ПРЕДИСЛОВИЕ

   До сих пор автор "Уэверли" неизменно пользовался успехом у  читателей
и в избранной им области литературы  мог  по  праву  считаться  баловнем
судьбы. Однако было ясно, что, слишком часто появляясь в  печати,  он  в
конце концов должен был исчерпать благосклонность публики,  если  бы  не
изобрел способа придать видимость новизны своим последующим произведени-
ям. Прежде для оживления повествования  автор  обращался  к  шотландским
нравам, шотландскому говору и шотландским характерам, которые  были  ему
ближе всего знакомы. Но такая односторонность, несомненно,  должна  была
привести его к некоторому однообразию и повторениям и заставила бы нако-
нец читателя заговорить языком Эдвина из "Повести" Парнелла:
   Кричит он: "Прекрати рассказ!
   Уже довольно! Хватит с нас!
   Брось фокусы свои!" [1]
   Нет ничего опаснее для репутации профессора  изящных  искусств  (если
только в его возможностях избежать этого), чем приклеенный к нему  ярлык
художникаманьериста или предположение, что он способен  успешно  творить
лишь в одном и весьма узком плане. Публика вообще склонна  считать,  что
художник, заслуживший ее симпатии за какую-нибудь одну своеобразную ком-
позицию, именно благодаря своему дарованию не способен взяться за другие
темы. Публика недоброжелательно относится к тем, кто ее развлекает, ког-
да они пробуют разнообразить используемые ими средства; это  проявляется
в отрицательных суждениях, высказываемых обычно по  поводу  актеров  или
художников, которые осмелились испробовать свои силы  в  новой  области,
для того чтобы расширить возможности своего искусства.
   В этом мнении есть доля правды, как и во всех общепринятых суждениях.
В театре часто бывает, что актер, обладающий всеми внешними данными, не-
обходимыми для совершенного исполнения  комедийных  ролей,  лишен  из-за
этого возможности надеяться на успех в трагедии. Равным образом и в  жи-
вописи и в литературе художник или поэт часто владеет лишь определенными
изобразительными средствами и способами передачи  некоторых  настроений,
что ограничивает их в выборе предметов для изображения. Но гораздо  чаще
способности, доставившие человеку популярность в одной области,  обеспе-
чивают ему успех и в других. Это в значительно большей степени относится
к литературе, чем к театру или живописи, потому что здесь автор в  своих
исканиях не ограничен ни особенностями своих черт лица, ни  телосложени-
ем, ни навыками в использовании кисти, соответствующими лишь  известному
роду сюжетов.
   Быть может, эти рассуждения и неправильны, но, во всяком случае,  ав-
тор чувствовал, что если бы он  ограничился  исключительно  шотландскими
темами, он не только должен был бы надоесть читателям, но и  чрезвычайно
сузил бы  возможности,  которыми  располагал  для  доставления  им  удо-
вольствия. В высокопросвещенной стране, где столько талантов  ежемесячно
занято развлечением публики, свежая тема, на которую автору посчастливи-
лось натолкнуться, подобна источнику в пустыне:
   Хваля судьбу, в нем люди видят счастье.
   Но когда люди, лошади, верблюды и рогатый скот замутят этот источник,
его вода становится противной тем, кто только что пил ее с наслаждением,
а тот, кому принадлежит заслуга открытия этого источника,  должен  найти
новые родники и тем самым обнаружить свой талант, если он  хочет  сохра-
нить уважение своих соотечественников.
   Если писатель, творчество  которого  ограничено  кругом  определенных
тем, пытается поддержать свою репутацию, подновляя сюжеты,  которые  уже
доставили ему успех, его, без сомнения, ожидает неудача. Если  руда  еще
не вся добыта, то, во всяком случае, силы рудокопа неизбежно истощились.
Если он в точности подражает прозаическим произведениям, которые  прежде
ему удавались, он обречен "удивляться тому, что они больше не имеют  ус-
пеха".
   Если он пробует по-новому подойти к прежним темам, он скоро понимает,
что уже не может писать ясно, естественно и изящно, и  вынужден  прибег-
нуть к карикатурам, для того чтобы добиться необходимого очарования  но-
визны. Таким образом, желая избежать повторений, он лишается  естествен-
ности.
   Быть может, нет необходимости перечислять все причины, по которым ав-
тор шотландских романов, как их тогда называли, попытался написать роман
на английскую тему В то же время он намеревался сделать свой  опыт  воз-
можно более полным, представив публике задуманное  им  произведение  как
создание нового претендента на ее симпатии, чтобы  ни  малейшая  степень
предубеждения, будь то в пользу  автора  или  против  него,  не  воспре-
пятствовала беспристрастной оценке нового романа  автора  "Уэверли",  но
впоследствии он оставил это намерение по причинам, которые изложит позд-
нее.
   Автор избрал для описания эпоху царствования Ричарда I: это время бо-
гато героями, имена которых способны привлечь общее внимание, и вместе с
тем отмечено резкими противоречиями между саксами, возделывавшими землю,
и норманнами, которые владели этой землей в качестве завоеваетелей и  не
желали ни смешиваться с побежденными, ни признавать их людьми своей  по-
роды. Мысль об этом противопоставлении была взята из трагедии  талантли-
вого и несчастного Логана "Руннемед", посвященной тому же периоду  исто-
рии; в этой пьесе автор увидел изображение вражды саксонских и  норманс-
ких баронов. Однако, сколько помнится, в этой трагедии не  было  сделано
попытки противопоставить чувства и обычаи обоих этих племен; к  тому  же
было очевидно, что изображение саксов как еще не истребленной воинствен-
ной и высокомерной знати было грубым насилием над исторической правдой.
   Ведь саксы уцелели именно как простой народ; правда, некоторые старые
саксонские роды обладали богатством и властью, но их положение было иск-
лючительным по сравнению с униженным состоянием племени в целом.  Автору
казалось, что если бы он выполнил свою задачу, читатель мог бы заинтере-
соваться изображением одновременного существования в одной  стране  двух
племен: побежденных, отличавшихся простыми, грубыми и прямыми нравами  и
духом вольности, и победителей,  замечательных  стремлением  к  воинской
славе, к личным подвигам - ко всему, что могло  сделать  их  цветом  ры-
царства,  и  эта  картина,  дополненная  изображением  иных  характеров,
свойственных тому времени и той же стране, могла бы заинтересовать чита-
теля своей пестротой, если бы автор, со своей стороны оказался на высоте
положения.
   Однако последнее время именно Шотландия служила по преимуществу  мес-
том действия так называемого исторического романа, и вступительное  пос-
лание мистера Лоренса Темплтона тем самым становится здесь уместным.
   Что касается этого предисловия, то читатель должен рассматривать  его
как выражение мнений и намерений автора, предпринявшего этот  литератур-
ный труд с той оговоркой, что он далек от мысли, что ему удалось достичь
конечной цели. Едва ли необходимо добавить, что здесь не было  намерения
выдавать предполагаемого мистера Темплтона за действительное лицо. Одна-
ко недавно каким-то анонимным автором были сделаны попытки написать про-
должение "Рассказов трактирщика". В связи с этим можно предположить, что
это посвящение будет принято за такую же мистификацию и поведет любопыт-
ных по ложному следу, заставляя их думать, что перед  ними  произведение
нового претендента на успех.
   После того как значительная часть этой книги была закончена и напеча-
тана, издатели, которым казалось, что она должна иметь успех,  выступили
против того, чтобы произведение появилось в качестве анонимного. Они ут-
верждали, что книгу нельзя лишать преимущества, заключающегося в ее при-
надлежности перу автора "Уэверли". Автор не очень  стойко  сопротивлялся
им, так как он начал думать вместе с доктором Уилером (из прекрасной по-
вести мисс Эджуорт "Ловкость"), что "хитрость, прибавленная к хитрости",
может вывести из терпения снисходительную публику, которая  может  поду-
мать, что автор пренебрегает ее милостями.
   Поэтому книга появилась просто как один из романов Уэверли, и было бы
неблагодарностью со стороны автора не отметить, что она была принята так
же благосклонно, как и предыдущие его произведения.
   Примечания, которые могут помочь читателю разобраться в характере ев-
рея, тамплиера, капитана наемников, или, как они назывались, вольных то-
варищей, и проч., даны в сжатой форме, так как  все  сведения  по  этому
предмету могут быть найдены в книгах по всеобщей истории.
   Тот эпизод романа, который имел успех у многих читателей, заимствован
из сокровищницы старинных баллад. Я имею в виду встречу короля с монахом
Туком в келье этого веселого отшельника. Общая канва этой истории встре-
чается во все времена и у всех народов, соревнующихся друг  с  другом  в
описании странствий переодетого монарха,  который,  спускаясь  из  любо-
пытства или ради развлечений в низшие слои общества, встречается с прик-
лючениями, занятными для читателя или слушателя благодаря  противополож-
ности между подлинным положением короля  и  его  наружностью.  Восточный
сказочник повествует о путешествиях переодетого Харуна ар-Рашида  и  его
верными слугами, Месруром и Джафаром, по полуночным улицам Багдада; шот-
ландское предание говорит о сходных подвигах Иакова V,  принимавшего  во
время таких похождений дорожное имя хозяина  Балленгейха,  подобно  тому
как повелитель верующих, когда он желал оставаться инкогнито, был извес-
тен под именем Иль Бондокани. Французские менестрели  не  уклонились  от
столь распространенной темы.  Должен  существовать  норманский  источник
шотландской стихотворной повести "Rauf Colziar", в которой Карл предста-
ет в качестве безвестного гостя угольщика, - как будто и другие произве-
дения этого рода были подражаниями указанной повести.
   В веселой Англии народным балладам на эту тему нет числа. Стихотворе-
ние "Староста Джон", упомянутое епископом Перси в книге "Памятники  ста-
рой английской поэзии", кажется, посвящено подобному случаю; кроме того,
имеются  "Король  и  Бамвортский  дубильщик",  "Король  и   Мэнсфилдский
мельник" и другие произведения на ту же тему. Но произведение этого  ро-
да, которому автор "Айвенго" особенно обязан, на два  века  старше  тех,
что были упомянуты выше.
   Впервые оно было  опубликовано  в  любопытном  собрании  произведений
древней литературы, составленном  соединенными  усилиями  сэра  Эгертона
Бриджа и мистера Хейзлвуда, выходившем в виде периодического издания под
названием "Британский библиограф". Отсюда он был  перепечатан  достопоч-
тенным Чарлзом Генри  Хартшорном,  издателем  весьма  интересной  книги,
озаглавленной "Старинные повести в стихах, напечатанных главным  образом
по первоисточникам, 1829 г. ". Мистер Хартшорн не указывает для  интере-
сующего" нас отрывка никакого другого источника, кроме публикации  "Биб-
лиографа", озаглавленной "Король и отшельник". Краткий пересказ содержа-
ния этого отрывка покажет его сходство с эпизодом встречи короля Ричарда
с монахом Туком.
   Король Эдуард (не указывается, какой именно из монархов, носивших это
имя, но, судя по характеру и привычкам, мы можем предположить,  что  это
Эдуард IV) отправился со всем своим двором на славную охоту в Шервудские
леса, где, как это часто случается с королями в балладах,  он  напал  на
след необычайно большого и быстрого оленя; король преследовал его до тех
пор, пока не потерял из виду свою свиту и не замучил  собак  и  коня.  С
приближением ночи король очутился один в сумраке огромного  леса.  Охва-
ченный беспокойством, естественным в таком  положении,  король  вспомнил
рассказы о том, что бедняки, которые боятся остаться  ночью  без  крова,
молятся святому Юлиану, считающемуся, согласно католическому  календарю,
главным квартирмейстером, доставляющим убежище всем сбившимся  с  дороги
путникам, которые почитают его должным образом. Эдуард помолился и, оче-
видно благодаря заступничеству этого святого, набрел на узкую тропу, ко-
торая привела его к келье отшельника, стоящей у лесной  часовни.  Король
услышал, как благочестивый муж вместе с товарищем, разделявшим его  оди-
ночество, перебирал в келье четки, и смиренно попросил у них  приюта  на
ночь.
   - Мое жилище не подходит для такого господина, как вы, -  сказал  от-
шельник. - Я живу здесь в глуши, питаюсь корнями и корой и не могу  при-
нять у себя даже самого жалкого бродягу, разве что речь шла бы о  спасе-
нии его жизни".
   Король осведомился о том, как ему попасть в ближайший город. Когда он
понял, что дорогу туда он мог бы найти только с большим трудом, даже ес-
ли бы ему помогал дневной свет, он заявил: как отшельнику угодно, а  он,
король, решил стать его гостем на эту ночь.
   Отшельник согласился, намекнув, однако, что если бы он не был в мона-
шеском одеянии, то не обратил бы внимания на угрозы, и что уступил бы не
из страха, а просто чтобы не допустить бесчинства.
   Короля впустили в келью. Ему дали две охапки  соломы,  чтобы  он  мог
устроиться поудобнее. Он утешался тем, что теперь у него есть кров и что
   Наступит скоро день.
   Но в госте пробуждаются новые желания. Он требует ужина, говоря:
   Прошу вас помнить об одном:
   Что б ни было со мною днем,
   Всегда я веселился ночью.
   Но хотя он и сказал, что знает толк в хорошей еде, а также  объяснил,
что он придворный, заблудившийся во время большой королевской охоты, ему
не удалось вытянуть у скупого отшельника ничего, кроме хлеба и сыра, ко-
торые не были для него особенно привлекательны; еще менее приемлемым по-
казался ему "трезвый напиток". Наконец король стал требовать от хозяина,
чтобы тот ответил на вопрос, который гость несколько раз безуспешно  за-
давал ему:
   Дичь ты не умеешь бить?
   Этого не может быть!
   В славных ты живешь местах;
   Как уйдет лесничий спать,
   Можешь вволю дичь стрелять.
   Здесь олени есть в лесах.
   Я б с тобой поспорить мог,
   Что отличный ты стрелок,
   Хоть, конечно, ты монах.
   В ответ на это отшельник выражает опасение, не хочет ли гость вырвать
у него признание в том, что он нарушал лесные законы; а  если  бы  такое
признание дошло до короля, оно могло бы стоить монаху жизни. Эдуард уве-
ряет отшельника, что он сохранит тайну, и снова требует, чтобы тот  дос-
тал оленину. Отшельник возражает ему, ссылаясь на свои монашеские обеты,
и продолжает отвергать подобные подозрения:
   Я питаюсь молоком,
   А с охотой незнаком,
   Хоть живу здесь много дней.
   Грейся перед очагом,
   Тихо спи себе потом,
   Рясою укрыт моей.
   По-видимому, рукопись здесь неисправна, потому что нельзя понять, что
же, в конце концов, побуждает несговорчивого монаха удовлетворить  жела-
ние короля. Но, признав, что его гость - на  редкость  "славный  малый",
святой отец вытаскивает все лучшее, что припрятано в его келье. На столе
появляются две свечи, освещающие белый хлеб и пироги; кроме того,  пода-
ется соленая и свежая оленина, от которой они  отрезают  лакомые  куски.
"Мне пришлось бы есть хлеб всухомятку, - сказал король, - если бы  я  не
выпросил у тебя твоей охотничьей добычи. А теперь я бы поужинал по-царс-
ки, если бы только у нас нашлось что выпить".
   Гостеприимный отшельник соглашается и на  это  и  приказывает  служке
извлечь из тайника подле его постели бочонок в четыре галлона, после че-
го все трое приступают к основательной выпивке. Этой попойкой  руководит
отшельник, который следит за тем, чтобы особо торжественные слова повто-
рялись всеми участниками пирушки по очереди перед каждым стаканом; с по-
мощью этих веселых восклицаний они упорядочивали свои возлияния, подобно
тому как в новое время это стали делать с помощью тостов.  Один  пьяница
говорит "Fusty bondias"[2], другой должен ответить "Ударь пантеру";  мо-
нах отпустил немало шуток насчет забывчивости короля, который иногда за-
бывал слова этого святого обряда.
   В таких забавах проходит ночь. Наутро, расставаясь со своим почтенным
хозяином, король приглашает его ко двору, обещая отблагодарить  за  гос-
теприимство и выражая полное удовлетворение оказанным ему приемом. Весе-
лый монах соглашается явиться ко двору и спросить Джека  Флетчера  (этим
именем назвался король). После того как отшельник  показал  королю  свое
искусство в стрельбе из лука, веселые приятели расстаются.  Король  отп-
равляется домой и по дороге находит свою свиту. Баллада дошла до нас без
окончания, и поэтому мы не знаем, как  раскрывается  истинное  положение
вещей; по всей вероятности, это происходит так же, как и в других произ-
ведениях сходного содержания: хозяин ждет казни за вольное  обращение  с
монархом, скрывшим свое имя, и приятно поражен, когда вместо этого полу-
чает почести и награды.
   В собрании мистера Хартшорна имеется баллада на тот же сюжет под наз-
ванием: "Король Эдуард и пастух"; с точки зрения описания нравов она го-
раздо интереснее "Короля и отшельника"; но приводить ее не входит в наши
задачи. Читатель уже познакомился с первоначальной легендой, из  которой
мы заимствовали этот эпизод романа, и отождествление грешного  монаха  с
братом Туком из истории Робина Гуда должно показаться ему вполне естест-
венным.
   Имя Айвенго было подсказано автору старинным стихотворением. Всем ро-
манистам случалось высказывать пожелание, подобное восклицанию  Фальста-
фа, который хотел бы узнать, где продаются хорошие имена. В подобную ми-
нуту автор случайно вспомнил  стихотворение,  где  упоминались  названия
трех поместий, отнятых у предка знаменитого Хемпдена в наказание за  то,
что он ударил Черного принца ракеткой, поссорившись с ним во время  игры
в мяч:
   Тогда был в наказанье взят
   У Хемпдена поместий рядом
   Тринг, Винт, Айвенго. Был он рад
   Спастись ценой таких утрат.
   Это имя соответствовало замыслу автора в двух отношениях:  во-первых,
оно звучит на староанглийский лад; во-вторых, в нем нет никаких указаний
относительно характера  произведения.  Последнему  обстоятельству  автор
придавал большое значение. Так называемые "захватывающие" заглавия преж-
де всего служат интересам книгопродавцев или издателей,  которые  с  по-
мощью этих заглавий продают книгу прежде, чем она вышла  из  печати.  Но
автор, допустивший, чтобы к его еще не изданному произведению  было  ис-
кусственно привлечено внимание публики, ставит  себя  в  затруднительное
положение: если, возбудив всеобщие ожидания, он не сможет их  удовлетво-
рить, это может стать роковым для его литературной  славы.  Кроме  того,
встречая такое заглавие, как "Пороховой заговор" или  какое-нибудь  дру-
гое, связанное со всемирной историей, всякий читатель еще до  того,  как
он увидит книгу, составляет себе определенное представление о  том,  как
должно развиваться повествование и какое удовольствие оно ему  доставит.
По всей вероятности, читатель будет обманут в своих ожиданиях, и в таком
случае он осудит автора или его произведение, причинившее ему  разочаро-
вание. В этом случае писателя осуждают не за то, что он не попал в наме-
ченную им самим цель, а за то, что он не пустил стрелу в  том  направле-
нии, о котором и не помышлял. Опираясь  на  непринужденность  отношений,
которые автор завязал с читателями, он может, между прочим, упомянуть  о
том, что Окинлекская рукопись, приводящая имена  целой  орды  норманских
баронов, подсказала ему чудовищное имя Фрон де Беф.
   "Айвенго" имел большой успех при появлении и, можно сказать, дал  ав-
тору право самому предписывать себе законы, так как с этих пор ему  поз-
воляется изображать в создаваемых им сочинениях как Англию, так  и  Шот-
ландию.
   Образ прекрасной еврейки возбудил сочувствие  некоторых  читательниц,
которые обвинили автора в том, что, определяя судьбу  своих  героев,  он
предназначил руку Уилфреда не Ревекке, а менее  привлекательной  Ровене.
Но, не говоря уже о том, что предрассудки той эпохи делали подобный брак
почти невозможным, автор позволяет себе попутно заметить, что  временное
благополучие не возвышает, а унижает людей, исполненных истинной  добро-
детели и высокого благородства. Читателем романов является молодое поко-
ление, и было бы слишком опасно преподносить им роковую  доктрину,  сог-
ласно которой чистота поведения и принципов естественно согласуется  или
неизменно вознаграждается удовлетворением наших страстей или исполнением
наших желаний. Словом, если добродетельная и самоотверженная натура  об-
делена земными благами, властью, положением в свете, если на ее долю  не
достается удовлетворение внезапной и несчастной страсти, подобной страс-
ти Ревекки к Айвенго, то нужно, чтобы читатель был  способен  сказать  -
поистине добродетель имеет особую награду. Ведь созерцание великой  кар-
тины жизни показывает, что самоотречение и пожертвование своими страстя-
ми во имя долга редко бывают вознаграждены и что внутреннее сознание ис-
полненных обязанностей дает человеку подлинную награду - душевный покой,
который никто не может ни отнять, ни дать.
   Эбботсфорд, 1 сентября 1830 года.


   ПОСВЯЩЕНИЕ ДОСТОПОЧТЕННОМУ Д-РУ ДРАЙЕЗДАСТУ Ф.  А.  С.  В  КАСЛ-ГЕЙТ,
ЙОРК

   Многоуважаемый и дорогой сэр,
   Едва ли необходимо перечислять здесь  разнообразные,  но  чрезвычайно
веские соображения, побуждающие меня поместить ваше имя перед нижеследу-
ющим произведением. Однако, если мой замысел не увенчается успехом,  ос-
новная из этих причин может отпасть. Если бы я мог  надеяться,  что  эта
книга достойна Вашего покровительства, читатели сразу поняли  бы  полную
уместность посвящения труда, в котором я пытаюсь изобразить  быт  старой
Англии и в особенности быт  наших  саксонских  предков,  ученому  автору
очерков о Роге короля Ульфуса и о землях, пожертвованных им престолу св.
Петра.
   Однако я сознаю, что поверхностное, далеко  не  удовлетворительное  и
упрощенное изложение результатов моих исторических разысканий на страни-
цах этого романа ставит мое сочинение гораздо ниже  тех,  которые  носят
гордый девиз: Detur digniori [3]. Напротив, я боюсь подвергнуться  осуж-
дению за самонадеянность, помещая достойное, уважаемое  всеми  имя  д-ра
Джонаса Драйездаста на первых страницах книги, которую  более  серьезные
знатоки старины поставят на одну доску с современными пустыми романами и
повестями. Мне было бы очень желательно снять с себя это обвинение,  по-
тому что, хотя я и надеюсь заслужить снисхождение в Ваших глазах,  расс-
читывая на Вашу дружбу, мне бы отнюдь не хотелось быть обвиненным  чита-
телями в столь серьезном проступке, который предвидит мое боязливое  во-
ображение.
   Поэтому я хочу напомнить Вам, что, когда мы впервые совместно  обсуж-
дали этого рода произведения, в одном из которых так неделикатно  затро-
нуты частные и семейные дела Вашего ученого северного друга мистера Олд-
бока из Монкбарнса, у нас возникли разногласия относительно причин попу-
лярности этих произведений в наш пустой век. Каковы бы ни были их много-
численные достоинства, нужно согласиться, что все они  написаны  чрезвы-
чайно небрежно и нарушают все законы эпических произведений.
   Тогда Вы, казалось, придерживались мнения, что весь секрет очарования
заключается в искусстве, с которым автор,  подобно  второму  Макферсону,
использует сокровища старины, разбросанные повсюду, обогащая свое  вялое
и скудное воображение готовыми мотивами  из  недавнего  прошлого  родной
страны и вводя в рассказ действительно существующих людей, порою даже не
изменяя имен.
   Вы отмечали, что не прошло еще шестидесяти -  семидесяти  лет  с  тех
пор, как весь север Шотландии находился под управлением, почти таким  же
простым и патриархальным, как управление наших добрых союзников  мохоков
и ирокезов. Признавая, что сам автор мог и не быть уже свидетелем  собы-
тий того времени, Вы указывали, что он все  же  должен  был  общаться  с
людьми, которые жили и страдали в ту эпоху. Но уже за последние тридцать
лет нравы Шотландии претерпели такие глубокие изменения, что  сами  шот-
ландцы смотрят на нравы и обычаи своих прямых предков как  мы  на  нравы
времен царствования королевы Анны или даже времен Революции.  При  таких
условиях единственное, что могло бы, по Вашему мнению,  смутить  автора,
при наличии огромного количества отдельных фактов и  материалов,  -  это
трудность выбора. Поэтому не было ничего удивительного, что, начав  раз-
рабатывать столь богатую жилу, он получил от своих работ выгоду и славу,
не оправдываемые сравнительной легкостью его труда.
   Соглашаясь в общем с правильностью Вашей точки зрения, я не  могу  не
удивляться тому, что до сих пор никто не попытался возбудить  интерес  к
преданиям и нравам старой Англии, тогда как по отношению к нашим  бедным
и менее знаменитым соседям мы имеем целый ряд таких попыток.
   Зеленое сукно, несмотря на то, что оно древнее, должно, конечно, быть
не менее дорого нашему сердцу, чем пестрый тартан северянину. Имя Робина
Гуда, если с умом им воспользоваться, может так же воодушевлять,  как  и
имя Роб Роя, а английские патриоты заслуживают не меньших похвал в нашей
среде, чем Брюс и Уоллес в Каледонии. Если южные пейзажи не  так  роман-
тичны и величественны, как северные горные ландшафты, то зато  они  пре-
восходят их своей мягкой и спокойной красотой. Все  это  дает  им  право
воскликнуть вместе с патриотом Сирии: "Не прекрасней ли всех рек Израиля
- Фарфар и Авана, реки Дамаска?"
   Ваши возражения против такого рода попыток, дорогой доктор,  если  Вы
разрешите напомнить, были двоякими. С одной стороны.  Вы  настаивали  на
преимуществах шотландцев, в чьей стране еще совсем  недавно  существовал
тот самый быт, который  должен  был  служить  фоном  для  развивающегося
действия. Еще и теперь многие хорошо помнят людей, которые не только ви-
дели знаменитого Роя Мак-Грегора, но и пировали и даже сражались  вместе
с ним. Все мельчайшие подробности, относящиеся к частной  жизни  и  быту
того времени, все, что придает правдоподобие рассказу и своеобразие  вы-
веденным характерам, - все это хорошо знают и помнят в Шотландии. Напро-
тив, в Англии цивилизация уже давно достигла такого высокого уровня, что
единственным источником сведений о наших предках стали старые  летописи,
авторы которых как бы сговорились замалчивать все интересные подробности
для того, чтобы дать место цветам монашеского красноречия и избитым рас-
суждениям о морали. Вы утверждали, что  было  бы  несправедливо  равнять
английских и шотландских писателей, соперничающих в воплощении и оживле-
нии преданий своих стран. Вы говорили, что шотландский волшебник, подоб-
но лукановской колдунье, может свободно бродить по еще свежему полю бит-
вы, выбирая, чтобы воскресить своим колдовством, те тела, где только что
трепетала жизнь и на чьих устах только что замерли последние стоны.
   А ведь сама могущественная Эрихто должна была выбирать  именно  таких
мертвецов, ибо только их могло воскресить ее искусное волшебство:
   ...gelidas leto scrutata medullas,
   Pulmonis rigidi stantes sine vulnere fibras
   Invenit, et vocem defuncto in corpore quaerit". [4]
   А в то же время английскому писателю, - будь он столь же  могуществе-
нен, как Северный Волшебник, - предоставлено, в поисках  своих  сюжетов,
рыться в пыли веков, где ничего нельзя найти, кроме сухих, безжизненных,
истлевших и разметанных костей, подобных тем, какими была усеяна Иосафа-
това долина. С другой стороны, Вы выражали опасения, что  лишенные  пат-
риотизма предрассудки моих земляков не позволяет им справедливо  оценить
то произведение, возможность успеха которого мне хотелось доказать.  Это
обстоятельство, говорили Вы, лишь отчасти обусловлено всеобщим  предпоч-
тением иностранного своему; оно зависит еще также от той  особой  обста-
новки, в которой находится английский читатель.
   Если Вы будете рассказывать ему о первобытном  состоянии  общества  и
диких нравах, существующих в горной Шотландии, он охотно  согласится  со
всеми Вашими рассказами. И это вполне понятно. Рядовой читатель либо во-
обще никогда не бывал в этих отдаленных районах, либо проезжал эти  пус-
тынные области во время своих летних поездок. Плохие обеды, убогие  ноч-
леги, нищета и разорение, встречаемые на каждом шагу, достаточно  подго-
товили его к самым необыкновенным рассказам о необузданном, своеобразном
народе, так хорошо гармонирующем с диким пейзажем. Но тот же самый  ува-
жаемый читатель, очутившись в своей уютной гостиной, окруженный  комфор-
том английского семейного очага, будет не особенно  склонен  выслушивать
рассказы о том, что его предки вели совершенно иной образ жизни, что по-
качнувшаяся башня, виднеющаяся из его окна, некогда принадлежала барону,
который не задумываясь вздернул бы его на воротах его собственного  дома
без всякого суда, что батраки, работающие в его маленьком поместье,  два
или три века тому назад были бы его рабами и что  неограниченная  власть
феодальной тирании простиралась на соседнюю деревушку, где сейчас  адво-
кат играет более видную роль, чем землевладелец.
   Хоть я и понимаю всю серьезность этих возражений, однако должен  соз-
наться, что они не кажутся мне решающими. Конечно, недостаток  материала
- трудно преодолимое препятствие, но кому же, как не  д-ру  Драйездасту,
знать, что для тех, кто умеет хорошо читать и любить нашу старину,  мел-
кие указания на нравы и обычаи наших предков разбросаны повсюду, в  раз-
личных исторических трудах; конечно, они представляют  совсем  ничтожный
процент по отношению ко всему содержанию этих сочинений, но все же, соб-
ранные вместе, они могут пролить свет на vie privee [5]  наших  предков.
Конечно, сам я могу потерпеть неудачу в  предпринятом  труде.  Однако  я
убежден, что более упорные поиски подходящего материала и более  удачное
использование найденного всегда обеспечат  успех  способному  художнику,
как это показывают труды доктора Генри, покойного мистера Стратта, а бо-
лее всего мистера Шерона Тернера. И потому я  заранее  протестую  против
каких бы то ни было общих выводов в случае неудачи настоящего опыта.
   Но повторяю: если мне удастся  нарисовать  правдивую  картину  старых
английских нравов, я хочу надеяться, что добродушие и здравый смысл моих
соотечественников обеспечат мне благоприятный прием.
   Ответив, насколько было возможно, на Ваши первые  возражения  или  по
крайней мере высказав твердое намерение преодолеть все трудности, о  ко-
торых Вы меня предупреждали, я хочу сказать несколько слов  о  том,  что
более непосредственно относится к моему произведению.  Вы,  по-видимому,
придерживаетесь мнения, что сама профессия исследователя старины,  зани-
мающегося трудными и, как принято утверждать, кропотливыми  и  мелочными
изысканиями, делает его неспособным  создать  занимательный  рассказ  из
этого материала. Разрешите мне сказать, дорогой доктор, что это возраже-
ние имеет скорее формальный характер, нежели касается существа дела. Ко-
нечно, подобные легкомысленные произведения не  гармонируют  со  строгим
умонастроением нашего друга мистера Олдбока. Однако Гораций Уолпол сумел
написать леденящий кровь рассказ о нечистой силе, а Джорджу Эллису  уда-
лось вложить живое очарование юмора, столь  же  восхитительного,  как  и
своеобразного, в свои переложения древних стихотворений.  Так  что  если
мне придется пожалеть о своей смелости, я могу сослаться в свое оправда-
ние на уважаемых предшественников.
   Все же строгий историк может подумать, что, перемешивая таким образом
правду с вымыслом, я засоряю чистые источники истории  современными  из-
мышлениями и внушаю подрастающему поколению ложное представление о веке,
который описываю. Соглашаясь лишь в незначительной степени с  справедли-
востью этих суждений, я попытаюсь противопоставить им следующие  сообра-
жения.
   Правда, я не могу, да и не пытаюсь, сохранить абсолютную точность да-
же в вопросе о костюмах, не говоря уже о таких более существенных момен-
тах, как язык и нравы.
   Но те же причины, которые не позволяют мне передавать  диалоги  моего
романа на англосакском или франко-норманском языке  или  предложить  его
публике напечатанным шрифтом Кэкстона или Винкен де  Ворда,  мешают  мне
строго придерживаться рамок того времени, в котором происходит действие.
   Для того чтобы пробудить в читателе хоть некоторый интерес, необходи-
мо изложить избранную Вами тему языком и в манере той эпохи, в какую  Вы
живете. Ни одно произведение восточной литературы не пользовалось  таким
успехом, как первый перевод арабских сказок мистером Гэлландом: сохранив
дикость восточного вымысла вместе с  пышными  восточными  костюмами,  он
ввел в них простые чувства и естественные поступки героев,  что  сделало
их интересными и понятными для всех; а в то же время он сократил  растя-
нутые эпизоды и однообразные рассуждения и отбросил бесконечные повторе-
ния арабского оригинала. Конечно, в таком виде рассказы меньше отзывают-
ся Востоком, но зато значительно больше соответствуют потребностям евро-
пейского рынка; благодаря этому они вызвали такое одобрение, какого  ни-
когда бы не заслужили, если бы по своей форме и стилю не были до извест-
ной степени приспособлены к чувствам  и  привычкам  западных  читателей.
Учитывая вкусы толпы, которая, я надеюсь, с жадностью набросится на  эту
книгу, я постарался в такой мере переложить старые нравы на язык  совре-
менности и так подробно развить характеры и чувства моих  героев,  чтобы
современный читатель не испытывал никакого утомления от сухого изображе-
ния неприкрашенной старины. Но я считаю, что, приспособляясь к этим вку-
сам, я не превысил здесь прав и полномочий автора художественного произ-
ведения.
   Талантливый писатель - покойный мистер Стратт в своем  романе  "Куин-
ху-холл" действовал по другому принципу: противопоставляя старину совре-
менности, он, казалось, совершенно забыл о нравах и чувствах, общих  как
для наших предков, так и для нас самих - частью полученных нами по  нас-
ледству, частью же в такой мере общечеловеческих по своей  природе,  что
их существование во все эпохи не подлежит никакому сомнению. Исключив из
своей работы все, что недостаточно старо, чтобы быть чуждым  и  забытым,
этот человек, обладавший огромной эрудицией и талантом, тем самым  лишил
свое произведение значительной доли общедоступности. Права художника  на
некоторую вольность в обращении с материалом, которые я отстаиваю,  нас-
только важны для успешного осуществления моего замысла, что я буду  умо-
лять Вас терпеливо выслушать мои дальнейшие доказательства.
   Тот, кто впервые открывает сочинения Чосера или какого-нибудь другого
старого поэта, до такой степени пугается при виде устарелого  правописа-
ния бесчисленных согласных и старого языка вообще, что в отчаянии откла-
дывает эту книгу, как слишком загроможденную обломками древних  развалин
и потому чересчур трудную для понимания ее достоинства и  восприятия  ее
красот. Но если умный и образованный друг укажет ему, что  пугающие  его
трудности только кажущиеся, если он прочтет это произведение вслух, если
он заменит старинное правописание знакомых слов современным, - он  дока-
жет своему ученику, что, быть может, только одна  десятая  слов  в  этой
книге действительно вышла из употребления.  Таким  образом,  начинающего
легко будет уговорить подойти к "источнику чисто английского"  с  полной
уверенностью, что при небольшом терпении он вскоре  сможет  наслаждаться
тем юмором и пафосом, которыми старый Джефри восхищал век Кресси  и  Пу-
атье.
   Пойдем дальше. Предположим, что наш неофит в своем новоявленном увле-
чении древностью попытается подражать тому, что вызывает его восхищение;
он поступит крайне неразумно, если извлечет из словаря устарелые слова и
будет пользоваться ими вместо слов и выражений, употребительных  в  наши
дни. Именно такие ошибки нередко совершал  Чаттертон.  Стараясь  придать
своему языку старинный характер, он отбросил  все  современные  слова  и
создал наречие, не имевшее ничего общего ни с одним из тех,  на  которых
когда-либо говорили в Великобритании. Тот, кто хочет подражать старинно-
му языку, должен уловить общий характер его грамматических форм, выраже-
ний, оборотов, принципов сочетания слов, а отнюдь не изощряться в  выис-
кивании редкостных и устарелых слов. Как я уже говорил, в  произведениях
старых авторов устаревшие слова встречаются гораздо реже, чем слова,  до
сих пор употребительные, но взятые с измененным значением и с  иной  ор-
фографией. Отношение между ними равно приблизительно одному к десяти.
   Все, что я говорил о  языке,  тем  более  применимо  для  изображения
чувств и нравов. Важнейшие человеческие страсти во всех своих проявлени-
ях, а также и источники, которые их питают, общи для всех сословий, сос-
тояний, стран и эпох; отсюда с несомненностью следует, что  хотя  данное
состояние общества влияет на мнения, образ мыслей и поступки людей,  эти
последние по самому своему существу чрезвычайно сходны между собой. Наши
предки отличались от нас, конечно, не более,  чем  еврей  отличается  от
христианина. "Разве у них нет рук, органов, членов тела, чувств,  привя-
занностей, страстей? Разве не та же самая пища насыщает его, разве не то
же оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве  не  те
же лекарства исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето
и зима, как и христианина?" Поэтому их чувства и страсти по  своему  ха-
рактеру и по своей напряженности приближаются к  нашим.  И  когда  автор
приступает к роману или другому художественному произведению, вроде  то-
го, какое я решился написать, то оказывается, что материал,  которым  он
располагает, как языковой, так и исторически-бытовой, в  такой  же  мере
принадлежит современности, как и эпохе, избранной  им  для  изображения.
Это обстоятельство предоставляет автору свободу выбора и  облегчает  его
задачу в большей мере, чем кажется на первый взгляд. Возьмем  пример  из
области смежного искусства. Можно сказать, что  в  картинах  антикварные
детали придают ландшафту специфические черты.  Феодальный  замок  должен
возвышаться во всем своем величии, художник должен  изображать  людей  в
костюмах и позах, свойственных эпохе; местность, которую художник избрал
для изображения, должна быть передана со всеми своими  особенностями,  с
возвышающимися утесами или стремительным падением водопада. Колорит так-
же должен отличаться естественностью. Небо должно быть ясным или  облач-
ным, соответственно климату, а краски именно теми, которые преобладают в
самой натуре.
   В этих пределах законы искусства вынуждают художника строго следовать
природе. Но вовсе не обязательно, чтобы он погружался в  воспроизведение
мельчайших черт оригинала, чтобы он с  совершенной  точностью  изображал
траву, цветы и деревья, украшающие местность. Все это, так же как и  де-
тали распределения света и тени, принадлежит любому месту действия,  ес-
тественно для любой страны и потому может быть подсказано личными вкуса-
ми и пристрастиями художника.
   Правда, этот произвол всегда строго ограничен. Художник должен  избе-
гать всех тех красивых подробностей, которые не  соответствуют  климати-
ческим или географическим особенностям изображаемого пейзажа: не следует
сажать кипарисы на Меррейских островах или шотландские ели среди  разва-
лин Персеполиса; такого же рода ограничениям подлежит и писатель.  Писа-
тель может себе позволить обрисовать чувства и страсти своих героев  го-
раздо подробнее, чем это имеет место в старинных  хрониках,  которым  он
подражает, но, как бы далеко он тут ни зашел, он не должен вводить ниче-
го не соответствующего нравам эпохи; его рыцари, лорды, оруженосцы и ио-
мены могут быть изображены более подробно и живо, нежели в сухом и жест-
ком рассказе старинной иллюстрированной рукописи, но характер и  внешнее
обличье эпохи должны оставаться неприкосновенными; все эти фигуры должны
остаться теми же, но только нарисованными более искусным карандашом или,
чтобы быть скромнее, должны соответствовать требованиям  эпохи  с  более
развитым пониманием задач искусства. Язык не должен быть сплошь  устаре-
лым и неудобным, но он, по возможности, должен  избегать  оборотов  явно
новейшего происхождения. Одно дело - вводить в произведение слова и чув-
ства, общие у нас с нашими предками,  другое  дело  -  наделять  предков
речью и чувствами, свойственными исключительно их потомкам.
   Именно это, дорогой друг, оказалось самой трудной частью моей задачи;
и, откровенно говоря, я почти не имею надежды Вас удовлетворить; ведь  я
едва кажусь приемлемым для самого себя, тогда как Ваши суждения  гораздо
менее пристрастны, а Ваши познания в области  истории  гораздо  обширнее
моих. Полагаю, что поведение и внешний облик моих героев заслужат немало
упреков со стороны лиц, расположенных строго разбирать мою повесть, учи-
тывая нравы того времени, когда жили ее герои. Возможно, что я ввел мало
таких бытовых черт и поступков, которые можно было бы назвать явно  сов-
ременными; но, с другой стороны, весьма возможно,  что  я  смешал  нравы
двух или трех столетий и приписал царствованию Ричарда I явления,  имев-
шие место либо гораздо раньше, либо значительно позже изображенного мною
времени. Я утешаюсь тем, что ошибки такого рода ускользнут  от  внимания
среднего читателя, и что я смогу разделить незаслуженный  успех  с  теми
архитекторами, которые, без всякой системы и правил, не задумываясь вво-
дили в модную готику орнаменты, свойственные различным стилям и  различ-
ным периодам искусства. Те же  читатели,  которым  их  обширные  научные
изыскания позволят строго судить мои промахи, проявят известную  снисхо-
дительность именно в силу своего понимания всей трудности  моей  задачи.
Мой почтенный, но находящийся в пренебрежении  друг  Ингульфус  доставил
мне много ценных указаний; но свет,  излучаемый  Кройдонским  монахом  и
Джефри де Винсау, затемнен таким нагромождением неинтересного и неудобо-
понятного материала, что я с радостью обратился за помощью  к  страницам
любезного Фруассара, хотя он и процветал в эпоху, весьма  отдаленную  от
описываемых мною событий. Но если, дорогой друг. Вы все же будете доста-
точно великодушны, чтобы простить мне самонадеянную попытку сплести себе
венок менестреля частью из чистейших жемчужин древности, частью из брис-
тольских подделок, которыми я пытался подменить  настоящие,  я  убежден,
что Ваше понимание трудностей моей задачи примирит Вас с несовершенством
ее выполнения. О материалах мне остается сказать немного: они все содер-
жатся в одной англо-норманской рукописи; сэр Артур Уордор ревностно хра-
нит ее в третьем ящике своего дубового стола; он никому не  позволяет  к
ней прикоснуться, сам же не в силах прочесть из нее ни одного слова.  Во
время моего пребывания в Шотландии я никогда не  получил  бы  разрешения
надолго углубиться в эти драгоценные страницы, если бы не  обещал  отме-
тить ее каким-нибудь необыкновенным шрифтом под именем "рукопись  Уордо-
ра", выделив ее тем самым из всех других и придав  ей  такую  же  значи-
тельность, какой обладают рукописи Бэннетайн, Окинлек и другие памятники
терпения средневековых переписчиков. Я послал Вам для  ознакомления  ог-
лавление этой любопытной вещи, которое я с Вашего разрешения  приложу  к
третьему тому моего романа, если только дьявол книгопечатания все еще не
будет удовлетворен после набора всего моего произведения.
   Прощайте, дорогой друг, я сказал достаточно для  того,  чтобы  объяс-
нить, если не оправдать, мою попытку. Несмотря на Ваши  сомнения  и  мою
собственную неспособность, я все еще хочу  надеяться,  что  эта  попытка
сделана мною не напрасно. Я надеюсь, что Вы уже оправились после  весен-
него припадка подагры, и буду счастлив, если Ваши ученые врачи посовету-
ют Вам поездку в здешние края. Недавно при раскопках возле стен древнего
Габитанкума были найдены интересные древности. Кстати, Вы, вероятно, уже
знаете, что грубый, неотесанный невежда уничтожил старинную статую  или,
вернее, барельеф, известный под названием Робина из Ридесдаля.  По-види-
мому, слава Робина привлекала слишком много посетителей и помешала росту
вереска на болоте, стоящем по шилингу за акр. -  Достопочтенный  сэр,  -
как Вы себя сами именуете, - будьте раз в жизни  мстительны  и  молитесь
вместе со мной, чтобы у этого человека появились камни  в  печени  такой
величины, как если бы все обломки бедного Робина скопились у него в этом
органе. Не рассказывайте об этом в Гэте, не подавайте шотландцам  повода
радоваться тому, что наконец их соседи совершили поступок столь же  вар-
варский, как уничтожение Артуровой печи. Но нет конца сетованиям,  когда
речь заходит о таких вещах. Передайте мой почтительный привет мисс Драй-
ездаст. Во время моего последнего пребывания в Лондоне я пытался  подоб-
рать по ее поручению очки; надеюсь, что она получила их в сохранности  и
что они оказались подходящими. Я посылаю это письмо с нарочным,  и  оно,
вероятно,  задержится  в  пути.  По  последним  известим  из   Эдинбурга
джентльмен, занимающий место секретаря  Общества  любителей  шотландской
старины, - лучший в королевстве любитель рисовальщик,  и  можно  многого
ожидать от его усердия и искусства в области реставрации образцов нацио-
нальных памятников, либо разрушаемых медленным действием  времени,  либо
сметенных духом современности при помощи той  же  разрушительной  метлы,
какой пользовался Джон Нокс во время реставрации.
   Еще раз прощайте: vale tandem, non immemor mei [6].  Остаюсь,  досто-
почтенный сэр, Вашим покорным слугой.
   Лоренс Темплтон Топингвод, близ Эгремонта, Камберленд, 17 ноября 1817
года.

   Глава I

   Они беседовали той порой,
   Когда стада с полей брели домой,
   Когда, наевшись, но не присмирев,
   Шли свиньи с визгом нехотя в свой хлев.
   Поп, "Одиссея"

   В той живописной местности веселой Англии,  которая  орошается  рекою
Дон, в давние времена простирались обширные  леса,  покрывавшие  большую
часть красивейших холмов и долин, лежащих между Шеффилдом и Донкастером.
Остатки этих огромных лесов и  поныне  видны  вокруг  дворянских  замков
Уэнтворт, Уорнклиф-парк и близ Ротерхема.  По  преданию,  здесь  некогда
обитал сказочный уонтлейский дракон; здесь происходили ожесточенные бит-
вы во время междоусобных войн Белой и Алой Розы; и здесь  же  в  старину
собирались ватаги тех отважных разбойников,  подвиги  и  деяния  которых
прославлены в народных песнях.
   Таково главное место действия нашей повести, по времени же - описыва-
емые в ней события относятся к концу царствования Ричарда I, когда возв-
ращение короля из долгого плена казалось желанным,  но  уже  невозможным
событием отчаявшимся подданным, которые подвергались бесконечным притес-
нениям знати. Феодалы, получившие непомерную власть в царствование  Сте-
фана, но вынужденные подчиняться королевской власти благоразумного  Ген-
риха II, теперь снова бесчинствовали, как в прежние времена; пренебрегая
слабыми попытками английского государственного совета ограничить их про-
извол, они укрепляли свои замки, увеличивали число вассалов,  принуждали
к повиновению и вассальной зависимости всю округу; каждый  феодал  стре-
мился собрать и возглавить такое войско, которое дало бы ему возможность
стать влиятельным лицом в приближающихся государственных потрясениях.
   Чрезвычайно непрочным стало в ту пору положение  мелкопоместных  дво-
рян, или, как их тогда называли, Франклинов, которые, согласно  букве  и
духу английских законов, должны были бы сохранять свою независимость  от
тирании крупных феодалов. Франклины могли обеспечить себе  на  некоторое
время спокойное существование, если они, как это большей частью и случа-
лось, прибегали к покровительству одного из влиятельных вельмож их окру-
ги, или входили в его свиту, или же обязывались по соглашениям о  взаим-
ной помощи и защите поддерживать феодала в его военных предприятиях;  но
в этом случае они должны были жертвовать своей свободой, которая так до-
рога сердцу каждого истого англичанина, и  подвергались  опасности  ока-
заться вовлеченными в любую опрометчивую затею их честолюбивого покрови-
теля. С другой стороны, знатные бароны, располагавшие могущественными  и
разнообразными средствами притеснения и угнетения, всегда находили пред-
лог для того, чтобы травить, преследовать и довести до полного разорения
любого из своих менее сильных соседей, который попытался бы не  признать
их власти и жить самостоятельно, думая, что его безопасность  обеспечена
лояльностью и строгим подчинением законам страны.
   Завоевание Англии норманским герцогом Вильгельмом значительно усилило
тиранию феодалов и углубило страдания низших сословий. Четыре  поколения
не смогли смешать воедино враждебную кровь норманнов и  англосаксов  или
примирить общностью языка и взаимными интересами ненавистные друг  другу
народности, из которых одна все еще упивалась победой, а другая страдала
от последствий своего поражения. После битвы при Гастингсе  власть  пол-
ностью перешла в руки норманских дворян, которые  отнюдь  не  отличались
умеренностью. Почти все без исключения саксонские  принцы  и  саксонская
знать были либо истреблены, либо лишены своих владений; невелико было  и
число мелких саксонских собственников, за которыми сохранились земли  их
отцов. Короли непрестанно стремились законными и противозаконными мерами
ослабить ту часть населения, которая испытывала врожденную  ненависть  к
завоевателям. Все  монархи  норманского  происхождения  оказывали  явное
предпочтение своим соплеменникам; охотничьи законы и другие предписания,
отсутствовавшие в более мягком и более либеральном саксонском  уложении,
легли на плечи побежденных, еще увеличивая  тяжесть  и  без  того  непо-
сильного феодального гнета.
   При дворе и в замках знатнейших вельмож, старавшихся  ввести  у  себя
великолепие придворного обихода, говорили исключительно по-нормано-фран-
цузски; на том же языке велось судопроизводство во всех местах, где отп-
равлялось правосудие. Словом, французский язык  был  языком  знати,  ры-
царства и даже правосудия, тогда как несравненно  более  мужественная  и
выразительная англосаксонская речь была предоставлена крестьянам и  дво-
ровым людям, не знавшим иного языка.
   Однако необходимость общения между  землевладельцами  и  порабощенным
народом, который обрабатывал их землю, послужила основанием  для  посте-
пенного образования наречия из смеси французского языка с  англосаксонс-
ким, говоря на котором, они могли понимать друг друга.  Так  мало-помалу
возник английский язык настоящего времени, заключающий в себе счастливое
смешение языка победителей с наречием побежденных и с тех пор столь обо-
гатившийся заимствованиями из классических и  так  называемых  южноевро-
пейских языков.
   Я счел необходимым сообщить читателю эти  сведения,  чтобы  напомнить
ему,  что  хотя  история  англосаксонского  народ   после   царствования
Вильгельма II не отмечена никакими значительными  событиями  вроде  войн
или мятежей, все же раны, нанесенные завоеванием, не заживали вплоть  до
царствования Эдуарда III. Велики национальные различия между англосакса-
ми и их победителями; воспоминания о прошлом и мысли о настоящем береди-
ли эти раны и способствовали сохранению  границы,  разделяющей  потомков
победоносных норманнов и побежденных саксов.
   Солнце садилось за одной из покрытых густой травою просек леса, о ко-
тором уже говорилось в начале этой главы. Сотни развесистых, с невысоки-
ми стволами и широко раскинутыми ветвями дубов, которые, быть может, бы-
ли свидетелями величественного похода древнеримского войска,  простирали
свои узловатые руки над мягким ковром великолепного зеленого дерна. Мес-
тами к дубам примешивались бук, остролист и  подлесок  из  разнообразных
кустарников, разросшихся так густо, что они не пропускали  низких  лучей
заходящего солнца; местами же  деревья  расступались,  образуя  длинные,
убегающие вдаль аллеи, в глубине которых теряется восхищенный взгляд,  а
воображение создает еще более дикие картины векового леса. Пурпурные лу-
чи заходящего солнца, пробиваясь сквозь листву, отбрасывали то  рассеян-
ный и дрожащий свет на поломанные сучья и мшистые стволы,  то  яркими  и
сверкающими пятнами ложились на дерн. Большая поляна посреди этой просе-
ки, вероятно, была местом, где друиды совершали свои обряды. Здесь  воз-
вышался холм такой правильной формы, что казался насыпанным человечески-
ми руками; на вершине сохранился неполный круг из огромных  необделанных
камней. Семь из них стояли стоймя, остальные были свалены  руками  како-
го-нибудь усердного приверженца христианства и лежали частью  поблизости
от прежнего места, частью - по склону холма. Только один огромный камень
скатился до самого низа холма, преградив течение небольшого ручья,  про-
бивавшегося у подножия холма, - он заставлял чуть  слышно  рокотать  его
мирные и тихие струи.
   Два человека оживляли эту картину; они принадлежали, судя по их одеж-
де и внешности, к числу простолюдинов, населявших в те  далекие  времена
лесной район западного Йоркшира. Старший из них был человек угрюмый и на
вид свирепый. Одежда его состояла из одной  кожаной  куртки,  сшитой  из
дубленой шкуры какого-то зверя, мехом вверх; от времени мех так вытерся,
что по немногим оставшимся клочкам невозможно  было  определить,  какому
животному он принадлежал. Это первобытное одеяние покрывало своего хозя-
ина от шеи до колен и заменяло ему все части обычной одежды.  Ворот  был
так широк, что куртка надевалась через голову, как наши рубашки или ста-
ринная кольчуга. Чтобы куртка плотнее прилегала к телу,  ее  перетягивал
широкий кожаный пояс с медной застежкой. К поясу была привешена с  одной
стороны сумка, с другой - бараний рог с дудочкой. За поясом торчал длин-
ный широкий нож с роговой рукояткой; такие ножи выделывались тут же,  по
соседству, и были известны уже тогда под названием шеффилдских. На ногах
у этого человека были башмаки, похожие на сандалии, с  ремнями  из  мед-
вежьей кожи, а более тонкие и узкие ремни обвивали икры, оставляя колени
обнаженными, как принято у шотландцев. Голова его была ничем не  защище-
на, кроме густых спутанных волос, выцветших от солнца и  принявших  тем-
но-рыжий, ржавый оттенок и резко отличавшихся  от  светло-русой,  скорей
даже янтарного цвета, большой бороды. Нам остается только отметить  одну
очень любопытную особенность в его внешности, но она так  примечательна,
что нельзя пропустить ее без внимания: это было медное кольцо вроде  со-
бачьего ошейника, наглухо запаянное на его шее. Оно было достаточно  ши-
роко для того, чтобы не мешать дыханию, но в то же время настолько узко,
что снять его было невозможно, только распилив пополам. На этом  своеоб-
разном воротнике было начертано саксонскими буквами:
   "Гурт, сын Беовульфа, прирожденный раб Седрика Ротервудского".
   Возле свинопаса (ибо таково было занятие Гурта) на одном из  повален-
ных камней друидов сидел человек, который выглядел лет на десять  моложе
первого. Наряд его напоминал одежду свинопаса,  но  отличался  некоторой
причудливостью и был сшит из лучшего материала. Его куртка была выкраше-
на в ярко-пурпурный цвет, а на ней намалеваны какие-то пестрые и  безоб-
разные узоры. Поверх куртки был накинут непомерно широкий и очень корот-
кий плащ из малинового сукна, изрядно  перепачканного,  отороченный  яр-
ко-желтой каймой. Его можно было свободно перекинуть с одного  плеча  на
другое или совсем завернуться в него,  и  тогда  он  падал  причудливыми
складками, драпируя его фигуру. На руках у этого человека были  серебря-
ные браслеты, а на шее - серебряный ошейник с надписью: "Вамба, сын Без-
мозглого, раб Седрика Ротервудского". Он носил такие же башмаки,  что  и
его товарищ, но ременную плетенку заменяло нечто вроде гетр, из  которых
одна была красная, а другая желтая. К его шапке были  прикреплены  коло-
кольчики величиной не более тех, которые подвязывают охотничьим соколам;
каждый раз, когда он поворачивал голову, они звенели, а так как он почти
ни одной минуты не оставался в покое, то звенели они  почти  непрерывно.
Твердый кожаный околыш этой шапки был вырезан по верхнему краю зубцами и
сквозным узором, что придавало ему сходство с короной  пэра;  изнутри  к
околышу был пришит длинный мешок, кончик  которого  свешивался  на  одно
плечо, подобно старомодному ночному колпаку, треугольному ситу  или  го-
ловному убору современного гусара. По шапке с колокольчиками, да и самой
форме ее, а также по придурковатому и в то же  время  хитрому  выражению
лица Вамбы можно было догадаться, что он один их  тех  домашних  клоунов
или шутов, которых богатые люди держали для потехи в своих домах,  чтобы
как-нибудь скоротать время" по необходимости проводимое в  четырех  сте-
нах.
   Подобно своему товарищу, он носил на поясе сумку, но ни рога, ни ножа
у него не было, так как предполагалось, вероятно, что он  принадлежит  к
тому разряду человеческих существ, которым опасно давать в руки  колющее
или режущее оружие. Взамен всего этого у него была деревянная шпага  на-
подобие той, которой арлекин на современной сцене производит свои  фоку-
сы.
   Выражение лица и поведение этих людей было не менее различно, чем  их
одежда. Лицо раба или крепостного было угрюмо и печально;  судя  по  его
унылому виду, можно было подумать, что его мрачность делает его ко всему
равнодушным, но огонь, иногда загоравшийся в его глазах, говорил о таив-
шемся в нем сознании своей угнетенности и о стремлении к  сопротивлению.
Наружность Вамбы, напротив того, обличала присущее людям этого рода рас-
сеянное любопытство, крайнюю непоседливость и подвижность, а также  пол-
ное довольство своим положением и своей внешностью. Они вели  беседу  на
англосаксонском наречии, на котором, как уже говорилось раньше, в ту по-
ру изъяснялись в Англии все низшие сословия, за  исключением  норманских
воинов и ближайшей свиты феодальных владык. Однако приводить их разговор
в оригинале было бы бесполезно для читателя, незнакомого с этим  диалек-
том, а потому мы позволим себе привести его в дословном переводе.
   - Святой Витольд, прокляни ты этих чертовых свиней! - проворчал  сви-
нопас после тщетных попыток собрать разбежавшееся  стадо  пронзительными
звуками рога. Свиньи отвечали на его призыв  не  менее  мелодичным  хрю-
каньем, однако нисколько не спешили расстаться с роскошным угощением  из
буковых орехов и желудей или покинуть топкие  берега  ручья,  где  часть
стада, зарывшись в грязь, лежала врастяжку" не обращая внимания на окри-
ки своего пастуха.
   - Разрази их, святой Витольд! Будь я проклят, если  к  ночи  двуногий
волк не задерет двух-трех свиней". Сюда, Фанге! Эй, Фанге! - закричал он
во весь голос мохнатой собаке, не то догу, не то борзой,  не  то  помеси
борзой с шотландской овчаркой. Собака, прихрамывая, бегала кругом и, ка-
залось, хотела помочь своему хозяину собрать непокорное стадо.
   Но то ли не понимая знаков, подаваемых свинопасом, то ли забыв о сво-
их обязанностях, то ли по злому умыслу, пес  разгонял  свиней  в  разные
стороны, тем самым увеличивая беду, которую  он  как  будто  намеревался
исправить.
   - А, чтоб тебе черт вышиб зубы! - ворчал Гурт. - Провалиться бы этому
лесничему. Стрижет когти нашим собакам, а после они никуда  не  годятся.
Будь другом, Вамба, помоги. Зайди с той стороны холма и пугни их оттуда.
За ветром они сами пойдут домой, как ягнята.
   - Послушай, - сказал Вамба, не трогаясь с места. - Я уже успел  посо-
ветоваться по этому поводу со своими ногами: они решили, что таскать мой
красивый наряд по трясине было бы с их стороны враждебным  актом  против
моей царственной особы и королевского одеяния. А потому, Гурт, вот что я
скажу тебе: покличь-ка Фангса, а стадо предоставь его судьбе. Не все  ли
равно, повстречаются ли твои свиньи с отрядом солдат, или с шайкой  раз-
бойников, или со странствующими богомольцами! Ведь  к  утру  свиньи  все
равно превратятся в норманнов, и притом к твоему  же  собственному  удо-
вольствию и облегчению.
   - Как же так - свиньи, к моему удовольствию и облегчению, превратятся
в норманнов? - спросил Гурт. - Ну-ка, объясни. Голова у меня тупая, а на
уме одна досада и злость. Мне не до загадок.
   - Ну, как называются эти хрюкающие твари на четырех ногах? -  спросил
Вамба.
   - Свиньи, дурак, свиньи, - отвечал пастух. - Это всякому  дураку  из-
вестно.
   - Правильно, "суайн" -  саксонское  слово.  А  вот  как  ты  назовешь
свинью, когда она зарезана, ободрана, и рассечена на части,  и  повешена
за ноги, как изменник?
   - Порк, - отвечал свинопас.
   - Очень рад, что и это известно всякому дураку, - заметил Вамба. -  А
"порк", кажется, нормано-французское слово. Значит, пока свинья  жива  и
за ней смотрит саксонский раб, то зовут ее по-саксонски; но  она  стано-
вится норманном и ее называют "порк", как только она попадает в  господ-
кий замок и является на пир знатных особ. Что ты об этом  думаешь,  друг
мой Гурт?
   - Что правда, то правда, друг Вамба. Не знаю только, как  эта  правда
попала в твою дурацкую башку.
   - А ты послушай, что я тебе скажу еще, - продолжал Вамба в том же ду-
хе. - Вот, например, старый наш олдермен бык: покуда его пасут такие ра-
бы, как ты, он носит свою саксонскую кличку "оке", когда же он  оказыва-
ется перед знатным господином, чтобы тот  его  отведал,  бык  становится
пылким и любезным французским рыцарем Биф. Таким же образом и теленок  -
"каф" - делается мосье де Во: пока за ним нужно присматривать - он сакс,
но когда он нужен для наслаждения - ему дают норманское имя.
   - Клянусь святым Дунстаном, - отвечал Гурт,  -  ты  говоришь  правду,
хоть она и горькая. Нам остался только воздух, чтобы дышать, да и его не
отняли только потому, что иначе мы не выполнили бы работу, наваленную на
наши плечи. Что повкусней да пожирнее, то к их столу; женщин  покрасивее
- на их ложе; лучшие и храбрейшие из нас должны служить  в  войсках  под
началом чужеземцев и устилать своими костями дальние страны, а здесь ма-
ло кто остается, да и у тех нет ни сил, ни желания  защищать  несчастных
саксов. Дай бог здоровья нашему хозяину Седрику за то, что он постоял за
нас, как подобает мужественному воину; только вот на днях прибудет в на-
шу сторону Реджинальд Фрон де Беф, тогда и увидим, чего стоят все хлопо-
ты Седрика... Сюда, сюда! - крикнул он вдруг, снова  возвышая  голос.  -
Вот так, хорошенько их. Фанге! Молодец, всех собрал в кучу.
   - Гурт, - сказал шут, - по всему видно, что ты считаешь меня дураком,
иначе ты не стал бы совать голову в мою глотку. Ведь стоит мне намекнуть
Реджинальду Фрон де Бефу или Филиппу де Мальвуазену, что ты ругаешь нор-
маннов, вмиг тебя вздернут на одно из этих деревьев. Вот  и  будешь  ка-
чаться для острастки всем, кто вздумает поносить знатных господ.
   - Пес! Неужели ты способен меня выдать? Сам же ты вызвал меня на  та-
кие слова! - воскликнул Гурт.
   - Выдать тебя? Нет, - сказал шут, - так поступают умные люди, где  уж
мне, дураку... Но тише... Кто это к нам едет? -  прервал  он  сам  себя,
прислушиваясь  к  конскому  топоту,  который  раздавался  уже   довольно
явственно.
   - А тебе не все равно, кто там едет? -  спросил  Гурт,  успевший  тем
временем собрать все свое стадо и гнавший его вдоль одной  из  сумрачных
просек.
   - Нет, я должен увидеть этих всадников,  -  отвечал  Вамба.  -  Может
быть, они едут из волшебного царства с поручением от короля Обсрона...
   - Замолчи! - перебил его свинопас. - Охота  тебе  говорить  об  этом,
когда тут под боком страшная гроза с громом и молнией.  Послушай,  какие
раскаты. А дождь-то! Я в жизни не видывал летом таких крупных и отвесных
капель. Посмотри, ветра нет, а дубы трещат и стонут, как в бурю.  Помол-
чи-ка лучше, да поспешим домой, прежде чем  налетит  гроза!  Ночь  будет
страшной.
   Вамба, по-видимому, постиг всю силу этих доводов и последовал за сво-
им товарищем, который взял длинный посох, лежавший возле него на  траве,
и пустился в путь. Этот новейший Эвмей торопливо шел к опушке леса, под-
гоняя с помощью Фангса пронзительно хрюкающее стадо.


   Глава II

   Монах был монастырский ревизор,
   Наездник страстный, он любил охоту
   И богомолье - только не работу,
   И хоть таких аббатов и корят,
   Но превосходный был бы он аббат:
   Его конюшню вся округа знала,
   Его уздечка пряжками бренчала,
   Как колокольчики часовни той,
   Доход с которой тратил он, как свой. [7]
   Чосер

   Конский топот все приближался, и, несмотря на увещевания и брань сво-
его спутника, Вамба, которому не терпелось поскорее  увидеть  всадников,
то и дело останавливался под разными предлогами: то рвал с высокого кус-
та незрелые орехи, то заглядывался под проходившую мимо деревенскую  де-
вицу, и поэтому всадники довольно скоро настигли их.
   Кавалькада состояла из десяти человек; двое, ехавшие  впереди,  были,
по-видимому, важные особы, а остальные - их слуги. Сословие и звание од-
ной из этих особ нетрудно было установить: это было, несомненно,  духов-
ное лицо высокого ранга. На нем была одежда  монахафранцисканца,  сшитая
из прекрасной материи, что противоречило уставу этого ордена; плащ с ка-
пюшоном из самого лучшего фламандского сукна, ниспадая красивыми широки-
ми складками, облекал его статную, хотя и немного полную фигуру.
   Его лицо так же мало говорило о смирении, как и одежда - о  презрении
к мирской роскоши. Черты его лица были бы  приятны,  если  бы  глаза  не
блестели из-под нависших век тем лукавым эпикурейским огоньком,  который
изобличает осторожного сластолюбца. Впрочем, его профессия  и  положение
приучили его так владеть собой, что при желании он  мог  придать  своему
лицу торжественность, хотя от природы оно выражало благодушие и  снисхо-
дительность. Вопреки монастырскому уставу, равно как  и  эдиктам  пап  и
церковных соборов, одежда его была роскошна: рукава плаща у  этого  цер-
ковного сановника были подбиты и оторочены дорогим мехом, а мантия  зас-
тегивалась золотой пряжкой, и вся орденская одежда была столь  изысканна
и нарядна, как в наши дни платья красавиц квакерской секты: они сохраня-
ют положенные им фасоны и цвета, но выбором материалов и  их  сочетанием
умеют придать своему туалету кокетливость, свойственную светскому  тщес-
лавию.
   Почтенный прелат ехал верхом на сытом, шедшем  иноходью  муле,  сбруя
которого была богато украшена, а уздечка, по тогдашней моде, увешана се-
ребряными колокольчиками. В посадке прелата не было  заметно  монашеской
неуклюжести - напротив, она отличалась грацией и  уверенностью  хорошего
наездника. Казалось, что как ни приятна была спокойная иноходь мула, как
ни роскошно его убранство, все же щеголеватый  монах  пользовался  таким
скромным средством передвижения только для переездов по большой  дороге.
Один из служителей-мирян, составлявших его свиту, вел в  поводу  превос-
ходного испанского жеребца, на котором  монах  выезжал  в  торжественных
случаях. В те времена купцы с величайшим для себя риском и  бесконечными
затруднениями вывозили из Андалузии таких лошадей, бывших в моде у бога-
тых и знатных вельмож. Седло и сбруя на этом великолепном коне были пок-
рыты длинной попоной, спускавшейся почти до самой земли и расшитой изоб-
ражениями крестов и иных церковных эмблем. Другой служитель вел в поводу
вьючного мула, нагруженного, вероятно, поклажей настоятеля; двое монахов
того же ордена, но низших степеней, ехали  позади  всех,  пересмеиваясь,
оживленно разговаривая и не обращая никакого внимания на остальных всад-
ников.
   Спутником духовной особы был человек высокого  роста,  старше  сорока
лет,  худощавый,  сильный  и  мускулистый.   Его   атлетическая   фигура
вследствие постоянных упражнений, казалось, состояла  из  одних  костей,
мускуле" и сухожилий; видно было, что он перенес множество тяжелых испы-
таний и готов перенести еще столько же. На нем была красная шапка с  ме-
ховой опушкой из тех, что французы зовут mortier за сходство ее формы со
ступкой, перевернутой вверх дном. На лице его  ясно  выражалось  желание
вызвать в каждом встречном чувство боязливого почтения и  страха.  Очень
выразительное, нервное лицо его с крупными и резкими чертами, загоревшее
под лучами тропического солнца до негритянской черноты, в спокойные  ми-
нуты казалось как бы задремавшим после взрыва бурных страстей, но надув-
шиеся жилы на лбу и подергивание верхней губы показывали, что буря  каж-
дую минуту может снова разразиться. Во взгляде его смелых, темных,  про-
ницательных глаз можно было прочесть целую историю об испытанных и прео-
доленных опасностях. У него был такой вид, точно  ему  хотелось  вызвать
сопротивление своим желаниям - только для того, чтобы смести  противника
с дороги, проявив свою волю и мужество. Глубокий шрам над бровями прида-
вал еще большую суровость его лицу и зловещее  выражение  одному  глазу,
который был слегка задет тем же ударом и немного косил.
   Этот всадник, так же как и его спутник, был одет в длинный монашеский
плащ, но красный цвет этого плаща показывал, что всадник не  принадлежит
ни к одному из четырех главных монашеских орденов. На правом  плече  был
нашит белый суконный крест особой формы. Под плащом виднелась  несовмес-
тимая с монашеским саном кольчуга с рукавами и перчатками из мелких  ме-
таллических колец; она была сделана чрезвычайно искусно и так же  плотно
и упруго прилегала к телу, как наши фуфайки, связанные из мягкой шерсти.
Насколько позволяли видеть складки плаща, его бедра  защищала  такая  же
кольчуга; колени были покрыты тонкими стальными пластинками,  а  икры  -
металлическими кольчужными чулками. За поясом был заткнут большой  обою-
доострый кинжал - единственное бывшее при нем оружие.
   Ехал он верхом на крепкой дорожной лошади, очевидно для  того,  чтобы
поберечь силы своего благородного боевого коня, которого один из  оруже-
носцев вел позади. На коне было полное боевое вооружение; с одной сторо-
ны седла висел короткий бердыш с богатой дамасской насечкой, с другой  -
украшенный перьями шлем хозяина, его колпак из кольчуги и длинный  обою-
доострый меч. Другой оруженосец вез, подняв вверх, копье своего хозяина;
на острие копья развевался небольшой флаг с изображением такого же крес-
та, какой был нашит на плаще. Тот же оруженосец держал  небольшой  треу-
гольный щит, широкий вверху, чтобы прикрывать всю грудь, а книзу  заост-
ренный. Щит был в чехле из красного сукна, а поэтому нельзя было увидеть
начертанный на нем девиз.
   Вслед за этими двумя оруженосцами ехали еще двое слуг;  темные  лица,
белые тюрбаны и особый покрой одежды изобличали в них уроженцев Востока.
Вообще в наружности этого воина и его свиты было что-то дикое и чужезем-
ное. Одежда его оруженосцев блистала роскошью,  восточные  слуги  носили
серебряные обручи на шеях и браслеты на полуобнаженных смуглых  руках  и
ногах. Их одежда из шелка, расшитая узорами, указывала  на  знатность  и
богатство их господина и составляла в то  же  время  резкий  контраст  с
простотой его собственной военной одежды.  Они  были  вооружены  кривыми
саблями с золотой насечкой на рукоятках и ножнах и  турецкими  кинжалами
еще более тонкой работы. У каждого торчал при седле пучок дротиков  фута
в четыре длиною, с острыми стальными наконечниками. Этот род оружия  был
в большом употреблении у сарацин и поныне еще находит себе применение  в
военной игре, любимой восточными народами и называемой "эль-джерид". Ло-
шади, на которых ехали слуги, были арабской породы; сухощавые, легкие, с
упругим шагом, тонкогривые, они ничем не напоминали тех тяжелых и  круп-
ных жеребцов, которых разводили в Нормандии и Фландрии для воинов в пол-
ном боевом вооружении. Рядом с этим громадными животными арабские лошади
казались изящной, легкой тенью.
   - Необычный вид этой кавалькады возбудил любопытство не только Вамбы,
но и его менее легкомысленного товарища. В монахе он тотчас узнал приора
аббатства Жорво, известного по всей округе за большого  любителя  охоты,
веселых пирушек, а также, если верить молве, и других мирских утех,  еще
менее совместимых с монашескими обетами.
   Но в те времена не слишком строго относились к  поведению  монахов  и
священников, так что приор Эймер пользовался доброй славой среди соседей
своего аббатства. Его веселый и вольный нрав и постоянная готовность да-
ровать отпущение мелких прегрешений делали  его  любимцем  всех  местных
дворян, титулованных и нетитулованных, со многими из которых  он  был  в
родстве, так как принадлежал к именитой норманской фамилии. Дамы в  осо-
бенности были расположены относиться без излишней суровости к  поведению
человека, который не только являлся неизменным  поклонником  прекрасного
пола, но и отличался умением прогонять смертельную скуку, слишком  часто
одолевавшую их в старинных покоях феодальных замков. Настоятель с  азар-
том увлекался охотой, у него были лучшие соколы и борзые во всей  север-
ной округе, этим видом спорта он завоевал симпатии дворянской  молодежи;
с людьми почтенного возраста он разыгрывал другую роль, что отлично  ему
удавалось, когда это было нужно.  Его  поверхностная  начитанность  была
достаточно велика, чтобы внушать окружающим невеждам почтение к его уче-
ности, а важная осанка и возвышенные рассуждения об авторитете церкви  и
духовенства поддерживали мнение о его святости. Даже простой народ,  ко-
торый всех строже судит поведение высших сословий,  относился  снисходи-
тельно к легкомыслию приора Эймера. Дело в  том,  что  Эймер  был  очень
щедр, а за  милосердие,  как  известно,  отпускается  множество  грехов.
Большая часть монастырских доходов находилась в его полном распоряжении.
Это давало ему возможность не только много тратить на свои прихоти, но и
оказывать щедрую помощь соседним крестьянам. Если и случалось приору Эй-
меру с излишней пылкостью скакать на охоте или чересчур засиживаться  на
пиру, если кому-нибудь приходилось видеть, как на рассвете он пробирает-
ся через боковую калитку в стене  своего  аббатства,  возвращаясь  домой
после свидания, продолжавшегося целую ночь, люди только пожимали плечами
и примирялись с такими проступками настоятеля, вспоминая, что точно  так
же грешили и многие из его собратий, не искупая своих  грехов  теми  ка-
чествами, какими отличался этот монах. Словом, приор Эймер был очень хо-
рошо известен и нашим саксам. Они неуклюже поклонились  ему  и  получили
его благословение: "Benedicite, mes filz". [8]
   Но диковинная внешность спутника Эймера и его свиты поразила  вообра-
жение свинопаса и Вамбы так, что они не слыхали вопроса настоятеля, ког-
да он осведомился, не знают ли они, где можно было  бы  остановиться  на
ночлег. Особенно удивила их полумонашеская-полувоенная одежда загорелого
иностранца и странный наряд и невиданное вооружение его восточных  слуг.
Очень вероятно также, что для слуха саксонских  крестьян  неприятен  был
язык, на котором было им преподано благословение и  задан  вопрос,  хотя
они и понимали, что это значит.
   - Я вас спрашиваю, дети мои, - повторил настоятель, возвысив голос  и
перейдя на тот диалект, на котором объяснялись между  собой  норманны  и
саксы, - нет ли по соседству доброго человека, который из любви к богу и
по усердию к святой нашей матери-церкви оказал бы на нынешнюю ночь  гос-
теприимство и подкрепил бы силы двух смиреннейших  ее  служителей  и  их
спутников? - Несмотря на внешнюю скромность этих слов, он произнес их  с
большой важностью.
   "Двое смиреннейших служителей матери-церкви! Хотел  бы  я  поглядеть,
какие же у нее бывают дворецкие, кравчие и иные старшие слуги", -  поду-
мал про себя Вамба, однако же, хотя и слыл дураком, остерегся произнести
свою мысль вслух.
   Сделав мысленно такое примечание к речи приора, он поднял глаза и от-
ветил:
   - Если преподобным отцам угодны сытные трапезы и мягкие постели, то в
нескольких милях отсюда находится Бринксвортское аббатство, где  им,  по
их сану, окажут самый почетный прием; если же  они  предпочтут  провести
вечер в покаянии, то вон та лесная тропинка доведет  их  прямехонько  до
пустынной хижины в урочище Копменхерст, где благочестивый отшельник при-
ютит их под своей крышей и разделит с ними вечерние молитвы.
   Но приор отрицательно покачал головой, выслушав оба предложения.
   - Мой добрый друг, - сказал он, - если бы звон  твоих  бубенчиков  не
помутил твоего разума, ты бы знал, что  Clericus  clericum  non  decimal
[9], то есть у нас, духовных лиц, не принято просить гостеприимства друг
у друга, и мы обращаемся за этим к мирянам, чтобы дать им лишний  случай
послужить богу, оказывая, помощь его служителям.
   - Я всего лишь осел, - отвечал Вамба, - и даже имею честь носить  та-
кие же колокольчики, как и мул вашего преподобия. Однако  мне  казалось,
что доброта матери-церкви и ее служителей проявляется, как и у всех про-
чих людей, прежде всего к своей семье.
   - Перестань грубить, нахал! - крикнул вооруженный всадник, сурово пе-
ребивая болтовню шута. - И укажи нам, если знаешь, дорогу к замку... Как
вы назвали этого франклина, приор Эймер?
   - Седрик, - отвечал приор, - Седрик Сакс... Скажи мне, приятель,  да-
леко ли мы от его жилья и можешь ли ты показать нам дорогу?
   - Найти дорогу будет трудновато, - отвечал Гурт, в первый раз вступая
в беседу. - Притом у Седрика в доме рано ложатся спать.
   - Ну, не мели пустяков! - сказал воин. - Могут и встать,  чтобы  при-
нять таких путников, как мы. Нам не пристало унижаться и просить гостеп-
риимства там, где мы вправе его требовать.
   - Уж не знаю, - угрюмо сказал Гурт, - хорошо ли я сделаю, если  укажу
дорогу к дому моего господина таким людям, которые хотят  требовать  то,
что другие рады получить из милости.
   - Ты вздумал еще спорить со мной, раб! - воскликнул воин.
   С этими словами он пришпорил свою лошадь, заставил ее круто повернуть
и поднял хлыст, собираясь наказать дерзкого простолюдина.
   Гурт метнул на него злобный и мстительный взгляд и с угрозой, хотя  и
нерешительно, схватился за нож; но в ту же  минуту  приор  Эймер  двинул
своего мула вперед и, встав между воином и свинопасом, предупредил опас-
ное столкновение.
   - Нет, именем святой Марии прошу вас, брат Бриан, помнить, что вы те-
перь не в Палестине, где владычествовали над турецкими язычниками и  не-
верными сарацинами; здесь, на нашем острове, мы не любим ударов и прини-
маем их только от святой церкви, которая карает любя... Скажи мне,  доб-
рый человек, - продолжал он, обращаясь к Вамбе и  подкрепляя  свою  речь
небольшой серебряной монетой, - как проехать к Седрику Саксу. Ты  должен
знать туда дорогу и обязан указать ее любому путнику, а тем более духов-
ным лицам вроде нас.
   - Право же, честной отец, - отвечал шут, - сарацинская голова  вашего
преподобного брата до того перепугала мою, что я позабыл дорогу домой...
Не знаю даже, попаду ли и сам туда сегодня...
   - Вздор! - сказал настоятель. - Коли захочешь,  так  вспомнишь.  Этот
преподобный собрат мой всю жизнь сражался с сарацинами за обладание гро-
бом господним. Он принадлежит к ордену рыцарей Храма, о которых ты,  мо-
жет быть, слышал: он наполовину монах, наполовину воин.
   - Если он хоть наполовину монах, - сказал шут, - то ему  не  пристало
так неразумно обращаться с прохожими, если они  замедлят  с  ответом  на
вопросы, до которых им нет дела.
   - Ну, я прощаю тебя с тем условием, что ты покажешь мне дорогу к дому
Седрика, - сказал аббат.
   - Ладно, - отвечал Вамба. - Извольте, ваше преподобие, ехать по  этой
тропинке до того места, где увидите вросший в землю крест; от него  едва
одна верхушка виднеется, да и то не больше как  на  локоть  вышиной.  От
этого креста в разные стороны идут четыре дороги. Но вы поверните влево,
и надеюсь, что ваше преподобие достигнет ночлега прежде, чем  разразится
гроза.
   Аббат поблагодарил мудрого советчика, и вся кавалькада, прмшпорив ко-
ней, поскакала с той быстротой, с какой люди спешат достигнуть  ночлега,
спасаясь от ночной бури.
   Когда топот копыт замер в отдалении, Гурт сказал своему товарищу:
   - Если преподобные отцы последуют твоему умному совету, вряд  ли  они
доедут сегодня до Ротервуда.
   - Да, - сказал шут ухмыляясь, - но зато они могут доехать до  Шеффил-
да, коли им посчастливится, а для них и то хорошо. Не такой уж я  плохой
лесничий, чтоб указывать собакам, где залегла дичь, если не хочу,  чтобы
они ее задрали.
   - Это ты хорошо сделал, - сказал Гурт. - Плохо будет, если Эймер уви-
дит леди Ровену, а еще хуже, пожалуй, если Седрик поссорится с этим  мо-
нахом, что легко может случиться. А мы с тобой  -  добрые  слуги:  будем
только смотреть да слушать и помалкивать.
   Возвратимся к обоим всадникам, которые вскоре оставили рабов  Седрика
далеко позади и вели беседу на нормано-французском языке, как и все тог-
дашние особы высшего сословия, за исключением тех немногих, которые  еще
гордились своим саксонским происхождением.
   - Чего хотели эти наглецы, - спросил рыцарь Храма у аббата, - и поче-
му вы не позволили мне наказать их?
   - Но, брат Бриан, - отвечал приор, - один  из  них  совсем  дурак,  и
странно было бы требовать у него ответа за его глупости; что же касается
другого грубияна, то он из породы тех неукротимых, свирепых дикарей, ко-
торые, как я вам не раз говорил, все еще встречаются среди потомков  по-
коренных саксов: для них нет большего удовольствия, чем  показывать  при
каждом удобном случае свою ненависть к победителям.
   - Ну, вежливость я бы живо в них вколотил! - ответил храмовник.  -  С
подобными людьми я умею обращаться. Наши турецкие пленные в своей  неук-
ротимой ярости кажутся страшнее самого Одина; однако, пробыв два  месяца
у меня в доме под руководством моего  смотрителя  за  невольниками,  они
становились смирными, послушными, услужливыми и даже раболепными.  Прав-
да, сэр, с ними приходится постоянно остерегаться яда и кинжала,  потому
что они при каждом удобном случае охотно пускают в ход и то и другое.
   - Но ведь у всякого народа свои обычаи и нравы, - возразил приор  Эй-
мер. - Прибей вы этого малого, мы так и не узнали бы дороги к дому  Сед-
рика; кроме того, если бы нам самим и удалось добраться туда, то  Седрик
непременно затеял бы с вами ссору из-за побоев,  нанесенных  его  рабам.
Помните, что я вам говорил: этот богатый франклин горд, вспыльчив,  рев-
нив и раздражителен, он настроен против нашего дворянства и в ссоре даже
со своими соседями - Реджинальдом Фрон де Бефом и Филиппом Мальвуазеном,
которые шутить не любят. Он так крепко держится за права своего  рода  и
так гордится тем, что происходит по прямой линии от Херварда, одного  из
знаменитых поборников семицарствия, что его не называют иначе, как  Сед-
рик Сакс. Он похваляется своим кровным родством с тем самым народом,  от
которого многие из его соплеменников охотно отрекаются, чтобы  избегнуть
- - vae victis [10] - бедствий, выпадающих на долю побежденного.
   - Приор Эймер, - сказал храмовник,  -  вы  большой  любезник,  знаток
женской красоты и не хуже трубадуров знакомы со всем, что касается уста-
вов любви; но эта хваленая Ровена должна быть  поистине  чудом  красоты,
чтобы вознаградить меня за снисходительность  и  терпение,  которые  мне
придется проявить, чтобы снискать расположение такого мужлана и мятежни-
ка, каков, по вашим словам, ее отец Седрик.
   - Седрик ей не отец, а только дальний родственник, - сказал аббат.  -
Она происходит из более знатного рода, чем он. Он сам  напросился  ей  в
опекуны и привязан к ней так, что и собственная дочь не была бы ему  до-
роже. О красоте ее вы в скором времени сможете судить сами. И путь я бу-
ду еретиком, а не истинным сыном церкви, если белизна ее  лица  и  вели-
чественное и вместе кроткое выражение голубых глаз не изгонят  из  вашей
памяти черноволосых дев Палестины или гурий мусульманского рая.
   - Ну, а если ваша прославленная красавица, - сказал храмовник, - ока-
жется не так хороша, вы помните ваш заклад?
   - Моя золотая цепь, - отвечал аббат, - а ваш заклад  -  десять  бочек
хиосского вина. Я могу считать их своими, словно они уже стоят в  монас-
тырском подвале под ключом у старого Дениса, моего келаря.
   - Но вы предоставляете мне самому решение спора, - сказал рыцарь Хра-
ма, - и я проиграю только в том случае, если сознаюсь,  что  с  троицына
дня прошедшего года не видывал такой красивой девицы. Так ведь мы с вами
уговорились? Ну, приор, прощайтесь со своей золотой цепью. Я  надену  ее
поверх своего нагрудника на ристалище в Ашби де ля Зуш.
   - Если выиграете честно, то и носите когда вам  заблагорассудится,  -
сказал приор. - Я поверю вам  на  слово,  как  рыцарю  и  церковнику.  А
все-таки, брат, примите мой совет и будьте повежливей: ведь вам придется
иметь дело не с пленными язычниками или восточными рабами.  Седрик  Сакс
такой человек, что если сочтет себя оскорбленным - а он очень чувствите-
лен к оскорблениям, - то не обратит внимания на ваше  рыцарство,  и  мое
высокое положение, и на наш священный сан и  выгонит  нас  ночевать  под
открытое небо, хотя бы на дворе стояла полночь. И, кроме  того,  остере-
гайтесь слишком пристально смотреть на Ровену: он охраняет ее чрезвычай-
но ревниво. Если мы дадим ему малейший повод к опасениям с этой стороны,
мы с вами пропали. Говорят, что он изгнал  из  дому  единственного  сына
только за то, что тот дерзнул поднять влюбленные глаза на эту красавицу.
По-видимому ей можно поклоняться только издали; приближаться  же  к  ней
разрешается лишь с такими мыслями, с какими мы подходим к алтарю пресвя-
той девы.
   - Ну, так и быть, - отвечал храмовник, - постараюсь сдержаться и вес-
ти себя как скромная  девица.  Во  всяком  случае,  не  опасайтесь,  что
кто-нибудь посмеет выгнать нас из дому. Мы с моими оруженосцами и слуга-
ми, Аметом и Абдаллой, достаточно сильны, чтобы добиться хорошего  прие-
ма.
   - Ну, так далеко нам нельзя заходить... - отвечал приор. - Но  вот  и
вросший в землю крест, о котором говорил нам шут. Однако ночь такая тем-
ная, что трудно различить дорогу. Он, кажется, сказал, что нужно  повер-
нуть влево.
   - Нет, вправо, - сказал Бриан, - мне помнится, что вправо.
   - Налево, конечно, налево. Я помню, что  он  именно  налево  указывал
концом своей деревянной шпаги.
   - Да, но шпагу-то он держал в левой руке и  указывал  поперек  своего
тела в противоположную сторону, - сказал храмовник.
   Как это всегда бывает, каждый упрямо защищал  свое  мнение;  спросили
слуг, но свита все время держалась поодаль и потому не слыхала того, что
говорил Вамба. Наконец Бриан, вглядывавшийся в темноту, заметил у подно-
жия креста какую-то фигуру и сказал:
   - Тут кто-то лежит: либо спящий, либо мертвый. Гуго, потрогай-ка  его
концом твоего копья.
   Оруженосец не успел дотронуться до лежавшего, как тот вскочил,  воск-
ликнув на чистом французском языке:
   - Кто бы ты ни был, но невежливо так прерывать мои размышления!
   - Мы только хотели спросить тебя, - сказал приор, -  как  проехать  в
Ротсрвуд, к жилищу Седрика Сакса.
   - Я сам иду в Ротервуд, - сказал незнакомец. - Будь у  меня  верховая
лошадь, я бы проводил вас туда. Дорогу, хотя она  и  очень  запутана,  я
знаю отлично.
   - Мой друг, мы тебя поблагодарим и вознаградим, - сказал приор, - ес-
ли ты проведешь нас к Седрику.
   Аббат приказал одному из служителей уступить свою лошадь  незнакомцу,
а самому пересесть на своего испанского жеребца.
   Проводник направился в сторону, как раз противоположную той,  которую
указал Вамба. Тропинка скоро углубилась в  самую  чащу  леса,  пересекая
несколько ручьев с топкими берегами; переправляться через них  было  до-
вольно рискованно, но незнакомец, казалось, чутьем выбирал самые сухие и
безопасные места для переправы. Осторожно продвигаясь вперед,  он  вывел
наконец отряд на широкую просеку, в конце  которой  виднелось  огромное,
неуклюжее строение.
   Указав на него рукою, проводник сказал аббату:
   - Вот Ротервуд, жилище Седрика Сакса.
   Это известие особенно обрадовало Эймера,  который  обладал  не  очень
крепкими нервами и во время переезда по топким низинам  испытывал  такой
страх, что не имел ни малейшего желания разговаривать со своим проводни-
ком. Зато теперь, чувствуя себя в безопасности и недалеко от пристанища,
он мигом оправился; любопытство его тотчас пробудилось, и приор  спросил
проводника, кто он такой и откуда.
   - Я пилигрим и только что вернулся из Святой Земли, - отвечал тот.
   - Лучше бы вы там и оставались воевать за обладание святым гробом,  -
сказал рыцарь Храма.
   - Вы правы, достопочтенный господин рыцарь, - ответил пилигрим, кото-
рому наружность храмовника была, по-видимому, хорошо знакома. -  Но  что
же удивляться, если простой поселянин вроде меня  вернулся  домой;  ведь
даже те, кто клялся посвятить всю жизнь освобождению святого города, те-
перь путешествуют вдали от тех мест, где они должны  были  бы  сражаться
согласно своему обету?
   Храмовник уже собрался дать гневный ответ на эти слова, но аббат вме-
шался в разговор, выразив удивление, как это проводник, давно покинувший
эти места, до сих пор еще так хорошо помнит все лесные тропинки.
   - Я здешний уроженец, - отвечал проводник.
   И в ту же минуту они очутились перед жилищем Седрика. Это было огром-
ное, неуклюжее здание с несколькими внутренними дворами и оградами.  Его
размеры указывали на богатство хозяина, однако оно резко  отличалось  от
высоких, обнесенных каменными стенами  и  защищенных  зубчатыми  башнями
замков, где жили норманские дворяне; впоследствии эти дворянские  жилища
стали типичным архитектурным стилем во всей Англии.
   Впрочем, и в Ротервуде имелась защита. В те смутные времена  ни  одно
поместье не могло обойтись без укреплений, иначе оно немедленно было  бы
разграблено и сожжено. Вокруг всей усадьбы шел глубокий ров, наполненный
водой из соседней речки. По обеим сторонам этого  рва  проходил  двойной
частокол из заостренных бревен, которые доставлялись из соседних  лесов.
С западной стороны в наружной ограде были сделаны ворота; подъемный мост
вел от них к воротам внутренней ограды. Особые выступы  по  бокам  ворот
давали возможность обстреливать противника перекрестным огнем из луков и
пращей.
   Остановившись перед воротами, храмовник громко и нетерпеливо затрубил
в рог. Нужно было торопиться, так как дождь, который так долго  собирал-
ся, полил в эту минуту как из ведра.


   Глава III
   Тогда - о горе! - доблестный
   Саксонец,
   Золотокудрый и голубоглазый,
   Пришел из края, где пустынный берег
   Внимает реву Северного моря.
   Томсон, "Свобода"

   В просторном, но низком зале, на большом дубовом  столе,  сколоченном
из грубых, плохо оструганных досок, приготовлена была  вечерняя  трапеза
Седрика Сакса.
   Комнату ничто не отделяло от неба, кроме крыши, крытой тесом и трост-
ником и поддерживаемой крепкими стропилами и перекладинами.
   В противоположных концах зала находились огромные очаги, их трубы бы-
ли устроены так плохо, что большая часть дыма оставалась в помещении. От
постоянной копоти бревенчатые стропила и  перекладины  под  крышей  были
густо покрыты глянцевитой коркой сажи, как черным лаком. По стенам висе-
ли различные принадлежности охоты и боевого вооружения, а в  углах  зала
были створчатые двери, которые вели в другие комнаты обширного дома.
   Вся обстановка отличалась суровой саксонской простотой, которой  гор-
дился Седрик. Пол был сделан из глины с известью, сбитой в плотную  мас-
су, какую и поныне нередко можно встретить в наших амбарах. В одном кон-
це зала пол был немного приподнят; на этом месте, называвшемся  почетным
помостом, могли сидеть только старшие члены семейства и наиболее уважае-
мые гости. Поперек помоста стоял стол,  покрытый  дорогой  красной  ска-
тертью; от середины его вдоль нижней части зала тянулся другой, предназ-
наченный для трапез домашней челяди и простолюдинов.
   Все столы вместе имели сходство с формой буквы "Т" или с теми старин-
ными обеденными столами, сделанными по тому же принципу, какие и  теперь
встречаются в старомодных колледжах Оксфорда и Кембриджа. Вокруг главно-
го стола на помосте стояли крепкие стулья и кресла из резного дуба.  Над
помостом был устроен суконный балдахин, который до некоторой степени за-
щищал сидевших там важных лиц от  дождя,  пробивавшегося  сквозь  плохую
крышу.
   Возле помоста на стенах висели пестрые, с грубым рисунком,  драпиров-
ки, а пол был устлан таким же ярким ковром. Над длинным  нижним  столом,
как мы уже говорили, совсем не было никакого потолка, не было ни  балда-
хина, ни драпировок на грубо выбеленных стенах, ни ковра на глиняном по-
лу; вместо стульев тянулись массивные скамьи.
   У середины верхнего стола стояли два кресла повыше  остальных,  пред-
назначавшиеся для хозяйки и хозяина, которые присутствовали и возглавля-
ли все трапезы и потому носили почетное звание  "Раздаватели  хлеба".  К
каждому из этих кресел была подставлена скамеечка  для  ног,  украшенная
резьбой и узором из слоновой кости, что указывало на особое отличие тех,
кому они принадлежали.
   На одном из этих кресел сидел сейчас Седрик Сакс, нетерпеливо  ожидая
ужина. Хотя он был по своему званию не более как тан или,  как  называли
его норманны, Франклин, однако всякое опоздание обеда или ужина приводи-
ло его в не меньшее раздражение, чем любого олдермена старого или нового
времени.
   По лицу Седрика было видно, что он человек прямодушный,  нетерпеливый
и вспыльчивый. Среднего роста, широкоплечий, с длинными руками, он отли-
чался крепким телосложением человека, привыкшего переносить суровые  ли-
шения на войне или усталость на охоте. Голова его была правильной формы,
зубы белые, широкое лицо с большими голубыми глазами дышало смелостью  и
прямотой и выражало такое благодушие, которое легко сменяется  вспышками
внезапного гнева. В его глазах блистали гордость и  постоянная  насторо-
женность, потому что этот человек всю жизнь защищал свои права,  посяга-
тельства на которые непрестанно повторялись, а его скорый, пылкий и  ре-
шительный нрав всегда держал его в тревоге за свое исключительное  поло-
жение. Длинные русые волосы Седрика, разделенные ровным пробором, шедшим
от темени до лба, падали на плечи; седина едва пробивалась в  них,  хотя
ему шел шестидесятый год.
   На нем был кафтан зеленого цвета, отделанный у ворота и обшлагов  се-
рым мехом, который ценится ниже горностая и выделывается, как  полагают,
из шкурок серой белки. Кафтан не был застегнут, и под ним виднелась  уз-
кая, плотно прилегающая к телу куртка из красного сукна. Штаны из такого
же материала доходили лишь до колен, оставляя  голени  обнаженными.  Его
обувь была той же формы, что и у его крестьян, но из лучшей кожи и  зас-
тегивалась спереди золотыми пряжками. На руках он носил золотые  брасле-
ты, на шее - широкое ожерелье из того же  драгоценного  металла,  вокруг
талии - пояс, богато выложенный драгоценными камнями; к поясу был  прик-
реплен короткий прямой двусторонний меч с сильно заостренным концом.  За
его креслом висели длинный плащ из красного сукна, отороченный мехом,  и
шапка с нарядной вышивкой, составлявшие обычный выходной костюм богатого
землевладельца. К спинке его кресла была прислонена короткая рогатина  с
широкой блестящей стальной головкой, служившая  ему  во  время  прогулок
вместо трости или в качестве оружия.
   Несколько слуг, одежды которых были как бы переходными ступенями меж-
ду роскошным костюмом хозяина и грубой простотой одежды свинопаса Гурта,
смотрели в глаза своему властелину и ожидали его приказаний. Из них двое
или трое старших стояли на помосте, за креслом Седрика, остальные держа-
лись в нижней части зала. Были тут слуги и другой породы:  три  мохнатые
борзые собаки из тех, с которыми охотились в ту пору за волками и оленя-
ми; несколько огромных поджарых гончих и две маленькие собачки,  которых
теперь называют терьерами. Они с нетерпением ожидали ужина, но, угадывая
своим особым собачьим чутьем, что хозяин не в духе, не решались нарушить
его угрюмое молчание; быть может, они побаивались и белой  дубинки,  ле-
жавшей возле его прибора и предназначенной для того, чтобы предупреждать
назойливость четвероногих слуг. Один только страшный старый  волкодав  с
развязностью избалованного любимца подсел поближе к почетному  креслу  и
время от времени отваживался обратить на себя внимание хозяина, то кладя
ему на колени свою большую лохматую голову, то тычась носом  в  его  ла-
донь. Но даже и его отстраняли суровым окриком: "Прочь,  Болдер,  прочь!
Не до тебя теперь!"
   Дело в том, что Седрик, как мы уже заметили, был в дурном настроении.
Леди Ровена, ездившая к вечерне в какую-то  отдаленную  церковь,  только
что вернулась домой и замешкалась у себя, меняя  платье,  промокшее  под
дождем. О Гурте не было ни слуху ни духу, хотя давно уже следовало приг-
нать стадо домой. Между тем времена стояли тревожные, и можно было  опа-
саться, что стадо задержалось из-за встречи с  разбойниками,  которых  в
окрестных лесах было множество, или  нападения  какого-нибудь  соседнего
барона, настолько  уверенного  в  своей  силе,  чтобы  пренебречь  чужой
собственностью. А так как большая часть  богатств  саксонских  помещиков
заключалась именно в многочисленных стадах свиней, особенно  в  лесистых
местностях, где эти животные легко находили корм, то у Седрика были  ос-
новательные причины для беспокойства.
   Вдобавок ко всему этому наш саксонский тан соскучился по любимому шу-
ту Вамбе, который своими шутками приправлял вечернюю трапезу и  придавал
особый вкус вину и элю. Обычный час ужина Седрика давно  миновал,  а  он
ничего не ел с самого полудня, что всегда способно испортить  настроение
почтенному землевладельцу, как это нередко случается даже и в наше  вре-
мя. Он выражал свое неудовольствие отрывистыми замечаниями,  то  бормоча
их про себя, то обращаясь к слугам, чаще всего к своему кравчему, подно-
сившему ему для успокоения время от времени серебряный стаканчик  с  ви-
ном.
   - Почему леди Ровена так замешкалась?
   - Она сейчас придет, только переменит головной убор, - отвечала  одна
из женщин с той развязностью, " с какой любимая служанка госпожи обыкно-
венно разговаривает в наше время с главою семейства. - Вы же сами не за-
хотите, чтобы она явилась к столу в одном чепце и в юбке, а уж  ни  одна
дама в нашей округе не одевается скорее леди Ровены.
   Такой неопровержимый довод как будто удовлетворил  Сакса,  который  в
ответ промычал что-то нечленораздельное, потом заметил:
   - Дай бог, чтобы в следующий раз была бы ясная погода, когда она пое-
дет в церковь святого Иоанна. Однако, - продолжал он, обращаясь к  крав-
чему и внезапно повышая голос, словно обрадовавшись случаю сорвать  свою
досаду, не опасаясь возражений, - какого черта Гурт до сих пор торчит  в
поле? Того и гляди дождемся плохих вестей о нашем стаде. А ведь он всег-
да был старательным и осмотрительным слугой! Я уже  подумывал  дать  ему
лучшую должность - хотел даже назначить его одним из своих  телохраните-
лей.
   Тут кравчий Освальд скромно осмелился заметить, что сигнал к  тушению
огней был подан не более часа тому назад. Это заступничество было малоу-
дачным, потому что кравчий коснулся предмета, упоминание о котором  было
невыносимо для слуха Сакса.
   - Дьявол бы побрал этот сигнальный колокол, - воскликнул Седрик, -  и
того мучителя, который его выдумал, да и безголового раба, который смеет
говорить о нем по-саксонски саксонским же ушам!.. Сигнальный колокол,  -
продолжал он, помолчав. - Как же... Сигнальный колокол заставляет  поря-
дочных людей гасить у себя огонь, чтобы в темноте воры и разбойники мог-
ли легче грабить. Да, сигнальный колокол! Реджинальд Фрон де Беф  и  Фи-
липп де Мальвуазен знают пользу  сигнального  колокола  не  хуже  самого
Вильгельма Ублюдка и всех прочих норманских проходимцев, сражавшихся под
Гастингсом. Того и гляди услышу, что мое имущество отобрано, чтобы спас-
ти от голодной смерти их разбойничью шайку, которую они могут  содержать
только грабежами. Мой верный раб убит, мое добро  украдено,  а  Вамба...
Где Вамба? Кажется, кто-то говорил, что и он ушел с Гуртом?
   Освальд ответил утвердительно.
   - Ну вот, час от часу не легче! Стало быть, и саксонского дурака тоже
забрали служить норманскому лорду. Да и правда: все мы дураки, коли сог-
лашаемся им служить и терпеть их насмешки; будь мы от рождения полоумны-
ми, и то у них было бы меньше оснований издеваться над нами. Но я  отом-
щу! - воскликнул он, вскакивая с кресла и хватаясь за рогатину при одной
мысли о воображаемой обиде. - Я подам жалобу в Главный совет  -  у  меня
есть друзья, есть и сторонники. Я вызову норманна на  честный  бой,  как
подобает мужчине. Пускай выступит в панцире, в кольчуге, во всех  доспе-
хах, придающих трусу отвагу. Мне случалось вот таким же дротиком  проби-
вать ограды втрое толще их боевых щитов. Может, они считают меня  стари-
ком, но я им покажу, что, хотя я и одинок и бездетен, все-таки  в  жилах
Седрика течет кровь Херварда! О Уилфред, Уилфред, - произнес он  горест-
но, - если бы ты мог победить свою безрассудную страсть,  твой  отец  не
оставался бы на старости лет как одинокий дуб, простирающий  свои  поло-
манные и оголенные ветви навстречу налетающей буре!
   Эти мысли, по-видимому, превратили его гнев в тихую печаль. Он  отло-
жил в сторону дротик, сел на прежнее место, понурил голову и глубоко за-
думался. Вдруг его размышления прервал громкий звук рога; в ответ на не-
го все собаки в зале, да еще штук тридцать псов со всей усадьбы, подняли
оглушительный лай и визг. Белой дубинке и слугам пришлось немало  потру-
диться, пока удалось утихомирить псов.
   - Эй, слуги, ступайте же к воротам! - сказал Седрик, как только в за-
ле поутихло и можно было расслышать его слова. -  Узнайте,  какие  вести
принес нам этот рог. Посмотрим, какие бесчинства и хищения учинены в мо-
их владениях.
   Минуты через три возвратившийся слуга доложил, что приор Эймер из аб-
батства Жорво и добрый рыцарь Бриан де Буагильбер, командор  доблестного
и досточтимого ордена храмовников, с небольшою свитой просят оказать  им
гостеприимство и дать ночлег на пути к месту турнира, назначенного непо-
далеку от Ашби де ла Зуш на послезавтра.
   - Эймер? Приор Эймер? И Бриан де Буагильбер? - бормотал Седрик. - Оба
норманны... Но это все равно, норманны они или саксы, - Ротервуд не дол-
жен отказать им в гостеприимстве. Добро пожаловать, раз  пожелали  здесь
ночевать. Приятнее было бы, если б они проехали  дальше.  Но  неприлично
отказать путникам в ужине и ночлеге; впрочем, я надеюсь, что в  качестве
гостей и норманны будут держать себя поскромнее.  Ступай,  Гундиберт,  -
прибавил он, обращаясь к дворецкому, стоявшему за его  креслом  с  белым
жезлом в руке. - Возьми с собой полдюжины слуг и проводи приезжих в  по-
мещение для гостей. Позаботься об их лошадях и  мулах  и  смотри,  чтобы
никто из их свиты ни в чем не терпел недостатка. Дай им переодеться, ес-
ли пожелают, разведи огонь, подай воды для омовения, поднеси вина и эля.
Поварам скажи, чтобы поскорее прибавили что-нибудь к нашему ужину, и ве-
ли подавать на стол, как только гости будут готовы. Скажи им, Гундиберт,
что Седрик и сам бы вышел приветствовать их, но не может, потому что дал
обет не отходить дальше трех шагов от своего помоста  навстречу  гостям,
если они не принадлежат к саксонскому королевскому  дому.  Иди.  Смотри,
чтобы все было как следует: пусть эти гордецы не говорят потом, что гру-
биян Сакс показал себя жалким скупцом.
   Дворецкий и несколько слуг ушли исполнять приказания хозяина, а  Сед-
рик обратился к кравчему Освальду и сказал:
   - Приор Эймер... Ведь это, если не ошибаюсь, родной брат того  самого
Жиля де Мольверера, который ныне стал лордом Миддлгемом.
   Освальд почтительно наклонил голову в знак согласия.
   - Его брат занял замок и отнял земли и владения,  принадлежавшие  го-
раздо более высокому роду - роду Уилфгора  Миддлгемского.  А  разве  все
норманские лорды поступают иначе? Этот приор, говорят, довольно  веселый
поп и предпочитает кубок с вином и охотничий рог  колокольному  звону  и
требнику. Ну, да что говорить. Пускай войдет, я приму его  с  честью.  А
как ты назвал того, храмовника?
   - Бриан де Буагильбер.
   - Буагильбер? - повторил в раздумье Седрик, как бы  рассуждая  сам  с
собой, как человек, который живет среди подчиненных и привык скорее  об-
ращаться к себе самому, чем к другим, - Буагильбер?.. Это имя известное.
Много говорят о нем и доброго и худого. По слухам, это один из  храбрей-
ших рыцарей ордена Храма, но он погряз в обычных для них пороках:  горд,
дерзок, злобен и сластолюбив. Говорят, что  это  человек  жестокосердый,
что он не боится никого ни на земле, ни на небе. Так отзываются о нем те
немногие воины, что воротились из Палестины. А впрочем, он переночует  у
меня только одну ночь; ничего, милости просим и его. Освальд, начни боч-
ку самого старого вина; подай к столу лучшего меду, самого крепкого эля,
самого душистого мората, шипучего сидра, пряного пигмента и налей  самые
большие кубки! Храмовники и аббаты любят добрые вина  и  большие  кубки.
Эльгита, доложи леди Ровене, что мы не станем сегодня ожидать ее  выхода
к столу, если только на то не будет ее особого желания.
   - Сегодня у нее будет особое желание, - отвечала Эльгита без запинки,
- последние новости из Палестины ей всегда интересно послушать.
   Седрик метнул на бойкую служанку гневный взор. Однако леди  Ровена  и
все, кто ей прислуживал, пользовались особыми привилегиями и были  защи-
щены от его гнева. Он сказал только:
   - Придержи язык! Иди передай твоей госпоже мое поручение, и пусть она
поступает как ей угодно. По крайней мере здесь внучка Альфреда может по-
велевать как королева.
   Эльгита ушла из зала.
   - Палестина! - проговорил Сакс. -  Палестина...  Сколько  ушей  жадно
прислушивается к басням, которые приносят из этой роковой страны распут-
ные крестоносцы и лицемерные пилигримы. И я бы мог спросить, и я бы  мог
осведомиться и с замирающим сердцем слушать сказки, которые рассказывают
эти хитрые бродяги, втираясь в наши дома  и  пользуясь  нашим  гостепри-
имством... Но нет, сын, который меня ослушался, - не сын мне, и я  забо-
чусь о его судьбе не более, чем об участи самого недостойного из тех лю-
дишек, которые, пришивая себе на плечо  крест,  предаются  распутству  и
убийствам да еще уверяют, будто так угодно богу.
   Нахмурив брови, он опустил глаза и минуту сидел  в  таком  положении.
Когда же он снова поднял взгляд, створчатые двери в противоположном кон-
це зала распахнулись настежь, и, предшествуемые дворецким с жезлом и че-
тырьмя слугами с пылающими факелами, поздние гости вошли в зал.


   Глава IV Свиней, козлов, баранов кровь текла;
   На мрамор туша брошена вола;
   Вот мясо делят, жарят на огне,
   И свет играет в розовом вине.
   Без почестей Улисс на пир пришел:
   Его в сторонке за треногий стол
   Царевич усадил...
   "Одиссея", книга 21

   Аббат Эймер воспользовался удобным случаем, чтобы сменить костюм  для
верховой езды на еще более великолепный, поверх которого надел затейливо
вышитую мантию. Кроме массивного золотого  перстня,  являвшегося  знаком
его духовного сана, он носил еще множество колец с драгоценными камнями,
хотя это и запрещалось монастырским уставом, обувь его была из тончайше-
го испанского сафьяна, борода подстрижена так коротко,  как  только  это
допускалось его саном, темя прикрыто алой шапочкой с нарядной вышивкой.
   Храмовник тоже переоделся - его костюм был тоже богат, хотя и не  так
старательно и замысловато украшен, но сам он производил более  величест-
венное впечатление, чем его спутник. Он снял кольчугу и вместо нее надел
тунику из темно-красной шелковой материи, опушенную мехом, а поверх  нее
- длинный белоснежный плащ, ниспадавший крупными складками. Восьмиконеч-
ный крест его ордена, вырезанный из черного бархата, был нашит на  белой
мантии. Он снял свою высокую дорогую шапку: густые черные как смоль куд-
ри, под стать смуглой коже, красиво обрамляли его лоб. Осанка и поступь,
полные величавой грации, были бы очень привлекательны, если бы  не  над-
менное выражение лица, говорившее о привычке к неограниченной власти.
   Вслед за почетными гостями вошли их слуги, а за ними смиренно вступил
в зал и проводник, в наружности которого не было ничего примечательного,
кроме одежды пилигрима. С ног до головы он был закутан в просторный плащ
из черной саржи, который напоминал нынешние гусарские плащи с такими  же
висячими клапанами вместо рукавов и назывался склавэн,  или  славянский.
Грубые сандалии, прикрепленные ремнями к обнаженным  ногам,  широкополая
шляпа, обшитая по краям раковинами, окованный железом  длинный  посох  с
привязанной к верхнему концу пальмовой ветвью дополняли костюм  паломни-
ка. Он скромно вошел позади всех и, видя, что у нижнего стола едва  най-
дется место для прислуги Седрика и свиты его гостей, отошел  к  очагу  и
сел на скамейку под его навесом. Там он стал сушить свое платье,  терпе-
ливо дожидаясь, когда у стола случайно очистится для него место или дво-
рецкий даст ему чего-нибудь поесть тут же у очага.
   Седрик с величавой приветливостью встал навстречу гостям, сошел с по-
четного помоста и, ступив три шага им навстречу, остановился.
   - Сожалею, - сказал он, - достопочтенный приор, что данный мною  обет
воспрещает мне двинуться далее навстречу даже  таким  гостям,  как  ваше
преподобие и этот доблестный рыцарь-храмовник. Но мой  дворецкий  должен
был объяснить вам причину моей кажущейся невежливости. Прошу  вас  также
извинить, что буду говорить с вами на моем родном языке, и  вас  попрошу
сделать то же, если вы настолько знакомы с ним, что это вас  не  затруд-
нит; в противном случае я сам настолько разумею по-нормански, что разбе-
ру то, что вы пожелаете мне сказать.
   - Обеты, - сказал аббат, -  следует  соблюдать,  почтенный  франклин,
или, если позволите так выразиться, почтенный тан, хотя этот  титул  уже
несколько устарел. Обеты суть те узы, которые связуют  нас  с  небесами,
или те вервии, коими жертва прикрепляется к алтарю; а потому, как я  уже
сказал, их следует держать и сохранять нерушимо, если только не  отменит
их святая наша матьцерковь. Что же касается языка, я очень охотно объяс-
нюсь на том наречии, на котором говорила  моя  покойная  бабушка  Хильда
Миддлгемская, блаженная кончина которой была весьма сходна с кончиною ее
достославной тезки, если позволительно так выразиться, блаженной  памяти
святой и преподобной Хильды в аббатстве Витби - упокой боже ее душу!
   Когда приор кончил эту речь, произнесенную с самыми миролюбивыми  на-
мерениями, храмовник сказал отрывисто и внушительно:
   - Я всегда говорил по-французски, на языке короля Ричарда и его  дво-
рян; но понимаю английский язык настолько, что могу объясниться  с  уро-
женцами здешней страны.
   Седрик метнул на говорившего один из тех нетерпеливых взоров, которы-
ми почти всегда встречал всякое сравнение между нациями-соперницами; но,
вспомнив, к чему его обязывали законы гостеприимства, подавил свой  гнев
и движением руки пригласил гостей сесть на кресла пониже его собственно-
го, но рядом с собою, после чего велел подавать кушанья.
   Прислуга бросилась исполнять приказание, и в это время Седрик  увидел
свинопаса Гурта и его спутника Вамбу, которые только что вошли в зал.
   - Позвать сюда этих бездельников! - нетерпеливо крикнул Седрик.
   Когда провинившиеся рабы подошли к помосту, он спросил:
   - Это что значит, негодяи? Почему ты, Гурт, сегодня  так  замешкался?
Что ж, пригнал ты свое стадо домой, мошенник, или бросил его  на  поживу
бродягам и разбойникам?
   - Стадо все цело, как угодно вашей милости, - ответил Гурт.
   - Но мне вовсе не угодно, мошенник, - сказал Седрик, - целых два часа
проводить в тревоге, представлять себе разные  несчастия  и  придумывать
месть соседям за те обиды, которых они мне не причиняли!  Помни,  что  в
другой раз колодки и тюрьма будут тебе наказанием за подобный проступок.
   Зная вспыльчивый нрав хозяина, Гурт и не  пытался  оправдываться;  но
шут, которому многое прощалось, мог рассчитывать на  большую  терпимость
со стороны Седрика и поэтому решился ответить за себя и за товарища:
   - Поистине, дядюшка Седрик, ты сегодня совсем не дело говоришь.
   - Что такое? - отозвался хозяин. - Я тебя пошлю в сторожку и  прикажу
выдрать, если ты будешь давать волю своему дурацкому языку!
   - А ты сперва ответь мне, мудрый человек, - сказал Вамба, -  справед-
ливо и разумно ли наказывать одного за провинности другого?
   - Конечно, нет, дурак.
   - Так что же ты грозишься заковать в кандалы бедного Гурта,  дядюшка,
за грехи его собаки Фангса? Я готов хоть сейчас присягнуть,  что  мы  ни
единой минуты не замешкались в дороге, как только собрали стадо, а Фанге
еле-еле успел загнать их к тому времени, когда мы услышали звон к вечер-
не.
   - Стало быть, Фангса и повесить, - поспешно объявил Седрик, обращаясь
к Гурту, - он виноват. А себе возьми другую собаку.
   - Постой, постой, дядюшка, - сказал шут, - ведь и такое решение,  вы-
ходит, не совсем справедливо: чем же виноват Фанге, коли он хромает и не
мог быстро собрать стадо? Это вина того, кто обстриг ему когти на перед-
них лапах; если б Фангса спросили, так, верно, бедняга не согласился  бы
на эту операцию.
   - Кто же осмелился так изувечить собаку, принадлежащую моему рабу?  -
спросил Сакс, мигом приходя в ярость.
   - Да вот старый Губерт ее изувечил, - отвечал Вамба, - начальник охо-
ты у сэра Филиппа Мальвуазена. Он поймал Фангса в лесу и  заявил,  будто
тот гонялся за оленем. А это, видишь ли, запрещено хозяином.  А  сам  он
лесной сторож, так вот...
   - Черт бы побрал этого Мальвуазена, да и его  сторожа!  -  воскликнул
Седрик. - Я им докажу, что этот лес не входит в число  охотничьих  запо-
ведников, установленных великой лесной хартией... Но довольно  об  этом.
Ступай, плут, садись на свое место. А ты. Гурт, достань себе другую  со-
баку, и если этот сторож осмелится тронуть ее, я его отучу  стрелять  из
лука. Будь я проклят, как трус, если не отрублю ему большого  пальца  на
правой руке! Тогда он перестанет стрелять... Прошу  извинить,  почтенные
гости. Мои соседи - не лучше ваших язычников в Святой Земле, сэр рыцарь.
Однако ваша скромная трапеза уже перед вами.  Прошу  откушать,  и  пусть
добрые пожелания, с какими предлагаются вам эти яства,  вознаградят  вас
за их скромность.
   Угощение, расставленное на столах, не нуждалось, однако, в извинениях
хозяина дома. На нижний стол было  подано  свиное  мясо,  приготовленное
различными способами, а также множество кушаний из домашней птицы,  оле-
нины, козлятины, зайцев и рыбы, не говоря уже о больших караваях  хлеба,
печенье и всевозможных сластях, варенных из ягод и  меда.  Мелкие  сорта
дичи, которой было также большое количество, подавались не на блюдах,  а
на деревянных спицах или вертелах. Пажи и прислуга предлагали их каждому
из гостей по порядку; гости уже сами брали себе столько, сколько им  хо-
телось. Возле каждого почетного гостя стоял серебряный кубок; на  нижнем
столе пили из больших рогов.
   Только что собрались приняться за еду, как дворецкий  поднял  жезл  и
громко произнес:
   - Прошу прощения - место леди Ровене! Позади почетного стола, в верх-
нем конце зала, отворилась боковая дверь, и на помост взошла леди Ровена
в сопровождении четырех прислужниц.
   Седрик был удивлен и недоволен тем, что его  воспитанница  по  такому
случаю появилась на людях, тем не менее он поспешил ей навстречу и, взяв
за руку, с почтительной торжественностью подвел к  предназначенному  для
хозяйки дома креслу на возвышении, по правую руку от своего  места.  Все
встали при ее появлении. Ответив безмолвным поклоном на эту  любезность,
она грациозно проследовала к своему месту за столом. Но  не  успела  она
сесть, как храмовник шепнул аббату:
   - Не носить мне вашей золотой цепи на турнире, а хиосское  вино  при-
надлежит вам!
   - А что я вам говорил? - ответил аббат. - Но умерьте свои восторги  -
франклин наблюдает за вами.
   Бриан де Буагильбер, привыкший считаться только со своими  желаниями,
не обратил внимания на это предостережение и впился глазами в саксонскую
красавицу, которая, вероятно, тем более поразила его, что ничем не  была
похожа на восточных султанш.
   Ровена была прекрасно сложена и высока ростом, но не настолько  высо-
ка, однако ж, чтобы это бросалось в глаза. Цвет ее кожи отличался  осле-
пительной белизной, а благородные очертания головы и лица  были  таковы,
что исключали мысль о бесцветности, часто сопровождающей красоту слишком
белокожих блондинок. Ясные голубые глаза, опушенные длинными  ресницами,
смотрели из-под тонких бровей  каштанового  цвета,  придававших  вырази-
тельность ее лбу. Казалось, глаза эти были  способны  как  воспламенять,
так и умиротворять, как повелевать, так  и  умолять.  Кроткое  выражение
больше всего шло к ее лицу. Однако привычка ко всеобщему поклонению и  к
власти над окружающими придала этой саксонской  девушке  особую  велича-
вость, дополняя то, что дала ей сама природа. Густые волосы светлорусого
оттенка, завитые изящными локонами, были украшены драгоценными камнями и
свободно падали на плечи, что в то  время  было  признаком  благородного
происхождения. На шее у нее висела золотая цепочка с подвешенным  к  ней
маленьким золотым ковчегом. На обнаженных руках сверкали  браслеты.  По-
верх ее шелкового платья цвета морской воды было накинуто другое,  длин-
ное и просторное, ниспадавшее до самой земли, с очень широкими рукавами,
доходившими только до локтей. К этому платью пунцового цвета, сотканному
из самой тонкой шерсти, была прикреплена легкая шелковая вуаль с золотым
узором. Эту вуаль при желании можно было накинуть на лицо  и  грудь,  на
испанский лад, или набросить на плечи.
   Когда Ровена заметила устремленные на нее глаза храмовника с загорев-
шимися в них, словно искры на углях, огоньками, она с чувством собствен-
ного достоинства опустила покрывало на лицо в знак того, что столь прис-
тальный взгляд ей неприятен. Седрик увидел ее движение и угадал его при-
чину.
   - Сэр рыцарь, - сказал он, - лица наших саксонских девушек видят  так
мало солнечных лучей, что не могут выдержать столь долгий и  пристальный
взгляд крестоносца.
   - Если я провинился, - отвечал сэр Бриан, - прошу у вас прощения,  то
есть прошу леди Ровену простить меня; далее этого не может идти мое сми-
рение.
   - Леди Ровена, - сказал аббат, - желая покарать смелость моего друга,
наказала всех нас. Надеюсь, что она не будет столь жестока к тому  блес-
тящему обществу, которое мы встретим на турнире.
   - Я еще не знаю, отправимся ли мы на турнир, - сказал Седрик. - Я  не
охотник до этих суетных забав, которые были неизвестны моим предкам в ту
пору, когда Англия была свободна.
   - Тем не менее, - сказал приор, - позвольте нам надеяться, что в соп-
ровождении нашего отряда вы решитесь туда отправиться. Когда дороги  так
небезопасны, не следует пренебрегать присутствием сэра  Бриана  де  Буа-
гильбера.
   - Сэр приор, - отвечал Сакс, - где бы я ни путешествовал в этой стра-
не, до сих пор я не нуждался ни в чьей защите, помимо собственного  доб-
рого меча и верных слуг. К тому же, если мы надумаем поехать в  Ашби  де
ла Зуш, нас будет  сопровождать  мой  благородный  сосед  Ательстан  Ко-
нингсбургский с такой свитой, что нам не придется бояться  ни  разбойни-
ков, ни феодалов. Поднимаю этот бокал за ваше здоровье, сэр приор, - на-
деюсь, что вино мое вам по вкусу, - и благодарю вас за любезность.  Если
же вы так строго придерживаетесь монастырского устава, - прибавил он,  -
что предпочитаете пить кислое молоко, надеюсь, что вы  не  будете  стес-
няться и не станете пить вино из одной только вежливости.
   - Нет, - возразил приор, рассмеявшись, - мы ведь только в стенах  мо-
настыря довольствуемся свежим или кислым молоком, в миру же мы поступаем
как миряне; поэтому я отвечу на ваш любезный тост,  подняв  кубок  этого
честного вина, а менее крепкие напитки предоставляю моему послушнику.
   - А я, - сказал храмовник, наполняя свой бокал,  -  пью  за  здоровье
прекрасной Ровены. С того дня как ваша тезка вступила в пределы  Англии,
эта страна не знала женщины, более достойной поклонения. Клянусь  небом,
я понимаю теперь несчастного Вортигерна! Будь перед ним хотя бы  бледное
подобие той красоты, которую мы видим, и то этого  было  бы  достаточно,
чтобы забыть о своей чести и царстве.
   - Я не хотела бы, чтобы вы расточали столько любезностей, сэр рыцарь,
- сказала Ровена с достоинством и не поднимая покрывала, - лучше я  вос-
пользуюсь вашей учтивостью, чтобы попросить вас сообщить  нам  последние
новости о Палестине, так как это предмет, более приятный для нашего анг-
лийского слуха, нежели все комплименты, внушаемые вам вашим  французским
воспитанием.
   - Не много могу сообщить вам интересного, леди, -  отвечал  Бриан  де
Буагильбер. - Могу лишь подтвердить слухи о том, что с Саладином  заклю-
чено перемирие.
   Его речь была прервана Вамбой. Шут пристроился шагах  в  двух  позади
кресла хозяина, который время от времени бросал ему подачки со своей та-
релки. Впрочем, такой же милостью пользовались и любимые  собаки,  кото-
рых, как мы уже видели, в зале было довольно много.  Вамба  сидел  перед
маленьким столиком на стуле с вырезанными на спинке ослиными ушами. Под-
сунув пятки под перекладину своего стула, он так втянул  щеки,  что  его
челюсти стали похожи на щипцы для орехов, и наполовину  зажмурил  глаза,
что не мешало ему ко всему прислушиваться, чтобы не упустить случая  со-
вершить одну из тех проделок, которые ему разрешались.
   - Уж эти мне перемирия! - воскликнул он, не обращая внимания  на  то,
что внезапно перебил речь величавого храмовника. - Они меня совсем  сос-
тарили!
   - Как, плут? Что это значит? - сказал Седрик, с  явным  удовольствием
ожидая, какую шутку выкинет шут.
   - А то как же, - отвечал Вамба. - На моем веку было уже три таких пе-
ремирия, и каждое - на пятьдесят лет. Стало быть, выходит, что мне  пол-
тораста лет.
   - Ну, я ручаюсь, что ты умрешь не от старости,  -  сказал  храмовник,
узнавший в нем своего лесного знакомца. - Тебе на роду написано  умереть
насильственной смертью, если ты будешь так показывать  дорогу  проезжим,
как сегодня приору и мне.
   - Как так, мошенник? - воскликнул Седрик. - Сбивать с  дороги  проез-
жих! Надо будет тебя постегать: ты, значит, такой же плут, как и дурак.
   - Сделай милость, дядюшка, - сказал шут, - на этот раз  позволь  моей
глупости заступиться за мое плутовство. Я только тем и  провинился,  что
перепутал, которая у меня правая рука, а  которая  левая.  А  тому,  кто
спрашивает у дурака совета и указания, надо быть поснисходительнее.
   Тут разговор был прерван появлением слуги, которого привратник  прис-
лал доложить, что у ворот стоит странник и умоляет впустить его на  ноч-
лег.
   - Впустить его, - сказал Седрик, - кто бы он ни был, все равно. В та-
кую ночь, когда гроза бушует на дворе, даже дикие звери жмутся к  стадам
и ищут покровительства у своего смертельного врага - человека,  лишь  бы
не погибнуть от расходившихся стихий. Дайте ему все, в чем он нуждается.
Освальд, присмотри за этим хорошенько.
   Кравчий тотчас вышел из зала и отправился исполнять приказания хозяи-
на.





 

ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9]

Страница:  [1]