая в холодной
руке еще теплую, нежную почку Рогатой матери-оленихи. А Орозкул тем
временем поднял за рога голову белой маралицы.
  - Ох и тяжелая! - покачал он ее на весу. - Рога одни сколько весят.
  Он пристроил голову боком па колоду, взял топор и принялся вырубать
рога из черепа.
  - Ай да рога! - приговаривал он, с хрястом всаживая острие топора в
основание рогов. - Это мы деду твоему, - он подмигнул мальчику. - Как
помрет, поставим рога ему па могилу. Пусть теперь скажет кто, что мы его
не уважаем. Куда больше! За такие рога не грех хоть сегодня помереть! -
хохотнул он, нацеливаясь топором.
  Рога не поддавались. Оказалось, не так просто их вырубить. Пьяный
Орозкул рубил невпопад, и это бесило его. Голова свалилась с колоды. Тогда
Орозкул стал рубить ее на земле. Голова отскакивала, а он гонялся за ней с
топором.
  Мальчик вздрагивал, всякий раз невольно пятился, но не мог заставить
себя уйти отсюда. Как в кошмарном сновидении, прикованный к месту жуткой и
непонятной силой, он стоял и дивился тому, что остекленевший, немигающий
глаз Рогатой матери-оленихи не бережется топора. Не моргает, не зажмурится
от страха. Голова давно уже извалялась в грязи и пыли, но глаз оставался
чистым и, казалось, все еще смотрел на мир с немым, застывшим удивлением,
в котором застала его смерть. Мальчик боялся, что пьяный Орозкул попадет
по глазу.
  А рога не поддавались. Орозкул все больше выходил из себя, свирепел и,
уже не разбирая, бил по голове как попало - и обухом, и лезвием топора.
  - Да так поломаешь рога. Дай мне, - подошел Сейдахмат.
  - Прочь! Я сам! Черта с два - поломаешь! - прохрипел Орозкул,
взмахивая топором.
  - Ну как хочешь, - плюнул Сейдахмат, направляясь к себе домой.
  За ним последовал тот самый черный дюжий мужик. Он тащил в мешке свою
долю мяса.
  А Орозкул с пьяным упорством продолжал четверто-
вать за сараем голову Рогатой матери-оленихи. Можно было подумать, что он
совершал долгожданную месть.
  - Ах ты, сволочь! - с пеной у рта пинал он голову сапогом, точно
мертвая голова могла его слышать. - Ну, нет, врешь! - налетал он с топором
снова и снова. - Не я буду, если не доконаю тебя. На тебе! На тебе! -
крушил он топором.
  Череп трещал, отлетали по сторонам осколки костей. Мальчик коротко
вскрикнул, когда топор невзначай пришелся поперек глаза. Из развороченной
глазницы хлынула темная, густая жидкость. Умер глаз, исчез, опустел...
  - Я и не такие головы могу размозжить! И не такие рога обломаю! -
рычал Орозкул в припадке дикой злобы и ненависти к этой безвинной голове.
  Наконец ему удалось проломить череп и в темени и на лбу. Тогда он
бросил топор, схватился обеими руками за рога и, прижимая ногой голову к
земле, крутанул рога со зверской силой. Он вырывал их, и они затрещали,
как рвущиеся корни. То были те самые рога, на которых мольбами мальчика
Рогатая мать-олениха должна была принести волшебную колыбель Орозкулу и
тетке Бекей...
  Мальчику стало дурно. Он повернулся, уронил почку на землю и медленно
побрел прочь. Он очень боялся, что упадет или что его стошнит тут же, на I
лазах у людей. Бледный, с холодной, липкой испариной на лбу, он проходил
мимо очага, в котором ошалело горел огонь, над которым клубился горячий
пар из котла и у которого, повернувшись ко всем спиной, сидел по-прежнему
лицом к огню несчастный дед Момун. Мальчик не стал беспокоить деда. Ему
хотелось быстрей добраться до постели и лечь, укрыться с головой. Не
видеть, не слышать ничего. Забыть...
  Навстречу ему попалась тетка Бекей. Нелепо разряженная, но с
сине-багровыми следами Орозкуловых побоев на лице, худющая и неуместно
веселая, носилась она сегодня в хлопотах "большого мяса".
  - Что с тобой? - остановила она мальчика.
  - У меня голова болит, - сказал он.
  - Да милый ты мой, болезный, - сказала она вдруг в приступе нежности и
принялась осыпать его поцелуями.
  Она тоже была пьяна. От нее тоже противно разило водкой.
  - Голова у него болит, - бормотала она умиленно. - Родненький ты мой!
Ты, наверно, кушать хочешь?
  - Нет, но хочу. Я хочу лечь.
  - Ну так идем, идем, я тебя уложу. Что ж ты будешь один-одинешенек
лежать. Ведь все будут у нас. И гости, и наши. И мясо уже готово. - И она
потащила его с собой.
  Когда они проходили снова мимо очага, из-за сарая появился Орозкул,
упревший и красный, как воспаленное вымя. Он победоносно свалил возле деда
Момуна вырубленные им маральи рога. Старик привстал с места.
  Не глядя на него, Орозкул поднял ведро с водой и, запрокидывая его на
себя, стал пить обливаясь.
  - Можешь помирать теперь, - бросил он, отрываясь от воды, и снова
припал к ведру.
  Мальчик слышал, как дед пролепетал:
  - Спасибо, сынок, спасибо. Теперь и помирать но страшно. Как же, почет
мне и уважение, стало быть...
  - Я пойду домой, - сказал мальчик, чувствуя слабость в теле.
  Тетка Бекей не послушалась.
  - Нечего тебе там одному, - и почти насильно повела его в дом. Уложила
на кровать в углу.
  В доме у Орозкула все уже было готово к трапезе. Наварено, нажарено,
наготовлено. Всем этим оживленно занимались бабка и Гульджамал. Бегала
между домом и очагом на дворе тетка Бекей. В ожидании большого мяса
баловались слегка чаем Орозкул и черный дюжий Кокетай, полулежа на цветных
одеялах, с подушками под локтями. Они сразу как-то заважничали и
чувствовали себя князьями. Сейдахмат наливал им чай на донышки пиал.
  А мальчик тихо лежал в углу, скованный, напряженный. Снова его
знобило. Он хотел встать и уйти, но боялся, что стоит ему только слезть с
кровати, как его тут же вырвет. И потому он судорожно держал в себе этот
комок, застрявший в горле. Боялся шевельнуться лишний раз.
  Вскоре женщины вызвали Сейдахмата во двор. И появился он затем в
дверях с горой дымящегося мяса в огромной эмалированной чашке. Он с трудом
донес эту ношу и поставил ее перед Орозкулом и Кокетаем. Женщины внесли за
ним еще разные кушанья.
  Все стали рассаживаться заново, приготовили ножи и тарелки. Сейдахмат
тем временем разливал водку по стаканам.
  - Командиром водки буду я, - гоготал он, кивая на бутылки в углу.
  Последним пришел дед Момун. Странный, слишком уж жалкий вид против
обычного имел сегодня старик. Он хотел приткнуться где-нибудь сбоку, но
черный дюжий Кокетай великодушно попросил его сесть рядом с ним.
  - Проходите сюда, аксакал.
  - Спасибо. Мы тут, мы ведь у себя, - пробовал отказаться дед Момун.
  - Но все же вы самый старший, - настоял Кокетай и усадил его между
собой и Сейдахметом. - Выпьем, аксакал, по случаю такой удачи вашей. Вам
первое слово.
  Дед Момун неуверенно прокашлялся.
  - За мир в этом доме, - сказал он вымученно. - А там, где мир, там и
счастье, дети мои.
  - Правильно, правильно! - подхватили все, опрокидывая в глотки стаканы.
  - А вы что ж? Нет, так не пойдет! Желаете счастья зятю и дочери, а
сами не пьете, - упрекнул Кокетай засмущавшегося деда Момуна.
  - Ну разве что за счастье, я что ж, - заторопился старик.
  На удивление всем, он ахнул до дна почти полный стакан водки и,
оглушенный, замотал старой головой.
  - Вот это да!
  - Наш старик не чета другим!
  - Молодец ваш старик!
  Все смеялись, все были довольны, все хвалили деда. В доме стало жарко
и душно. Мальчик лежал в тягостных муках, его все время мутило. Он лежал с
закрытыми глазами и слышал, как опьяневшие люди чавкали, грызли, сопели,
пожирая мясо Рогатой матери-оленихи, как угощали друг друга вкусными
кусками, как чокались замызганными стаканами, как складывали в чашку
обглоданные кости.
  - Не мясо, а молодой жеребенок! - похватил Кокетай, причмокивая губами.
  - А что ж мы, дураки, что ли, жить в горах и не есть такого мяса, -
говорил Орозкул.
  - Верно, для чего мы здесь живем, - поддакивал Сейдахмат.
  Все хвалили мясо Рогатой матери-оленихи: и бабка, и тетка Бекей, и
Гульджамал, и даже дед Момун. Мальчику тоже совали и подавали на тарелке
мясо и другие кушанья.
Но он отказывался, и, видя, что ему нездоровится, пьяные оставили
его в покое.
  Мальчик лежал, стиснув зубы. Ему казалось, что так легче будет
удержать тошноту. Но еще больше мучило его сознание собственной
беспомощности, то, что не в силах был ничего поделать с этими людьми,
убившими Рогатую мать-олениху. И в своем детском праведном гневе, в
отчаянии мальчик придумывал разные способы отмщения, как бы он мог
наказать их, заставить понять, какое страшное злодеяние совершили они. Но
ничего лучшего не сумел придумать, кроме как мысленно позвать на помощь
Кулубека. Да, того самого парня в солдатском бушлате, приезжавшего с
молодыми шоферами за сеном в ту буранную ночь. Это был единственный
человек из всех, кого знал мальчик, кто мог бы одолеть Орозкула, сказать
ему всю правду в глаза.
  ...По зову мальчика Кулубек примчался на грузовике, выскочил и кабины
с автоматом наперевес:
  - Где они?
  - Там они!
  Побежали вдвоем к дому Орозкула, рванули двери.
  - Ни с места! Руки вверх! - грозно приказал с порога Кулубек,
направляя автомат.
  Все обалдели. Оцепенели от страха, кто где сидел. Куски застряли у них
в глотках. С мослами в жирных руках, с жирными щеками и жирными ртами,
объевшиеся, пьяные, они не смогли даже шевельнуться.
  - А ну, встань, гадина! - Кудубек приставил автомат к виску Орозкула,
и тот затрясся весь, заикаясь, упал к ногам Кулубека.
  - По-щади, не-не-убивай ме-ме-меня!
  Но Кулубек был неумолим.
  - Выходи, гадина! Конец тебе! - крепким пинком поднаддал он под жирную
задницу Орозкула, заставил его встать, выйти из дома.
  И все, кто были, перепуганные и молчаливые, вышли во двор.
  - Становись к стене! - приказал Кулубек Орозкуку. - За то, что ты убил
Рогатую мать-олениху, за то, что ты вырубил ее рога, на которых она
приносила люльку, - тебе смерть!
  Орозкул упал в пыль. Заползал, завыл, застонал:
  - Не убивайте, у меня ведь и детей нет. Один я на всем свете. Ни сына
у меня, ни дочери...
  И куда девалась его надменность, его спесь! Жал-
кий и ничтожный трус. Такого даже убивать не захотелось.
  - Ладно, не будем убивать, - сказал мальчик Кулубеку. - Но пусть этот
человек уйдет отсюда и больше никогда не возвращается. Не нужен он здесь.
Пусть уходит.
  Орозкул встал, подтянул штаны и, боясь оглянуться, затрусил прочь -
жирный, обрюзгший, с обвисшими галифе. Но Кулубек остановил его:
  - Стой! Мы тебе скажем последнее слово. У тебя никогда не будет детей.
Ты злой и негодный человек. Тебя никто здесь не любит. Тебя не любит лес,
ни одно дерево, даже ни одна травинка тебя не любит. Ты фашист. Уходи - и
чтобы навсегда. А ну, побыстрей!
  Орозкул побежал без оглядки.
  - Шнель! Шнель! - хохотал ему вслед Кулубек и для страху пальнул из
автомата в воздух.
  Радовался мальчик и ликовал. А когда Орозкул скрылся из виду, Кулубек
сказал всем другим, виновато стоявшим у дверей:
  - Как же вы жили с таким человеком? И не стыдно вам?
  Облегчение почувствовал мальчик. Совершился справедливый суд. И так
поверил он в свою мечту, что забыл, где находится, по какому случаю
пьянствовали в доме Орозкула.
  ...Взрыв хохота вернул его из этого блаженного состояния. Мальчик
открыл глаза, прислушался. Деда Момуна в комнате не было. Вышел, наверно,
куда-то. Женщины убирали посуду. Готовились подавать чай. Сейдахмат что-то
громко рассказывал. Сидевшие смеялись его словам.
  - Ну и что дальше?
  - Рассказывай!
  - Нет, слушай, ты расскажи, ты повтори еще раз, - чуть не умирая от
смеха, просил Орозкул, - как ты ему насчет этого? Как ты его напугал. Ой,
не могу!
  - Так вот, значит, - Сейдахмат охотно принялся повторять уже
рассказанное. - Только мы стали подъезжать к маралам, а они стояли на
опушке в леску, все три. Только мы привязали коней к деревьям, старик мой
вдруг хватает меня за руку. "Не можем, - говорит, - мы стрелять маралов.
Мы - бугинцы, дети Рогатой матери-оленихи!" А сам смотрит на меня, как
ребенок. Умоляет глазами. А я - хоть стой, хоть падай - подыхаю
со смеху. Но не засмеялся. А, наоборот, так это серьезно. "Ты, что, -
говорю, - в тюрьму хочешь угодить?;) - "Нет", - говорит он. "А ты знаешь,
что байские сказки эти, придуманные в темные байские времена, чтобы,
значит, запугивать бедняцкий народ!" А он тогда и рот раскрыл: "Да что
ты?" - говорит. "Вот то-то, - говорю, - ты эти разговорчики оставь, а не
то не посмотрю, что старик, напишу на тебя куда следует".
  - Ха-ха-ха! - рассмеялись дружно сидевшие.
  И больше всех Орозкул. Уж он-то хохотал в усладу.
  - Ну, а потом подкрадываемся мы. Другой бы зверь давно сиганул бы, и
след простыл, а эти полоумные маралы не бегут, вроде бы и не боятся нас.
Ну, тем лучше, думаю, - прихвастывая, рассказывал пьяный Сейдахмат. - Я
впереди с ружьем. Старик позади. И тут на меня сомнение напало. В жизни я
еще воробья не подстреливал. А тут такое дело. Не попаду - рванут по лесу,
и ищи их. Попробуй угонись за ними. Уйдут за перевал. Кому это нужно,
такую дичь упускать? А старик у нас охотник, медведя валил в свое время. Я
ему и говорю: "Вот тебе ружье, старик, стреляй". А он ни в какую! "Сам, -
говорит, - стреляй". А я ему: "Да я же пьяный", - говорю. И сам шатаюсь,
вроде на ногах не стою. А он видел, когда мы вывезли бревно из реки, с
вами же вместе бутылочку распили. Вот я и прикинулся.
  - Ха-ха-ха!..
  - "Я не попаду, - говорю, - уйдут маралы, второй раз не вернутся. А
нам с пустыми руками не стоит возвращаться. Сам знаешь. А то смотри. Зачем
нас сюда послали?" Молчит. А ружье не берет. "Ну, - говорю, - как хочешь".
Бросил я ружье и вроде бы ухожу. Он за мной. "Мне, - я говорю, - все
равно, выгонит меня Орозкул, пойду в совхоз работать. А ты куда на
старости?" Молчит. И я так это, потихоньку, для картины, значит:

С рыжих, рыжих гор
Я приехал на рыжем жеребце.
  Эй, рыжий купец, открывай двери!..

  - Ха-ха-ха!..
  - Поверил, что я и впрямь пьян. Пошел за ружьем. Я тоже вернулся. Пока
мы пререкались, маралы наши ушли чуть подальше. "Ну, - говорю, - смотри,
уйдут, не догонишь. Стреляй, пока они непуганы". Взял старик ружье. Стали
подкрадываться. А он все шепчет, как
полоумный: "Прости меня, Рогатая мать-олениха, прости..." А я ему свое:
"Смотри, - говорю, - промажешь - убегай вместе с маралами куда глаза
глядят, лучше не возвращайся".
  - Ха-ха-ха!..
  В пьяном чаду и хохоте мальчику становилось все жарче и душнее, голова
раскалывалась от разбухающей, не умещающейся в голове боли. Ему казалось,
что кто-то пинал ногами его голову, что кто-то рубил его голову топором.
Ему казалось, что кто-то метит топором в его глаза, и он мотал головой,
старался увернуться. Изнемогая от жара, он вдруг очутился в
холодной-холодной реке, Он превратился в рыбу. Хвост, туловище, плавники -
все рыбье, только голова оставалась своей и к тому же болела. Он поплыл в
приглушенной, темной подводной прохладе и думал о том, что теперь навсегда
останется рыбой и никогда не вернется в горы. "Не вернусь, - говорил он
сам себе. - Лучше быть рыбой, лучше быть рыбой..."
И никто не заметил, как мальчик слез с кровати и вышел из дома. Он
едва успел зайти за угол, как его начало рвать. Хватаясь за стену, мальчик
стонал, плакал и сквозь слезы, задыхаясь от рыданий, бормотал:
  - Нет, я лучше буду рыбой. Я уплыву отсюда. Я лучше буду рыбой.
  А в доме Орозкула за окнами гоготали и выкрикивали пьяные голоса. Этот
дикий хохот оглушал мальчика, причинял ему нестерпимую боль и муки. Ему
казалось, что дурно ему оттого, что он слышит этот чудовищный хохот.
Отдышавшись, он пошел по двору. Во дворе было пусто. Возле угасшего очага
мальчик наткнулся на смертельно пьяного деда Момуна. Старик лежал здесь в
пыли рядом с вырубленными рогами Рогатой матери-оленихи. Обрубок маральей
головы грызла собака. Больше никого не было.
  Мальчик наклонился над дедом, потряс его за плечо.
  - Ата, пойдем домой, - сказал он. - Пойдем.
  Старик не отвечал, он ничего не слышал, он не мог поднять головы. Да и
что ему было отвечать, что сказать?
  - Ну вставай, ата, пойдем домой, - просил мальчик.
  Кто его знает, понимал ли он умом своим детским или же невдомек было
ему, что старый Момун лежал здесь в расплату за сказку свою о Рогатой
матери-оленихе, что не по своей воле посягнул он на то, уважение к чему
сам внушал ему всю жизнь, - на память предков,
на совесть и заветы свои, что пошел он на это дело ради злосчастной своей
дочери, ради него же, внука...
  И теперь, сраженный горем и позором, старик лежал, как убитый, лицом
вниз, не отзываясь на голос мальчика.
  Мальчик присел возле деда, пытаясь расшевелить его.
  - Ата, ну подними голову, - просил он. Мальчик был бледен, движения
его были слабы, руки и губы дрожали. - Ата, это я. Ты слышишь? - говорил
он. - Мне очень плохо, - заплакал он. - У меня голова болит, очень болит.
  Старик застонал, шевельнулся, но не смог прийти в себя.
  - Ата, а Кулубек приедет? - спросил вдруг мальчик сквозь слезы. -
Скажи, Кулубек приедет? - тормошил он его.
  Он заставил деда перевалиться на бок и вздрогнул, когда к нему
повернулось лицо пьяного старика, запятнанное грязью и пылью, с жалкой
свалявшейся бороденкой, и почудилась мальчику в ту минуту голова белой
маралицы, изрубленной давеча топором Орозкула. Мальчик отпрянул в страхе
и, отступая от деда, проговорил:
  - Я сделаюсь рыбой. Ты слышишь, ата, я уплыву. А когда придет Кулубек,
скажи ему, что я сделался рыбой.
  Старик ничего не отвечал.
  Мальчик побрел дальше. Спустился к реке. И ступил прямо в воду.
  Никто еще не знал, что мальчик уплыл рыбой по реке. На дворе
раздавалась пьяная песня:

С горбатых, горбатых гор
Я приехал на горбатом верблюде.
  Эй, горбатый купец, открывай двери,
Будем пить горькое вино!..

Ты уплыл. Не дождался ты Кулубека. Как жаль, что не дождался ты
Кулубека. Почему ты не побежал на дорогу. Если бы ты долго бежал по
дороге, ты непременно встретил бы его. Ты бы узнал его машину издали. И
стоило бы тебе поднять руку, как он тотчас бы остановился.
  - Ты куда? - спросил бы Кулубек.
  - Я к тебе! - ответил бы ты.
  И он взял бы тебя в кабину. И вы поехали бы. Ты и Кулубек. А впереди
по дороге скакала бы никому не видимая Рогатая мать-олениха. Но ты бы
видел ее.
Но ты уплыл. Знал ли ты, что никогда не превратишься в рыбу. Что не
доплывешь до Иссык-Куля, не увидишь белый пароход и не скажешь ему:
"Здравствуй, белый пароход, это я!"
Одно лишь могу сказать теперь - ты отверг то, с чем не мирилась твоя
детская душа. И в этом мое утешение. Ты прожил, как молния, однажды
сверкнувшая и угасшая. А молнии высекаются небом. А небо вечное. И в этом
мое утешение.
  И в том еще, что детская совесть в человеке - как зародыш в зерне, без
зародыша зерно не прорастает. И что бы ни ждало нас на свете, правда
пребудет вовеки, пока рождаются и умирают люди...
  Прощаясь с тобой, я повторяю твои слова, мальчик: "Здравствуй, белый
пароход, это я!"




 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...
Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу:  [1] [2]

Страница:  [2]