Доктор   З.   высоко   подняла   мензурку   и    звонко,    отчетливо
продекламировала замечательную смесь из старой поэзии Земли. Такая  поэзия
была в стиле джонга.

                      Если спросите - откуда
                      В Мордоре есть Властелин? -
                      То не лепо будет бяшеть,
                      В глуще рымит исполин!

     Я, как можно тише, пытался переводить стихи Лине-Лании.  Но  не  все,
происхождение и язык некоторых строчек не понимал я и сам.

                      Несу это гордое бремя!
                      Офелия, о помяни!
                      Увы, дождалась смерть поэта,
                      Убив мою Аннабель-Ли!

     И завершила импровизацию  Доктор  З.  мгновенным  переводом  на  язык
Эль-Лаллора.

                      Все царства мира - за стакан вина!
                      Пусть я умру - явись передо мною!
                      Чтоб столько королевских трупов
                      За ту же и оплакивали цену!

     И большим глотком выпила мензурку до дна.
     Я и раньше слышал, как  она  пользуется  таким  попурри.  Они  звучат
замечательно, если их хорошо декламировать, а у  нее  был  зычный,  хорошо
поставленный голос, который можно было услышать в любом конце любого зала.
     - Кто такая Аннабель-Ли? - спросила Линни шепотом.
     Увлеченный спектаклем, я чуть не ответил ей, но во-время спохватился.
     - Я не имею права говорить об этом. Это тайная часть наших верований.
- Так обычно ведут себя антропологи.
     Она больше не задавала вопросов, а просто наблюдала,  как  Доктор  З.
опустилась в гамак, передав мензурку Эн-Джимнбо. Она улеглась на подушках.
Мы разорили все постели на корабле, каждый отдал  свои  подушки  и,  кроме
того, мы надули  еще  двадцать  штук  из  запасов  плавсредств.  Выглядела
постель странно и не очень уютно, но это  недолго  беспокоило  Доктора  З.
Морфий действует быстро, дыхание сразу замедляется,  вскоре  появляются  и
другие важные признаки...
     - Сынок,  я  развозил  колонистов  по  звездным  системам  в  большем
количестве, чем у тебя волос на голове. Не учи  меня  тому,  что  я  знаю.
Расскажи о том, чего не знаю.
     - Прошу прощения, сэр.
     Когда Доктор З. начала терять сознание, она жестом подозвала  меня  и
сказала по-английски:
     - Устрой мне роскошные проводы, Аарон. И помни, не  будь  романтиком.
Хороший антрополог наблюдает,  изучает,  познает.  Он  не  превращается  в
туземца - без особых причин.
     Потом добавила на языке эль-лаллорцев:
     - Ты заставишь их помнить меня? - и закрыла глаза.
     Я стал на колени около нее, мы именно так договорились раньше. Я даже
пробормотал:
     - Да, Доктор З.
     Позади себя я услышал, как Линни тихо произнесла:
     - Пусть смерть твоя будет скорой.
     Б'оремос повторил эти слова.
     Именно в этот момент Доктор З. "умерла".
     Эн-Джимнбо нагнулся, взял ее запястье и  попытался  сосчитать  слабый
пульс, а затем объявил, что она умерла. Мы все  начали  рыдать,  выть,  по
крайней мере, все антропологи. Хопфнер и его троица вели себя  скованно  и
выглядели, по-моему, неубедительно. Они выли, падали на колени, по крайней
мере, Кларк и двое стражей помоложе упали  на  колени.  Хопфнер  стоял  по
стойке смирно и конвульсивно  двигал  челюстью,  как  будто  он  испытывал
большой эмоциональный стресс.
     Но, конечно, ни один из нас не плакал.
     Б'оремос положил руку на лоб  Доктора  З.,  и  постарался  как  можно
незаметнее скользнуть  пальцами  под  ее  носом,  но  он  не  почувствовал
дыхания. Линни положила ладонь на широкую грудь Доктора З., но если там  и
продолжалось дыхание, оно  было,  конечно,  неглубоким,  его  нельзя  было
заметить.
     Я встал.
     - Мы не раздеваем наших покойников и не выставляем их на столбах  для
хищных птиц, - сказал я сдавленным как бы от  горя  голосом.  -  Хотя  мы,
конечно, оставим тело Доктора З. здесь, чтобы ваши люди  могли  посмотреть
на нее прежде, чем мы заберем ее на корабль и  поместим  для  обозрения  в
прозрачный ящик. - Я сделал  глубокий  вдох.  Эта  часть  беспокоила  нас,
потому что ее надо было поместить в отсек  долгого  сна  не  позднее,  чем
через семьдесят два часа. - Одного-двух дней вам хватит?
     - Одного дня, - сказал Б'оремос. -  Этого  хватит,  чтобы  весь  двор
пришел посмотреть на нее.
     Я вздохнул свободно.
     - Как угодно. - И поклонился. Удивительно, что я ему поверил.  Я  был
уверен, что он и все придворные хотели отдать дань уважения нашей  умершей
Королеве и никому из них не пришло в голову,  что  мы  их  обманули.  Хотя
принцы были склонны к интригам, такие штучки землян были за  пределами  их
воображения, или, по крайней мере, я так думал. Что говорит Королева -  то
правда, а Доктор З. была - в глазах Б'оремоса - нашей Королевой. И все же,
как сказал Хопфнер, мы не хотели излишне рисковать.
     Доктор З. пролежала в таком состоянии весь  день,  Хопфнер  стоял  по
стойке смирно у ее изголовья, Кларк - у ног, и  еще  по  одному  стражу  с
каждой стороны. Как только прекращался поток плакальщиков, Хопфнер начинал
жаловаться мне.
     - Они оказывают ей большую честь, - отвечал я. - Обычно мертвое  тело
выставляют на погребальных столбах для птиц. Только на королев  смотрят  и
плачут по ним.
     Это успокоило его.
     Эн-Джимнбо часто становился на колени около  Доктора  З.,  как  будто
плача над ней. На самом деле он проверял жизненно важные  признаки.  Любое
изменение означало бы резкое ухудшение в  ее  долгом  сне.  Тогда  был  бы
приведен в исполнение план Б, или, как накануне  ночью  выразилась  Доктор
З., "это означало бы, что меня надо в пожарном порядке убирать  отсюда.  Я
не отношусь к отряду мучеников. Просто играю  роль  по  мотивам  волшебной
сказки".
     Когда стали опускаться  последние  лучи  эль-лаллорийского  солнца  и
серые пальцы ночи протянулись к нашей лужайке, появилась сама Королева,  в
сопровождении Линни и жрицы с шаром и крестом в руках.
     Королева рыдала,  произнося  слова,  которыми  начинается  строфа  из
Королевского Оплакивания:
     - Королева скончалась. Пусть хлынут слезы.
     Потом она направилась в Зал Плача, сделав нам знак следовать за ней.
     Мы оставили Хопфнера, Кларка и Эн-Джимнбо охранять З. Я объяснил  это
небольшое отступление от их церемонии в выражениях средневекового  понятия
о бдении (Аналоги, аналоги - звучали у меня в мозгу слова Доктора  З.)  и,
хотя Б'оремосу это показалось странным, все было похоже на правду.  Он  не
настаивал, чтобы эти трое покинули ее, но оставил с ними одного  из  своих
слуг, Мар-Кешана, в знак глубокого уважения.
     Зал был освещен факелами, пламя которых тянулось к отверстию в крыше.
Хотя плакальщицы  вышагивали  медленно,  под  удары  больших  погребальных
барабанов, на стенах плясали сумасшедшие тени, создавая  безумную  пародию
на печальную процессию. Похоже было, что ирония  этого  беспокоила  только
меня.
     Эль-лаллорийцы были как будто по-настоящему тронуты  смертью  Доктора
З.,  хотя  они  были  знакомы  с  ней  всего  один  день.   Мы,   небесные
путешественники, вели себя скорее, как туристы, чем  скорбящие  друзья.  Я
только надеялся, что Королева  и  ее  свита  примут  нашу  неуклюжесть  за
традиционное проявление горя.
     Линни взобралась на сцену, за ней - Б'оремос. Они начали  произносить
и  петь  долгие  душераздирающие  погребальные  гимны  и  звучные   стихи,
сопровождая их сериями невероятно мелких  шажков.  Это  было  оплакиванием
Королевы.
     Когда Линни декламировала третью длинную поэму за эту ночь,  а  толпы
плакальщиц  стояли,  уставившись  на  сцену  с   восхищенными   взглядами,
обнявшись за плечи и раскачиваясь в такт ее словам, в тот момент  я  начал
понимать, какой она по-настоящему великий артист. Потому что по мере того,
как я слушал натренированным за годы  обучения  профессиональным  ухом,  я
понимал, что она вплела в стихи те немногие детали из  жизни  Доктора  З.,
которые ей удалось  собрать,  добавив  наблюдения  физического  характера,
поразившие меня. И все это она проделывала в потоке речи, в строгих рамках
ритмического рисунка - сложного, формализованного, контрапунктического - и
в рамках развернутой метафоры скорби. Это было выступление мастера.
     Стоявшая рядом со мной Королева откровенно рыдала, коротко и страстно
всхлипывая. Она прикоснулась к моей руке  и  ее  пальцы  как  будто  огнем
прожгли мою кожу.
     - Она мне нравилась, - сказала она. - И я бы хотела узнать ее лучше.
     Проглотив  сразу  возникший  ответ:  "Тогда  зачем  вы  заставили  ее
умереть?", я вместо этого сказал:
     - Она уже выросла от вашей дружбы. Если бы она знала вас дольше,  она
выросла бы еще больше. - Какой-то чертенок во мне добавил голосом  Доктора
З.: "Хотя кое-кто мог бы сказать, что она уже достаточно выросла".
     - Что ты сказал, А'арон, на  этом  своем  грубом  языке?  -  спросила
Королева, и я с ужасом понял, что последнюю фразу я произнес  по-английски
вслух.
     - Я сказал... да возрастет она в Свете, - опять  подумав,  что  слово
"свет" меньше всего подходило к Доктору З.
     - Так вы тоже знаете  о  Свете,  -  сказала  Королева.  -  Мы  должны
обсудить это. Приходи сейчас в мою комнату, чтобы продолжить  разговор.  -
Ее рука горела на моей.
     - У нас в обычае скорбеть рядом с телом оплакиваемого,  -  сказал  я,
объясняя "бдение".
     Она посмотрела на меня своими загадочными  глазами  и  ушла  в  вихре
теней, а за ней быстро последовали ее слуги.
     Мне кажется, я смог перевести дыхание только, когда она  ушла.  Огонь
ее руки еще долго горел на моей после ее ухода.
     Когда Королева ушла, ритуал оплакивания стал постепенно сворачиваться
и Лини наконец сошла со сцены. Медленно шагая в такт ударам барабанов, она
подошла ко мне.
     - Человек-Без-Слез, - сказала она, - я буду плакать за тебя  и  твоих
друзей не потому, что так приказала Королева, а потому,  что  я  чувствую,
что бы ты ни говорил Королеве, ты не скорбишь по-настоящему,  может  быть,
не умеешь скорбеть.
     - Может быть, я не знаю как, Лина-Лания, - сказал я.
     - Может быть, незачем, - ответила она.
     На миг я остолбенел, подумав, не разгадала ли она нашу шараду.  Потом
я решил, что она метафорически говорила о нашей жизни вообще, так, как она
ее понимала.
     -  Когда  нет  ни  плукенны,  ни  ладанны,  а  только   промежуточное
состояние... - начала она.
     - Любовь - не промежуточное состояние, она лучше, чем и то, и другое.
     - В это я не верю.
     - Может быть, ты не умеешь.
     - Может быть, незачем.
     Это не был спор, это была перекличка, и сердце  мое  билось  с  ее  в
одном ритме. Глаза у нас блестели  и  в  Зале,  погружающемся  в  темноту,
казалось, светились.
     Как раз в это время к нам присоединился Б'оремос.
     - Так заканчивается первая ночь оплакивания, - сказал он. - Теперь мы
должны попировать, надо съесть ту порцию, которая обычно  достается  нашей
Королеве.
     Я улыбнулся.
     - Тогда нам придется съесть очень много.
     Линни выглядела шокированной, но Б'оремос  стукнул  меня  ладонью  по
спине и, хотя он не смеялся, я думаю, он был близок к этому.
     - Пойдем в мои апартаменты. Там будет много  хорошей  еды.  Мар-Кешан
все давно приготовил. Седовласая тоже пойдет с нами.
     - Седовласая?
     - Лина-Лания, Седая Странница. Мы ее зовем так.
     - Седовласая. - Я перекатывал слово во рту,  мне  не  очень  нравился
заключенный в нем смысл.
     Линни заметила мои колебания.
     - Какое имя ты предпочитаешь?
     - Линни. Оно напоминает мне о линнет, маленькой певчей птичке  Земли,
моего мира.
     - А какого цвета эта птичка? - спросила она.
     Я улыбнулся. - Есть одна разновидность, называется  серая  линнет,  -
сказал я.
     - Вот видишь, - сказала она. -  Слова  двух  миров  не  могут  лгать.
Называй меня, как хочешь.
     - Линни, - сказал я. - Я оставлю Седовласую во рту Б'оремоса.  Потому
что в нашем мире это мрачный цвет, вылинявший, печальный, без блеска. Тебе
он не подходит.
     - Ты на самом деле еще не знаешь, что мне подходит, Человек-Без-Слез,
- сказала Линни. - Я чувствую в тебе сомнения. Удивление  и  сдержанность.
Еще не спета песня.
     Б'оремос вклинился между нами. Взяв меня за правую руку,  он  потащил
меня из Зала Плача во дворец через мощеные улицы, а затем  через  лабиринт
переходов к его комнатам. Линни шла следом.
     - А Королева знала, что ты пошел с ним вместо того,  чтобы  вернуться
на корабль для бдения?
     - Я этого не знал и, должен сознаться, и не подумал об этом. Я сказал
себе, что я наблюдаю, изучаю, познаю. Настоящий антрополог.  Но  на  самом
деле, я думаю, мне было приятно.
     - Ладанна.
     - Простите, сэр?
     - Я просто размышляю. Продолжай, Аарон.
     В комнате Б'оремоса я с легкостью кинулся на гору подушек, как  будто
я делал это всю жизнь. Б'оремос улегся  на  своих  подушках,  своей  ногой
касаясь моей. Только Линни сидела выпрямившись, как знак препинания  между
нами.
     Я  задавал  вопросы,  сформулированные  скорее  как  утверждение,   а
Б'оремос давал ответы, которые выглядели скорее как загадки. Это все  было
похоже на игру, я начинал постигать их способ мышления. Так бывает,  когда
изучаешь какой-то язык и вдруг  начинаешь  видеть  сны  на  этом  языке  и
понимаешь, что это и есть момент постижения новой культуры.  Но  когда  он
наступает, этот момент, тут уж сомнений нет.
     Я совсем забыл о "смерти" Доктора З. и поэтому,  когда  вошел  слуга,
призывая Б'оремоса в апартаменты Королевы, я не  был  готов  услышать  его
тяжелый вздох.
     - Скорбь заставляет ее думать о своем бессмертии, - сказал он.
     - Скорбь? - спросил  я.  -  Бессмертие?  -  Длинный  день  и  стаканы
поднесенного вина, значительно более крепкого, чем  все,  что  я  пробовал
раньше, замедлили мою сообразительность.
     - Смерть вашей Королевы печалит ее и она думает о времени, когда  она
сама будет в Пещере, лишенная утешения, родных дочерей, которые  могли  бы
оплакать ее. Ей хочется еще одного ребенка. Она настаивает на  том,  чтобы
быть засеянной этой ночью,  и  мы  все  будем  вознаграждены,  если  будет
урожай.
     - Она просила меня, - сказал я. - Она приглашала меня в  свои  покои,
но я сказал нет.
     Б'оремос и Линни были шокированы.
     - Королеве не отказывают, - сказала Линни.
     - Мы делаем свои посевы с любовью, - сказал я. - А если есть  любовь,
всегда есть выбор.
     - У мужчины в этих делах нет выбора, - сказал Б'оремос. -  У  мужчины
так мало времени, оно должно быть потрачено на службу Королеве. Она  зовет
и я... - Он провел рукой по переду своего хитона, где  появилась  заметная
выпуклость. - Я мужчина и  я  должен  ответить  на  призыв.  -  Он  мрачно
посмотрел на меня. - То ли ты играешь с нами и ты не мужчина, то ли...
     - Я - Мужчина, - просто сказал я.
     - То ли твое время движется с другой скоростью, - закончила Линни.
     На это я не ответил. Я не смел.
     Б'оремос прикоснулся к моему плечу и быстро вышел  в  дверь,  скрытую
под драпировкой, а мы остались с Линни одни.
     - Для тебя время действительно идет иначе? - спросила она.
     Я долго думал, как объяснить  так,  чтобы  не  скомпрометировать  еще
больше наш прилет.
     - Мы иначе считаем, - сказал я наконец.
     Она  немного  помолчала,  ее  худое  лицо   сохраняло   торжественное
выражение, напоминая мне о мадоннах на  витражах  храмов  там,  на  старой
Земле. Наконец она взглянула на меня.
     - Ты многому можешь научить нас, небесный путешественник.
     - Я здесь для того, чтобы учиться, а не учить, - сказал  я,  и  вдруг
мысли мои странно прояснились. Я, казалось, вижу каждое слово прежде,  чем
произнести его. Сам того не  замечая,  я  протянул  руку,  взял  слово  из
воздуха, повернул его в ладони и сказал: - Это слово - ладанна.
     - Я научу тебя разнице между плукенной и ладанной, - сказала Линни, -
без слов. - Она сказала серьезно. - Потому что нет сомнений, что я не могу
научить человека  горевать,  если  он  не  чувствует  горя  здесь.  -  Она
приблизилась вплотную ко мне и коснулась ладонью моей груди  над  сердцем,
широко расставив пальцы.
     - Но где же человек чувствует разницу  между  плукенной  и  ладанной,
если не здесь? - сказал я, накрывая ее руку своей. Ее рука дрожала.
     - Меня никогда не касались, - ответила она, потом добавила, как будто
такое простое утверждение нуждалось в объяснении. - В моей деревне я  была
странной, даже более странной, чем обычный королевский посев. Я здесь, так
как я Плакальщица Королевы, я Неприкасаемая. Тебе понятно, что это значит?
     - Маленькая линнет, - сказал я почти шепотом, - сладкая певунья. Меня
тоже никогда не касались. Я был слишком занят науками.  Но  теперь  -  это
было бы также нарушением всех моих клятв - коснуться тебя.
     Ее рука соскользнула с моего сердца к моим губам.
     Я поцеловал ее пальцы один за другим. Они были огрубевшие, на большом
пальце левой руки был шрам в  виде  креста.  Потом  я  выпустил  ее  руку,
потянулся за своей чашей с вином и осушил ее. На донышке  лежало  одинокое
маленькое черное зернышко, как точка в конце предложения.
     - Что это? - спросил я.
     Она взяла чашу, заглянула в нее, потом приложила руку ко лбу.
     - Это то, что остается от орешка люмина, если его размочить в вине. У
Б'оремоса остались те три орешка, которые  ваша  Дот'дер'це  вернула  ему.
Один он положил в твою чашу.
     -  О,  Боже.  Я  умру?  -  спросил  я,  начиная  чувствовать   тепло,
подымающееся в ногах. Если это смерть, она не так уж неприятна.
     - О, нет, А'рон, не умрешь. Три орешка приносят  смерть.  От  двух  у
тебя будут кошмары и истерика. Но один... - Она заговорила тихим голосом и
как-то рассеяно. Один - для ночи бешеного удовольствия.
     - А ты тоже выпила вино с орешком? - спросил я, вдруг  с  нетерпением
ожидая ответа.
     Она заглянула в свою чашу, осушила ее, снова посмотрела. Глаза у  нее
были золотые и большие.
     - Мы не сможем остановить то, что уже началось, - сказала она. - Если
кто-то виноват, если было предательство, то это Б'оремос. Ты - и  я  -  мы
невиновны. - Она встала, задула одну за другой свечи, потом подошла ко мне
среди замешкавшихся теней и легла рядом со мной.
     Первый поцелуй и первое прикосновение были сладкими, но не  так,  как
все остальные, которые последовали потом.
     - Дальше можешь не описывать, Аарон.
     - Спасибо, сэр, но я не смог бы, даже если бы вы  приказывали.  Люмин
затуманил мои ощущения и я не знаю, что было реальностью, а что - нет.  Но
я люблю ее, сэр. И я знаю, что она любит меня.
     - Какие у тебя основания так говорить?
     - Потому что когда она задувала свечи, я заглянул в ее чашу. В ней не
было маленького черного зернышка.


     - Дамы и господа, вы все слышали показания Аарона Спенсера.  Я  хочу,
чтобы вы  их  тщательно  обдумали.  Вам  надо  изучить  три  вещи:  мотивы
засорения, метод  засорения  и,  конечно,  состоялось  ли  на  самом  деле
засорение.
     - Простите, сэр,  но  есть  кое-что,  чего  я  не  понимаю.  То,  что
случилось между мной и Линни, произошло наедине. Когда Б'оремос  вернулся,
мы уже расстались, она ушла в свою комнату, а я вернулся на корабль, где я
должен был помочь перенести Доктора З в  капсулу  длительного  сна.  Мы  с
Линни решили, что нам нужно время, чтобы разобраться в своем  отношении  к
тому, что случилось, и мы не собирались  обсуждать  это  с  кем-либо.  Она
напомнила мне, что нарушение клятвы под  действием  люмина  не  считается.
Поэтому я никак не могу понять, из-за чего затеян этот военный суд. Но так
как я обещал рассказать этому суду всю правду, я это сделал - как мог.
     Однако в тот же день, без всякого  предупреждения,  я  был  отправлен
сюда,  под  предлогом  сопровождения  капсулы,  что  должен  был   сделать
Эн-Джимнбо как военный врач. И меня держат здесь  уже  двадцать  дней,  не
разрешая встречаться с Линни. Меня загрузили работой - переводы  некоторых
записей, погребальных  песен.  Но  никто  не  хочет  рассказать  мне,  что
происходит там на планете, сэр. Даже Доктор З. избегает меня. Я  допускаю,
что произошло некоторое засорение культуры, но - как я пытался объяснить -
на то были обстоятельства.
     - Аарон,  обстоятельства  изменились.  Очень.  Сегодня  утром  Доктор
Эн-Джимнбо прилетел с подарком от Королевы.
     - С подарком, сэр?
     - Плачущий подарок весом семь футов, Аарон. И светловолосая, нечто до
сих пор невиданное на Эль-Лаллоре, хотя  у  нее  их  золотые  глаза.  Твои
двадцать дней в лаборатории это почти полный год там, знаешь ли.
     - Младенец - девочка, сэр?
     - Да, Аарон.
     - А что с Линни?
     - Насколько нам известно, она верит, что  ребенок  -  мертворожденный
мальчик. И, как ты понимаешь, если бы  Королева  сама  не  предложила  нам
забрать ребенка, нам все равно пришлось бы забрать ее.  Здесь  она  просто
здоровое дитя, гражданин Федерации.
     - Можно мне... можно мне повидать моего ребенка, сэр?
     - Повидать ее? Аарон, если тебя признают виновным, а я очень надеюсь,
что так и будет, тебе придется воспитывать ее.
     - Спасибо, сэр.
     - Мне перечитать обвинение, капитан Макдональд?
     - Пожалуйста, лейтенант.
     -  Аарон  Спенсер,  вас  обвиняют  в  Засорении  Культуры,  как   это
определяется Кодом УСС N_27.  Конкретно  вы  обвиняетесь  в  том,  что  вы
преднамеренно и противозаконно  нарушили  пункт  о  Засоряющих  Культурных
Контактах вашей связью с жителем или жителями планеты  Хендерсон-4,  таким
образом повлияв - на пользу или во вред  -  навечно  на  всю  культуру  их
замкнутой системы.
     - Дамы и господа, теперь голосуйте. В случае  ровного  счета  я  буду
вынужден использовать решающий голос. Рассмотрите все тщательным образом.
     Заседание Трибунала закончено.


     - Сэр, мы проголосовали.
     - И каков ответ на обвинение, старшина Петерсон?
     - Виновен, сэр, при смягчающих обстоятельствах.
     - "Обстоятельства" - это слово, похоже, появляется в  нашем  слушании
удивительно регулярно.
     - Прошу прощения, сэр, но надлежащая форма...
     - Форма,  шморма,  как,  бывало,  говорила  моя  прабабушка.  Дамы  и
господа, какой приговор вы предлагаете?
     - Пять лет работы в космической лаборатории, сэр, включая  воспитание
ребенка. Никаких дальнейших контактов в этот период с Хендерсоном-4 или  с
кем-либо из его обитателей.
     - Простите, сэр, но...
     - Теперь что-то с формой не так, лейтенант?
     - Я просто подумала, что вы могли бы  добавить,  что  в  конце  этого
срока  слова  "Приговор  Трибунала"  могут  быть  вычеркнуты   из   анкеты
Антрополога Первого Класса Спенсера. Из-за смягчающих обстоятельств,  сэр.
Это допускается, сэр, статьей 763 Кодекса Трибунала.
     - Как, лейтенант, в этой железной груди бьется сердце?
     - Это... гм... предписано правилами Академии, сэр.
     - Похоже на шутку. Вы мне начинаете нравиться, лейтенант. И  я  хотел
бы так сделать, добавьте  это.  Впишите  подходящие  номера  и  сноски  на
соответствующие статьи.
     - Да, сэр.
     - Хотите что-то сказать, прежде чем я отпущу всех, Аарон?
     - Что с Линни, сэр?
     - Это, мой мальчик, ее дело - и ее народ. Я тем не менее  подозреваю,
что ее простят, если она хоть частично  такая  великая  артистка,  как  ты
говоришь. Простит ли она сама - этого я не могу сказать.
     - Тогда, сэр, я бы хотел встретиться со своим ребенком.



                         ПЛЕНКА 9. КОРОЛЕВА ТЕНЕЙ

     МЕСТО ЗАПИСИ: Тронный Зал Королевы.
     ВРЕМЯ ЗАПИСИ: Семьдесят Шестой Год Королевы, Тринадцатый Матриархат,
                   Лабораторное время - 2137,5 г.н.э.
     РАССКАЗЧИК: Королева - к антропологу Аарону Спенсеру.
     РАЗРЕШЕНИЕ: Собственное разрешение Королевы.

     - Королева не рассказывает сказок. Она говорит правду. Даже  ее  ложь
правдива.  Такова  привилегия  Королев.  Поэтому  то,  что   я   собираюсь
рассказать тебе, конечно, правда. Захочешь ли ты поверить,  учитывая,  что
ты не королевского рода и не из нашего мира - это  твое  личное  дело.  Но
знай, человек с неба, я - Королева и я говорю правду.
     Только Королева может родить Королеву, а  так  как  Королева  говорит
правду, то кого бы она ни назвала отцом своих детей,  это  будет  правдой.
Если ты не понимаешь этого, ты в нашем мире ничего не понимаешь.
     Мы оплакиваем своих усопших и  саму  смерть  таким  образом,  который
делает уход прекрасным и дает нашим оплакиваемым бессмертие. Поэтому наших
величайших плакальщиц, тех, кто привлекает  длинные  ряды  скорбящих,  кто
дает жизнь после смерти, мы чтим больше всего. Мы многое  делаем  для  них
такого, что кажется неправдой, но становится правдой, когда  рассказываешь
об этом. Если я решу назвать Лину-Ланию своим ребенком, а тебя - ее отцом,
так и будет. О, не смотри с такой тревогой, А'рон. Для меня уже ушло время
делать такие заявления. Я  устала,  выгорела.  Теперь  мне  осталось  мало
времени, поэтому я расскажу все. Тебе - одному из всех.
     - ПОЧЕМУ?
     - А разве ты здесь не для этого? - Чтобы узнать  -  почему?  Зачем  я
сделала  то,  что  я  сделала  с  Седой  Странницей,  величайшей  из  всех
плакальщиц и моей любимицей. Почему я забрала ее у тебя. Почему я говорила
ей такую правду, которую она не могла  принять,  и,  все  же,  приняв  ее,
потому что вынуждена была так сделать, навеки предала тебя.
     Мы оба с тобой состарились, хотя ты выглядишь так, как  будто  прошло
всего около одного-двух лет. И я, как и все Королевы, не  изменилась.  Мы,
женщины королевского рода, обладаем странной особенностью. Мы не  старимся
до самого дня смерти, а потом,  в  один  миг,  превращаемся  в  высушенную
оболочку, наполненную пеплом, готовую для погребальных столбов. Я  видела,
как это происходило с моей матерью и с моими сестрами: за пару  секунд  их
красота превратилась в серую пыль на  костях.  Вот  почему  наши  оболочки
выставляются для обозрения - чтобы люди увидели сами, что мы действительно
превратились в пыль.
     Я по твоему лицу вижу, что ты в это не веришь. Поверь. Тебе  об  этом
говорит Королева.
     Но как бы мы ни были  с  тобой  стары,  А'рон,  Седая  Странница  еще
старше. Пятьдесят лет прошло с тех пор, как ты в последний раз  говорил  с
ней, и эти пятьдесят лет отпечатались, как стихи,  на  ее  лице.  Руки  ее
исписаны каллиграфией времени. Это ее метафоры, не  мои.  Она  отдает  мне
все. Я - ее Королева.
     Было предсказано, что она будет тем ребенком,  который  поведет  нас,
что она будет предана, но  простит  предательство.  Вот  почему  я  теперь
выбрала тебя, чтобы ты узнал правду, или по крайней мере  столько  правды,
сколько Королева захочет рассказать. Можешь верить или не верить.  Поверь,
во что хочешь и во что сможешь. Я разрешила тебе  все  записать,  хотя  мы
знаем, что только то, что мы храним во рту - правда.
     А ты можешь рассказать все это вашей собственной Королеве, потому что
я знаю, что она вовсе не умирала, а живет до сих пор вопреки своей смерти,
что делает ее больше Королевой, чем я,  наследницей  еще  более  странного
бессмертия. Я знаю об этом, потому что, как у всех королев,  у  меня  есть
свои шпионы. Некоторые из них лгут, а некоторые - нет. Но я знаю, что  это
- правда, потому что она не высохла, как положено  Королеве,  а  умерла  и
жила в своем стеклянном ящике.
     Поэтому давай садись около меня,  откинься  на  эту  черную  подушку,
которой так много лет пользовались мои фавориты.  Видишь,  на  ней  вышито
большое красное создание, которое нравилось вашей собственной Королеве.  Я
всегда держу ее  рядом  с  собой,  чтобы  ее  бессмертие  коснулось  моего
собственного. На ней часто лежала Седая Странница, на том же самом  месте,
опираясь спиной туда, где отдыхает теперь твоя спина. Она лежала на ней  -
но мы  никогда  не  прикасались  друг  к  другу.  Прикасание  означало  бы
нарушение ее клятв, и как же она тогда могла бы оплакивать меня,  когда  я
умру?
     А сейчас она живет в пещере высоко в горах и думает, что  я  не  знаю
где она. С той  горы  ей  виден  дворец,  а  я  могу  видеть  эту  гору  с
башен-близнецов, так что есть между нами, кроме воздуха?
     Она говорит, что  не  будет  разговаривать  со  мной,  потому  что  я
встречаюсь с мужчинами  с  неба.  Она  говорит,  что  их  любовь  холодна,
бесплодна и лжива. Но я не так глупа и я также знаю,  что  когда  наступит
время, она придет и будет оплакивать  меня,  потому  что  она  никогда  не
отказывалась  от  своих  клятв.  Она  -  плакальщица.  Она  -  Плакальщица
Королевы.
     - В КАКОЙ ПЕЩЕРЕ? ГДЕ?
     - Не торопись убегать на ее поиски. Еще не время, А'рон. Ты найдешь в
той пещере не то, чего ждешь. Сначала выслушай мой рассказ. Поверь  в  его
правду, и тогда я разрешу тебе уйти.
     Мы будем здесь сидеть,  только  двое  нас,  пока  пальцы  теней  мира
коснутся наших пальцев, и кончится рассказ.
     Я люблю это время, конец дня, когда мир между  светом  и  тьмой.  Оно
заставляет меня вспоминать. У королев  долгие  воспоминания,  А'рон,  и  я
хотела бы дать волю моим.
     - ВЫ НЕ БОИТЕСЬ МОЕЙ ЗЛОСТИ?
     - Время не обостряет злость, А'рон. Оно притупляет  ее.  То,  что  ты
чувствуешь - не злость, а глубокая печаль. Горе.  Мы  -  люди,  понимающие
горе. Я не боюсь тебя. А ты меня боишься?
     - Я НЕ ПОНИМАЮ.
     - Твоя Линни так изменилась, что ее нельзя любить. Она теперь старая,
старая женщина. А ты и я почти не состарились. Однажды ты в страхе  убежал
от моей постели, теперь ты убежишь от ее постели. У меня теперь нет к тебе
интереса. Хотя лицо у тебя все еще такое  привлекательное,  между  глазами
слишком широкое расстояние, мне это  не  нравится.  Я  предпочитаю  своих,
более простых мальчиков, а пятьдесят лет - или пять  -  достаточно  долгое
время, чтобы вкусы определились.
     - ТАК ВЫ ЗНАЕТЕ ОБ ИЗМЕНЕНИИ ВРЕМЕНИ?
     - Королева знает все. Я знаю прошлое, настоящее и будущее. Я так ясно
вижу, что вижу тени. Ты знаешь, что меня зовут Королевой Теней?
     - Я СЛЫХАЛ ОБ ЭТОМ.
     - А почему, ты думаешь, меня так зовут?
     - НАВЕРНОЕ, ПОТОМУ, ЧТО ВЫ СИДИТЕ В ЗАТЕМНЕННОЙ КОМНАТЕ,  КАК  СТАРАЯ
КРУЖЕВНИЦА, ПЛЕТУЩАЯ ИЗ ТЕНЕЙ ПАУТИНУ ОБМАНА.
     - Нет, это было бы слишком поэтично. Так рассуждают плакальщицы. Я  -
не метафора. Я - Королева. Но, конечно, эта комната, в которой я  сохраняю
темноту, питает сплетни и сохраняет живым мое имя. И все же меня так зовут
не поэтому.
     Кое-кто говорит,  что  это  потому,  что  я,  последняя  из  Королев,
бесплодна. Мое чрево пусто, как пещера на горе.  Мои  дети  -  это  только
проплывающие тени. А мои братья и  кузены  слабо  сеют.  Даже  их  дети  -
девочки - старятся. Они не королевского рода.
     Значит, это верно, что я правлю во  времена  теней.  Потому  что  нас
закрыли тени больших кораблей, которые привезли вас сюда,  чтобы  изменить
всю нашу жизнь.
     -  МЫ  НЕ  ПЫТАЛИСЬ  МЕНЯТЬ  ВАШУ  ЖИЗНЬ.  МЫ  СТАРАЛИСЬ  БЫТЬ  ОЧЕНЬ
ОСТОРОЖНЫМИ В ЭТОМ ОТНОШЕНИИ.
     - Вы здесь, А'рон. Этот факт сам по себе приносит изменения. Вот  мои
люди и становятся своими собственными тенями под руководством  наставников
со звезд.
     Но еще и не поэтому меня зовут  Королевой  Теней.  А  из-за  истории,
которую я расскажу, из-за  лжи,  которую  я  превратила  в  правду,  чтобы
удержать около себя ту, которую я любила больше других,  Седую  Странницу.
Она мне верила, все время зная, что то, что я сказала  ей  -  неправда.  Я
поступила так, потому что она была мне так дорога, не задумываясь, что для
нашего мира было бы лучше. И эта ложь, ставшая правдой,  сделала  наш  мир
проклятым. Я знаю, нас нельзя спасти. Мы изменились до  неузнаваемости.  Я
по-настоящему Королева-тень, как та  сумасшедшая  королева  из  сказки,  в
честь которой я названа. Той, которая так желала увидеть свое отражение  -
а ведь именно для этого, знаешь, существуют плакальщицы: озера, в  которых
появляется отражение. Когда-то я думала, что они делают четкое  отражение,
но это не так. Старая  сумасшедшая  Королева  желала  своего  собственного
изображения, отказавшись от того, которое ей предлагали.  И  этим  предала
свое королевство. О, такую историю я сумела бы рассказать.
     Теперь дай мне твою руку. Мое прикосновение больше не  обожжет  тебя.
Видишь ли, ты начинаешь стареть, небесный  путешественник.  Какая  у  меня
рука? Один из ваших, тот, высокий и суровый, по имени Хоп'нор.  Он  сказал
мне, что некоторые в вашем мире верят, что линии руки  можно  читать,  как
читают карту, так отпечатаны в них уходы и приходы. Но когда  я  попросила
его прочесть мою руку, он не смог, потому что на моей  ладони  совсем  нет
линий. Видишь? Это потому, что Королева сама  пишет  свою  историю  и  эту
историю может прочесть только сама Королева.
     - РАССКАЖИТЕ МНЕ О ЛИННИ И О ПЕЩЕРЕ.
     - Ты,  у  которого  так  много  времени,  не  переносишь,  когда  его
удлиняют. Очень хорошо, тогда слушай. Это будет -  и  не  будет  -  что-то
вроде исповеди.
     Когда ты отказался прийти в мою постель под самым недобрым предлогом,
я знала, что это ложь. Но Королеве никто не лжет.  Так  начался  парадокс,
распутывание клубка, которым опутан этот мир.
     Я приказала следить за тобой. У какой Королевы нет под рукой теней? Я
знала, что ты пошел в комнаты Б'оремоса, где вы лежали и пили вино. Он был
еще молод, сохранял привязанность к  друзьям  своей  мальчишеской  поры  и
питал страсть к странному, необыкновенному, гениальному, потому что он сам
был странен, необыкновенен, гениален. Я не хотела, чтобы у него  было  то,
чего нет у меня. Поэтому я позвала его к себе, из злости, из ревности,  из
желания. И он пришел, пылающий от вина  с  люмином,  твердый  и  жадный  и
полный семени. Я была уверена, что понесу дитя. Но утром,  когда  действие
люмина прошло и он узнал меня, он рассказал мне, что  три  орешка  были  в
трех чашах: одно для него, одно для тебя, а потом он улыбнулся  и  сказал,
что одно было также для Седой Странницы. Он не стыдился  своего  поступка.
Стыдно ему было за то, что его не было там, чтобы довести дело до конца. Я
готова была ударить его, потому что поняла,  что  если  у  меня  не  будет
детей-девочек, из него получится прекрасный  Король,  хитрый  и  правдивый
одновременно. Поэтому я назвала его своим первым  наследником.  Но  в  тот
момент я отослала его от себя, преподав урок царствования; я сказала  ему,
что он должен выполнить еще одну вещь до того, как кончится ночь.
     - И что это? - осмелился он спросить. - Ступай к серебряной  башне  в
долине и скажи им, что их А'рон оскорбил мою дружбу и совершил  надо  мной
насилие и что я отошлю его прочь или убью его.
     Его лицо выразило злость, потрясение, Но Королевой была я. Поэтому он
отправился к кораблю, Хоп'нор спустился по лесенке и  поверил  всему,  что
ему было сказано.
     Б'оремос вернулся и спросил у меня, что будет дальше.
     Я сказала, что тебя отошлют вместе с твоей мертвой  Королевой,  чтобы
быть или не быть наказанным твоими людьми. А он слушал и верил, и так  оно
и было.
     - ЧТО ВЫ СКАЗАЛИ ЛИННИ?
     - Я сказала ей, что все, что, как она  думала,  она  совершила,  было
сном, вызванном люмином, и что все это неправда. Что  ее  клятвы  не  были
нарушены. Я сказала ей, что твои сны прогнали тебя прочь. Что люди с  неба
полны обмана и медовых слов, но они не знаю разницы между  тем,  что  есть
правда и что есть ложь.
     Она посмотрела на меня и сказала:
     - Разве не было предсказано, что я прощу все предательства?
     Потом она склонила голову и ушла.
     - ТОГДА КАК ЖЕ ВЫ ОБЪЯСНИЛИ ЕЙ РЕБЕНКА?
     - Объяснила какого ребенка, А'рон?
     -  ОХ,  НУ  ЛАДНО,  РЕБЕНКА,   КОТОРЫЙ   РОДИЛСЯ.   ЗОЛОТОВОЛОСЫЙ   И
ЗОЛОТОГЛАЗЫЙ.
     - Но я только что объяснила, А'рон. Между вами двумя  не  могло  быть
ребенка, потому что вы не прикасались. Соприкосновения не  было  из-за  ее
клятв. Тогда откуда мог взяться ребенок? Это все был люминовый сон.
     - В ЕЕ ЧАШЕ НЕ БЫЛО ЛЮМИНА. Я ВИДЕЛ ЭТО.  ОНА  БЫЛА  ПУСТА.  Б'ОРЕМОС
СОВРАЛ ВАМ.
     - Человек-Без-Слез, врешь ты.
     - ЭТО ВЕРНО, Я СПОСОБЕН СОВРАТЬ. НО СЕЙЧАС Я ГОВОРЮ ПРАВДУ.
     - Тогда ты должен понимать, что если она и знала,  она  предпочла  не
знать, потому что так сказала Королева.
     Для родов ее поместили в пещеру, но она не издала ни  звука.  За  ней
ухаживал Б'оремос. Он говорил, что она не издала ни малейшего писка.
     - НАВЕРНОЕ, ОН СКОРМИЛ ЕЙ ПОСЛЕДНИЙ ОРЕШЕК ЛЮМИНА.
     - Если этот последний - не ложь.
     - ЕСЛИ ЛОЖЬ, ТО НЕ МОЯ.
     - Б'оремос унес ребенка. Только  я  и  он  знали  об  этом.  Это  был
странный ребенок. Я подержала его в руках и потрогала его  желтые  волосы.
Потом я отдала его Б'оремосу, чтобы отнести в башню. Хоп'нор подумал,  что
это наш ребенок, твой и мой. Я чуть не оставила ее у себя. Если бы  у  нее
были темные волосы, я бы так и сделала. Но тогда Линни узнала бы.
     - ОНА ПРЕЛЕСТНЫЙ РЕБЕНОК. И ОНА НИКОГДА НЕ ПЛАЧЕТ.
     - Значит, еще жива? Я рада.
     - НО ВЫ ОТПРАВИЛИ ЕЕ.
     - К Седой Страннице не прикасались. Такова  правда,  потому  что  так
говорит Королева.
     - ТОГДА КОРОЛЕВА ЛЖЕТ. МОЯ ДОЧЬ - И ДОЧЬ ЛИННИ - ЖИВЕТ. ОНА  -  УМНАЯ
ЗОЛОТОВОЛОСАЯ ДЕВОЧКА, ЕЙ ПЯТЬ ЛЕТ. ОНА УЖЕ  ЧИТАЕТ  И  ПИШЕТ  И  ОБЛАДАЕТ
БОЛЬШИМ ДАРОМ - ОНА УМЕЕТ СМЕЯТЬСЯ.
     - Я не лгу, А'рон. Я делаю правильный выбор. Потому  что  теперь  мне
ясно, что она - тот ребенок, о котором  говорило  предсказание.  Пятьдесят
лет тому назад наш мир не был готов для того пути, по которому она  повела
бы нас. Надеюсь, что сейчас он готов.
     - МОГУ Я ПОВИДАТЬСЯ С ЛИННИ?
     - Ты думаешь, она захочет, чтобы ты видел ее такой старой?  Возможно,
она слишком для этого горда.
     -  ВЫ  БЕСПОКОИТЕСЬ  О  ЕЕ  ГОРДОСТИ,  МОЯ  ГОСПОЖА,  ИЛИ  ВЫ  БОЛЬШЕ
ОБЕСПОКОЕНЫ, ЧТО ОНА ВОЗНЕНАВИДИТ ВАС ЗА ТО, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ?
     - Королеву нельзя ненавидеть.  И  Седая  Странница  будет  оплакивать
меня, захочет она этого или нет. В конце концов, она Плакальщица  Королевы
и она приведет ко мне длинные ряды плакальщиц. Потому что  я  -  последняя
Королева, и когда она будет плакать обо мне, она  будет  плакать  о  целой
цивилизации. Б'оремос будет сильным Королем, но будет ли он мудрым,  я  не
знаю.
     - ВЫ БЫЛИ СИЛЬНОЙ? ВЫ БЫЛИ МУДРОЙ?
     - Я была последней. Этого достаточно. Послушай, передай мне ту  Чашу.
Я хочу выпить из нее.
     - СНАЧАЛА РАССКАЖИТЕ МНЕ О ПЕЩЕРЕ.
     - Ты все еще не веришь мне, А'рон.
     - ВЕРИТЬ ВАМ? Я СЛИШКОМ МНОГО УЗНАЛ О ВАС ЗА ПРОШЕДШИЕ ГОДЫ. Я  ТАКЖЕ
ЗНАЮ, ЧТО, ИСПОВЕДАВШИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ, ВЫ ЗАСТАВИТЕ МЕНЯ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ  В
ВАШЕЙ СМЕРТИ, ПОПРОСИВ ПОДАТЬ ВАМ ЧАШУ СНА.
     - А ты не хочешь?
     - О, ХОЧУ ДОСТАТОЧНО СИЛЬНО. НЕ  ПОТОМУ,  ЧТО  ЖЕЛАЮ  ВАМ  СМЕРТИ,  А
ПОТОМУ, ЧТО ХОЧУ, ЧТОБЫ ВАША КУЛЬТУРА ОСТАВАЛАСЬ ЖИВОЙ,  А  ЭТО  ОЗНАЧАЕТ,
ЧТО НАДО СОБЛЮДАТЬ РИТУАЛЫ ДО КОНЦА. НО СНАЧАЛА РАССКАЖИТЕ МНЕ О ПЕЩЕРЕ.
     - Она к северу отсюда, но все  же  оттуда  виден  город.  Туда  ведет
что-то вроде тропинки. Б'оремос отведет тебя. Он слушал  нашу  беседу.  Та
драпировка скрывает не стену, а нишу. Он знает, что делать. В этом деле он
мой верный сын, хотя мне часто хотелось, чтобы он был девочкой.
     - ТОГДА ВОТ ЧАША СНА.
     - Ты заставишь их помнить меня?
     - МОЯ ГОСПОЖА, ВАС БУДУТ ПОМНИТЬ В ДВУХ МИРАХ.
     - Пусть строчки твоих песен будут длинными.
     - ПУСТЬ ВАША СМЕРТЬ БУДЕТ... БОГ МОЙ.


     - Она не лгала тебе. Насчет пепла. Не очень приятное зрелище.
     - Значит, ты теперь Король, Б'оремос.
     - Я велю слугам выставить эту  вещь  на  погребальные  столбы.  Людям
будет на что посмотреть несколько дней.
     - Но она была твоей Королевой.
     - Теперь она не более, чем вещь. И кроме  того,  она  заставила  меня
трижды солгать Линни. Теперь я Король и то,  что  я  говорю  -  правда.  Я
приведу Линни с гор обратно.
     - Спасибо, Б'оремос.
     - Я приведу ее назад для себя - не для тебя. Ты все еще не понимаешь,
А'рон. Она, в конце концов, самая лучшая плакальщица. Плакальщица  Короля.
Теперь она нужна мне.
     - Боже, ты хладнокровный негодяй.
     - Нет, я не холодный. Королева ошиблась.  Я  горю.  Горю.  И  у  меня
память длиннее, чем Королева себе представляла. Время не притупляет  гнев,
А'рон. Оно берет острый край и оттачивает его до смертельно опасной грани.
Теперь я Король и я могу нанести такой удар, какой захочу.
     - Ты ударишь меня?
     - Нет, но я расскажу тебе, что произошло  на  самом  деле,  чтобы  ты
лучше представлял себе, что ты делаешь здесь и что уже  сделал.  Если  это
удар, значит ты - не я - нанес его.
     - А Линни?
     - Она будет делать то, что всегда делала лучше всего. Плакать.



                       ПЛЕНКА 10. ДИТЯ ЗЕМЛИ И НЕБА

     МЕСТО ЗАПИСИ: Королевский дворец, апартаменты Короля.
     ВРЕМЯ ЗАПИСИ: Первый Год Короля, Первый Патриархат,
                   Лабораторное время - 2137,5 г.н.э.
     РАССКАЗЧИК: Король по имени Б'оремос, называемый также Певцом
                 Погребальных Песен - к антропологу Аарону Спенсеру.
     РАЗРЕШЕНИЕ: Собственное разрешение Короля.

     -  Она,  конечно,  была  сумасшедшей.  Все  Королевы  -  сумасшедшие.
Сумасшедшие о  оплакивания;  сумасшедшие  от  прикасаний;  сумасшедшие  от
власти. Это единственная окончательная привилегия  Королевского  рода.  Я,
наверное,  тоже  сумасшедший.  Но  мое  безумие  укрощено   долготерпением
принцев. Отсеяв в течение пяти лет свое семя,  мы  больше  не  служим,  мы
ждем.
     Я любил тебя, ты это знаешь. Наверное, я единственный на этой планете
плакальщиц, кто по-настоящему понимает это слово. Оно не означает желания.
Когда призывает  Королева,  возникает  желание.  Плата  девушке  Земель  -
желание. Даже прикосновение принца к принцу - желание. Но я любил тебя,  я
видел в тебе свое второе я, свою золотую половину. А Седовласая была тенью
между нами.
     Поэтому, когда Королева велела мне явиться, оторвав от тебя, я  отдал
ей все свое желание и свое семя. Но думал я в это время о тебе, опьяненном
люмином, ждущим меня. Я не ожидал, что Седовласая, которой я не дал такого
вина, останется.
     Но на рассвете я вернулся, а вы вдвоем лежали сплетенные  среди  моих
подушек. Ты находился в  глубоком  полном  сне  от  люмина.  Но  она  была
беспокойна, и под веками ее янтарные  глаза  блуждали,  как  будто  искали
покоя. Даже во  сне  она  помнила,  что  нарушила  свои  клятвы.  Я  тогда
возненавидел ее больше, чем раньше желал. Я хотел причинить ей  боль  так,
чтобы и тебе было больно. Мой ум принца все хорошо рассчитал.
     Я вернулся к Королеве и соврал.
     Лгать Королеве нелегко. Но когда  я  встретился  с  тобой,  А'рон,  я
перестал быть тем глупым юношей, каким был раньше. Твое  прибытие  сделало
из меня мужчину. Я увидел, что умеют делать мужчины. И поэтому я солгал.
     - Не я один сегодня наслаждался, - сказал я ей.
     Она стала прихорашиваться, думая, что я вернулся к ней.
     - Я тоже, Б'оремос. Это была  ночь  бешеного  посева.  Родится  много
детей.
     - Возможно, будет много детей о, Королева, но они выпрыгнут не  между
твоими ногами. И не моими.
     Она была озадачена.
     - Ты пророчествуешь, мой маленький принц? Но тогда ты должен  побрить
себе голову.
     - В этом шаре может читать даже принц, - сказал я. - В  моей  комнате
лежат двое, которые напились люмина и, забыв о клятвах, сделали ребенка.
     Она в ярости вскочила. Я никогда не видел ее  такой.  Волосы  на  ней
потрескивали, как маленькие костры. Глаза стали почти черными.
     - Седовласая? - прохрипела она. - Ты посмел дать ей люмин?
     Я улыбнулся.
     Она подняла руку, пригладила себе волосы и немного укротила гнев.
     -  Но  клятва,  нарушенная  под  воздействием  люмина,  не  считается
нарушенной.
     - Линни не такая, какой была раньше.
     - Линни - это  Седовласая.  Она  моя  Мастер-Плакальщица.  Ничего  не
произошло. Королева говорит правду.
     Она была великолепна, А'рон. Она была Королевой.  Она  откинулась  на
свои подушки, постукивая пальцем по верхней губе, верный  знак  того,  что
она задумалась. Затем она улыбнулась мне и похлопала рукой около  себя.  Я
сел.
     - У тебя нет стыда, - пробормотала она. Ее руки начали развязывать на
мне одежду, ее голос опять возбудил во мне разгоряченные люмином  чувства.
- В принцах мне это нравится. - И она упала на меня, и в этом положении  я
еще раз засеял мою Королеву.
     Когда она поднялась с меня, она сказала:
     - Но твоя ночная работа еще не закончена.
     Я едва мог шевелиться. Я сказал ей об этом.
     Она свирепо впилась в меня ногтями так, что я закричал.
     - Это, - сказала она, - это ничто. И скоро ты станешь ничем, а я буду
продолжать жить, и меня снова и снова будут вспахивать. И все  же  у  меня
есть для тебя задание, мой маленький принц.
     - И это...
     - Отправляйся к серебряной  башне  в  долине.  Найди  того  высокого.
Старика с бородой. Я подозреваю, что он еще хранит свои семена, в  отличие
от тебя, мой маленький принц, который скоро может сеять только заговоры  и
интриги. Скажи ему... Скажи ему, что  его  А'рон  оскорбил  мою  дружбу  и
совершил надо мной насилие. Вот так! - Она расцарапала себе ногтями грудь,
оставляя красные полосы. - И так! - Она вцепилась ногтями  себе  в  ляжки,
так, что выступила кровь. - Скажи  им,  что  он  посмел  засеять  Королеву
против ее воли.
     - Кто в это поверит? - спросил я.
     - Они поверят. Королева не лжет.
     Я кивнул.
     - Скажи им, пусть заберут его, или я велю его убить.
     Итак, я тотчас отправился к кораблю, предварительно велев  Мар-Кешану
разбудить вас двоих и проводить Седую  Странницу  домой.  Хоп'нор  поверил
моему рассказу, потому что это было сказано Королевой. А когда  он  увидел
раны, он стал на колено и поцеловал ей руку, и нежно разговаривал  с  ней,
что ей очень понравилось. Потом он и его спутники забрали тебя на корабль,
и мы больше не видели тебя до сегодняшнего дня.
     - НО ЭТО ВСЕ БЫЛО ЛОЖЬЮ. БОЛЬШОЙ ЛОЖЬЮ.
     - И все же все это было правдой.
     - ПОТОМУ ЧТО КОРОЛЕВА НАЗВАЛА ЭТО ТАК?
     - Потому что это было так. То, что происходит, это  лишь  тень  того,
что есть, А'рон.
     - ЧТО ВЫ СКАЗАЛИ ЛИННИ?
     - Я сказал ей, что властители воздуха и неба полны обмана.  Я  сказал
ей, что ты предатель. Но она  оставила  меня,  положив  мне  на  рот  свою
ладонь, я бы сказал, сочувственным жестом, чего ей не следовало делать.
     Она сказала:
     - Королева все рассказала мне, но я  прощаю  всех,  всех  предателей,
Б'оремос, мой единственный друг.
     Затем она отправилась руководить оплакиванием вашей умершей Королевы.


     - Ты, наверное, также интересуешься рождением ребенка, ребенка  земли
и неба.
     - ИНТЕРЕСУЮСЬ.
     - Оно было похоже - и  непохоже  -  на  любое  другое  рождение.  Оно
началось в радости и кончилось слезами. Было много долгих лет плача.
     - ЭТО НЕ ВСЕ.
     - А если я расскажу  тебе  все,  золотистый  А'рон,  ты,  как  Линни,
простишь предательства?
     - РЕБЕНОК У МЕНЯ, Б'ОРЕМОС. Я МОГУ ПРОСТИТЬ.
     - Тогда слушай хорошенько, потому что в этом есть такое, чего,  кроме
меня с тобой, никто не должен знать.
     Когда Седовласая носила в себе ребенка уже три месяца, об этом  знали
трое.
     - ТЫ, КОРОЛЕВА - И СЕДОВЛАСАЯ.
     - Как мало  ты  понимаешь  сердце,  А'арон,  при  всем  том,  что  ты
тщательно изучаешь нас.  Те  трое,  которых  ты  назвал,  были  тремя,  не
позволявшими себе знать, они отрицали, что это правда.
     Трое, которые знали о тенях за правдой Королевы, были: Т'арремос, мой
враг с пятном на щеке; Д'оремос,  мой  наставник;  и  человек  Вод,  самый
близкий мне, Мар-Кешан.
     Они догадались о том, чего  не  знали,  и  назвали  меня  сеяльщиком,
насильником. Т'арремос  сказал  Д'оремосу,  чтобы  подлизаться.  Мар-Кешан
сказал Д'оремосу, чтобы спасти меня. А  Д'оремос  отправился  к  Королеве,
потому что это надо было сказать.
     Королева поклялась, что это неправда, и Д'оремосу  пришлось  поверить
ей. Д'оремос поклялся, что это неправда, но Т'арремос решил не верить ему.
Мар-Кешан знал: что было - было; он пришел ко мне.
     Низко поклонившись, он  заговорил  тихим  журчащим  голосом,  который
напомнил мне само море.
     - Я что-то должен сказать тебе, господин, как другу. Давай выйдем  во
двор. - И пальцами он быстро добавил: "Это касается Линни."
     Я вышел.
     И там, без любопытных ушей, подслушивающих нас,  и  любопытных  глаз,
следящих за нашими руками, он рассказал мне  о  своих  подозрениях,  а  я,
доверяя ему, рассказал ему правду.
     Он сразу же отправился  в  комнаты  Линни,  потому  что  слуга  может
входить и выходить, никто не обратит на это внимания. И в ту же ночь  двое
слуг - старик из Вод и  согбенная  старуха  Земель  (краски  скорби  могут
нанести на лицо большие изменения) отправились в пещеру высоко в горах.
     Королева заявила,  что  ее  Плакальщица  заболела  и  вынуждена  была
отправиться домой, к своим родным. А так как  это  сказала  Королева,  это
было правдой. Она также сказала, что Т'арремос  сильно  заболел  и  принял
Чашу,  что  удивительно  для   такого   молодого   человека,   но   вполне
правдоподобно, потому что знак на  его  лице  свидетельствовал  о  скрытой
болезни.
     Это была правда - и неправда.
     - ЧТО В ЭТОМ БЫЛО ПРАВДОЙ?
     - То, что он умер.
     - А ЧТО БЫЛО НЕПРАВДОЙ?
     - Я убил его. Своими руками. Потому что он явился в  мои  апартаменты
после ухода Линни и плевал на  меня,  и  ухмылялся  своим  кривым  ртом  и
называл меня предателем. До его прихода я размышлял о предательствах, и на
меня как будто нахлынул  густой  красный  туман.  Когда  туман  рассеялся,
Т'арремос лежал подо мной. Я сидел на нем верхом, мои  руки  были  на  его
шее. Но в теле его не было дыхания, лицо у него было серо-синее,  а  карта
на щеке - почти багровая. Я выпустил его и побежал  к  Д'оремосу,  который
принял меня без возражений, только слушал  и  вздыхал.  Он  попросил  меня
подождать, пока он поговорит с Королевой. И, не  докладывая  заранее,  что
было с его стороны большой смелостью, он отправился к ней.
     Когда он вернулся, в руках у него была Чаша Королевы.
     - Поставь ее на свои подушки около его тела. Потом возвращайся  сюда.
Ночь проведешь со мной, я научу тебя иным радостям, неизвестным  Королеве.
Пусть кто-нибудь другой обнаружит Т'арремоса. Будет сказано, что он принял
Чашу, потому что ты не хотел прикоснуться к нему, а то,  что  было  в  нем
изломанного, не дало ему умереть легко и быстро. Мы коротко  оплачем  его,
как подобает принцу, но без больших церемоний, как и подобает неверующему.
Потому что он не поверил правде Королевы и заслужил смерть.
     Я сделал, как советовал Д'оремос, а когда  я  вернулся,  у  него  был
накрыт стол фруктами и винами, и мы провели долгую  полную  удовольствиями
ночь. Таким образом он привязал меня к себе узами еще более  тесными,  чем
раньше, но он был хорошим наставником, и за долгие годы я много  узнал  от
него о царствовании Королевы.
     - НО РОЖДЕНИЕ?
     - Да, рождение. Ты хочешь знать о рождении, а не о смерти. Но они так
переплетены между собой. Терпение, А'рон - привилегия...
     - КОРОЛЯ. ДА, Я ЗНАЮ. ВСЕ  НА  СВЕТЕ  -  ПРИВИЛЕГИЯ  КОРОЛЕЙ.  ТОЛЬКО
РАССКАЖИ МНЕ О РОЖДЕНИИ.
     - Еще пять  месяцев  Седовласая  прожила  в  пещере,  ей  прислуживал
Мар-Кешан. Раз в  неделю  я  отправлялся  в  горы  верхом  на  белом  коне
Королевы, вдыхая запах ковыля и срывая цветы триллиса. Я привозил с  собой
полную суму фруктов и сладостей, и других вещей,  чтобы  вызвать  у  Линни
аппетит, хотя она не хотела ничего, кроме еды,  которую  для  нее  готовил
Мар-Кешан. Он приручил дикую козу и получал от нее молоко.  Они  жили  как
отец с дочерью, если ты способен представить себе это.
     - Я СПОСОБЕН ПРЕДСТАВИТЬ ЭТО.
     - А потом, однажды, когда я был там, у  нее  начались  схватки,  и  я
остался с ней. Она ни разу не  вскрикнула,  хотя  я  видел,  как  движение
ребенка внутри колыхало ей живот, как волны на море.
     - Ты  знаешь,  что  нужно  делать,  Мар-Кешан?  -  спросил  я,  вдруг
испугавшись.
     - Я - человек Вод, - сказал он, - а дети появляются, плывя на  волне.
Не бойся, мой господин.
     И я перестал бояться. Вместо этого я  размешал  в  вине  один  орешек
люмина, тот, что остался. Тот, что я не дал Линни. Тот, что я  хранил  при
себе в шелковом мешочке, висевшем у меня на шее.
     - Выпей, - сказал я ей  в  минуту  затишья  между  приливами.  -  Это
облегчит его движение.
     И, доверяя мне, она выпила. А когда она начала терять  сознание,  она
взглядом снова простила меня.
     Ребенок родился, а она даже не проснулась, чтобы посмотреть на  него.
Он вышел, как сказал  Мар-Кешан,  плывя  на  волне.  Он  был  синий,  пока
Мар-Кешан не пошлепал его ладонью по  спине.  Тогда  он  закричал  и  стал
розовым и белым. А когда он  очистил  ребенка  от  его  странной  пенистой
оболочки, я увидел то, чего боялся.  Дитя  было  девочкой  и  у  нее  были
золотистые волосы.
     - Значит, ты должен забрать ее, - сказал Мар-Кешан.
     Я кивнул. Он так долго был со мной, он знал, о чем я думаю.
     - Что ты скажешь Линни?
     Мар-Кешан не колебался.
     - Когда она проснется, я скажу, что у нее был мальчик, что он родился
мертвым, и что все это случилось  много  дней  назад,  и  тело  давно  уже
растащено на куски на погребальных столбах. Она поверит.
     - Правда Королевы, - сказал я.
     - Правда Королевы, - ответил он, но в глазах его стояли слезы печали.
- Она прекрасный ребенок.
     Но имел ли он в виду ребенка, который был у меня на руках, или  того,
что спал, опьяненный люмином, на соломе, я не знаю.
     - И...
     - Я тайными тропками принес дитя во  дворец.  Королева  подержала  ее
мгновение в руках и коснулась ее желтых волос, потом отдала ее мне.
     - Скажи им, что ребенок - мой и что он мне не нужен.
     Я так и сделал. Остальное ты знаешь.



                    ПЛЕНКА 11. СООБЩЕНИЕ КОМАНДОВАНИЮ

     МЕСТО ЗАПИСИ: Пещера N 27.
     ВРЕМЯ ЗАПИСИ: Первый Год Короля, Первый Патриархат,
                   Лабораторное время - 2137,5 г.н.э.
     РАССКАЗЧИК: Аарон Спенсер - Капитану Джеймсу Макдональду,
                   экспедиция УСС.
     РАЗРЕШЕНИЕ: Прямая передача.

     - Сэр, я полагаю,  что  вы  услышите  это,  так  как  знаю,  что  это
помещение,  которую  вы  называете  Пещера  N_27,  а  мы  называем  домом,
предварительно оборудована установкой для записи. Я сейчас один, поэтому я
могу так говорить. Женщины ушли, а я сказал, что меня  немного  лихорадит,
что отчасти верно. Поэтому они оставили  меня  и  ушли  собирать  целебные
ягоды для отвара.
     Я хочу, чтобы в моем личном деле  не  было  неточностей.  Я  не  стал
туземцем в старом смысле этого слова. И я не пошел - Доктор  З.,  отметьте
это - против учения Гильдии  Антропологов.  Я  не  принесу  своему  народу
ничего, что они не открыли бы сами, и не изменю существенно его  характер.
И, пожалуйста, скажите Доктору З., что я помню три  вещи,  о  которых  она
меня предупреждала  меня.  Во-первых,  я  не  отношусь  к  эль-лаллорийцам
романтично,  но  я  влюблен.  Во-вторых,  я  надеюсь,  что  я  больше   не
несовершеннолетний юнец, как она меня называла.  Я  думаю,  все  пережитое
заставило меня повзрослеть.  И  в-третьих,  это  моя  работа:  воспитывать
своего ребенка, любить свою женщину, вживаться в мир, принявший меня.
     Вы должны уже знать, что я привез сюда своего ребенка. Я  подозреваю,
что Доктор З. первая узнала об этом, поскольку она крестная  мама  Линнет.
Но не волнуйтесь. Линнет здесь процветает. Она любит своих двух мам и  уже
овладела языком с легкостью, свойственной  детям.  Однако,  я  не  дам  ей
забыть литературный английский, это я вам обещаю. В конце  концов,  она  -
тот ребенок, который укажет путь, а путь ведет прямо к звездам.  Это,  как
вы знаете, было предсказано, поэтому здесь нет никакого засорения.
     Когда мы с Б'оремосом впервые подъехали к пещере,  я  не  знал,  чего
ожидать. Мне говорили, что  Линни  постарела,  и  я  знал,  что  благодаря
Ротационному  приспособлению  Хуланлока  те  пять  лет,  что  я  провел  в
лаборатории, здесь были пятьюдесятью. И все же у  входа  в  пещеру  стояла
высокая красивая молодая женщина и устраивала из веток помост. Ее  длинные
темные волосы были собраны и уложены  в  корону  из  кос,  она  хмурилась,
трудясь над нелегким делом.
     - Линни! - окликнул я ее раньше, чем Б'оремос смог остановить меня.
     Она подняла глаза, и в тот же момент я понял, что ошибся. У  нее  был
немного более низкий лоб и немного больший рот, чем у Линни, хотя  красота
ее была такого же рода.
     У входа в пещеру  произошло  какое-то  шевеление,  и  на  свет  вышла
старуха, опираясь на палку.  Волосы  ее  были  по-прежнему  черны,  как  у
молодой девушки, и золото ее глаз можно было безошибочно узнать,  но  кожа
ее потемнела и была покрыта густой  сеткой  морщин.  Она  была  похожа  на
знакомую картину, потускневшую и потрескавшуюся от времени.
     Я соскочил с коня и подошел к  ней.  Должен  сознаться,  я  испытывал
ужас. Стоя перед ней, я взял ее руку в свою и приложил ее ладонь к  своему
сердцу.
     - Ты... не состарился, - тихо сказала она, и голос ее был по-прежнему
мелодичным.
     - Ты... - начал я, собираясь соврать ей.
     Она закрыла мне рот рукой.
     - Не заставляй меня поверить в то,  во  что  поверить  невозможно,  -
сказала она. - Я с этим покончила.
     - Я должен поведать тебе долгую правду,  -  сказал  я.  -  Она  полна
предательств, но ни одного моего.
     Б'оремос заерзал, сидя в седле.
     - Меня уже нельзя предать, - сказала Линни, и  глаза  ее  наполнились
слезами. - Трех раз достаточно для любой женщины. -  Она  посмотрела  мимо
меня на Б'оремоса.
     - Ребенок был, - быстро сказал он, -  но  я  только  сделал  то,  что
приказала Королева.
     - Я знала, что был ребенок, - сказала Линни, - потому что я носила ее
под сердцем. И хотя вы говорили  мне,  что  был  мальчик,  искалеченный  и
мертворожденный, я вам не поверила, хотя сама Королева велела верить.
     - Тогда почему?.. - Б'оремос слез с лошади и подошел к нам. Я немного
повернулся, чтобы стать рядом с ней, и мы вдвоем оказались против него.
     - Потому что я прежде всего Плакальщица Королевы, - сказала она, -  и
первым было мое собственное предательство.
     Я снова взял ее за руку, нащупывая пальцами  тонкие  следы  возраста,
как выпуклую карту.
     - Ребенок жив.
     - Жив! - это был вздох, вздох, наполненный радостью.
     - Она все эти годы жила со мной, в небе, поэтому ей всего пять лет.
     - Расскажи мне о ней.
     Я помолчал.
     - Она золотой ребенок. Дитя земли и неба.  Она  поет,  как  маленькая
птичка, и зовут ее Линнет. Она всегда счастлива.
     - Ребенок! - В  этот  раз  заговорила  темноволосая  девушка.  -  Но,
Седовласая, ты никогда не рассказывала мне, за все это время.
     Седовласая отодвинулась от меня, подошла к ней и обняла ее,  как  это
делает мать с любимой дочерью.
     - У меня есть ребенок и нет его, -  сказала  она.  Потом,  как  будто
решившись, она обернулась ко мне. - Ты приведешь малышку сюда?
     - Она уже в серебряной башне. Я уже привез ее, хоть и тайком.
     Седовласая снова повернулась к девушке.
     - Слушай хорошенько и сохрани эти слова во рту и в сердце, потому что
придет время, когда ты должна будешь сказать их нашему народу. Ради  меня.
Это - твой ребенок. И ради самого ребенка тоже.
     Девушка молча кивнула, хотя молчание стоило усилий.
     - Я бы хотел остаться здесь с Линнет, - сказал я. - Я ее отец.
     Б'оремос откашлялся.
     - Тебе потребуется разрешение Короля.
     - Короля? - резко спросила девушка.
     - Королева мертва? - лихо сказала Линни.
     - Да.
     - Тогда я должна идти оплакивать ее.
     - Седовласая, ты нездорова, - запротестовала девушка.
     Линни выпрямилась и отбросила палку.
     - Я - Плакальщица Королевы. Отвезите меня туда.
     Б'оремос с большой нежностью  поднял  ее,  посадил  на  своего  коня,
вскочил в седло позади нее, и  они  ускакали.  Моя  лошадь  испугалась  их
быстрого отъезда, и мне понадобилось не меньше минуты, чтобы  успокоить  и
оседлать ее.
     Я протянул руку девушке.
     - Ты поедешь?
     - Что? Оплакивать эту бесчувственную сварливую  старуху?  -  спросила
она. - Да я лучше съем люмин.
     Я рассмеялся ее словам, она зарделась от смущения,  но  не  повторила
их. В конце концов, она поехала, сидя на лошади позади  меня,  не  потому,
что Королеве нужны были плакальщицы, а потому  что  кто-то  должен  помочь
Седовласой одеться, натереть ей локти, растереть лоб и сварить  ей  отвар,
который уменьшает боль в костях. И потому что ей  было  любопытно  увидеть
ребенка.


     Имя девушки, как я узнал во время наше бешеной езды вниз с горы, было
Гренна. Она была  единственной  дочерью  свинопаса,  обладала  невероятным
талантом к рисованию и была личной помощницей Линни.
     - Я - ребенок Седой Странницы, - сказала она с  горькой  гордостью  в
голосе, как бы вызывая меня на возражение. Ей был двадцать один год; у нее
был странный привлекательный голос,  время  от  времени  срывающийся,  как
будто тряпку рвали  о  гвоздь.  Она  была  сердитая,  храбрая,  верная  до
безрассудства, нежная, острая на язык, анархичная и  забавная.  Во  многих
отношениях в ней соединялись черты эль-лаллорийцев и наши. Мы уже изменили
ее - и ее ровесников - по  нашему  собственному  подобию,  видите?  Мы  не
хотели, чтобы так случилось, но это  так.  Но  Гренна  все  время  жила  с
Седовласой, и поэтому в ее мышлении укоренилось также много старого. Я  не
мог не полюбить ее - за то, чем она была, и чем становилась, и потому  что
она была мостиком между Линни и мной.
     Мы  захватили  Линнет  из  башни,  где  она  спала,  обхватив  руками
тряпичную куклу, сделанную Докторам  З.  Потом  мы  пешком  направились  в
город. Гренна позволила Линнет ехать верхом на ее плечах, за  что  мы  оба
сразу полюбили ее. И вот так  мы  вошли  в  Зал  Плача,  как  одна  семья,
плакальщицы, у которых не было слез для пыльной оболочки Королевы.
     Седовласая была на подмостках, все в том же грубом платье, в  котором
она была в пещере. У ее ног сидел молодой  принц,  перебирая  струны  ярко
раскрашенной плекты. Голос Седовласой был чистым и  сильным,  но  стихи  о
Королеве, которые она произносила, меня не тронули. Пальцы юноши несколько
раз споткнулись на струнах. Я особенно  заметил  это,  потому  что  привык
слушать  записи  Б'оремоса,  игравшего  ту  же  мелодию.  Плекта,  которой
пользовался юноша, давала в верхнем  регистре  немного  жестяной  звук,  а
басовая струна жужжала.
     Плакальщицы чинно двигались длинным серпантином, у  которого  похоже,
не было ни начала, ни конца, и весь  их  мир  все  оплакивание  скорбел  о
последней своей Королеве. И хотя это не затронуло моих чувств,  я  испытал
комфорт от привычности, от правильности всего происходящего. Я  чувствовал
- нет, я знал, что я прибыл домой.
     Линнет, конечно, устала к концу второго часа в Зале Плача, и  я  увел
ее обратно во дворец, где она стала весело бегать по  извилистым  залам  и
дворикам, полным цветов. Ее золотистые волосы, чуть темнее, чем были мои в
ее возрасте, казалось, вобрали в себя весь  свет  эль-лаллорского  дня,  и
многие слуги, посетившие оплакивание, пришли  посмотреть  на  ее  игры.  Я
поймал себя на мысли, что старый Мар-Кешан полюбил бы  ее,  дитя,  которое
выплыло в его руки на волне. Если что-то и было грустным в эти  семь  дней
оплакивания, так это мысль, что его уже не было, и он не мог увидеть ее.
     После Оплакивания Седовласая участвовала в  коронации  Б'оремоса,  но
это событие прошло  тихо,  даже  как-то  бессвязно.  Ни  у  кого  не  было
подходящего настроения. Седовласая была  измучена,  несмотря  на  то,  что
Гренна постоянно заботилась о ней. Жрица была  совершенно  сбита  с  толку
моим появлением и потрясена появлением Линнет.  А  Б'оремос  хотел,  чтобы
церемония прошла как можно быстрее, потому что, как он  выразился,  "такая
церемония напоминает нам о переменах; а я бы  не  хотел,  чтобы  мои  люди
помнили только то, что Короли вечны".
     Поэтому Линни, Гренна, Линнет  и  я  вернулись  в  дом,  где,  как  я
надеялся, мы могли бы лучше узнать друг друга.  И  провели  там  несколько
коротких месяцев, вроде счастливых летних каникул. Линнет начала  называть
Линни Первой Мамой, а Гренну - Второй Мамой. Это была идиллия.
     А потом Седовласая умерла. Это не было,  я  полагаю,  неожиданностью.
Они с Гренной строили погребальный столб в тот день, когда я приехал. Но я
этого не ожидал, хотя не знаю, на какое волшебство  я  надеялся.  Я  долго
оплакивал ее, оплакивал на свой собственный лад. Гренна  удивилась,  когда
увидела, что я могу плакать. А Линнет горевала, как ребенок, то  заливаясь
слезами, то через минуту смеясь и танцуя среди цветочных клумб.
     Гренна, конечно, приняла Линнет как своего собственного ребенка, и не
только потому, что этого желала Линни. Мы живем вместе  -  не  как  муж  и
жена, потому что у них это не принято, а я намерен учить их  этому.  Но  я
научил ее тому, что такое любовь, и она дорожит этим словом.
     И сею я хорошо. Через несколько месяцев Гренна родит нашего  ребенка,
и меня не вынудят к второму предательству, поэтому не  старайтесь  вернуть
меня.
     Неужели вы не можете понять, сэр, что я сделал?  Не  засорил  мир,  а
принял его. Если он немного изменился из-за меня - ну, так ведь и я  очень
изменился из-за  него.  Я  буду  продолжать  аккуратно  записывать  песни,
рассказы и обычаи и буду счастлив переслать вам эти записи, когда наступит
срок следующего прибытия антрополога, через пять лабораторных лет. Но я не
вернусь на корабль; собственно говоря, я отправил вам серебряную башню  на
автопилоте. Эль-Лаллор теперь мой дом.
     А когда я умру, меня выставят на погребальные столбы,  и  меня  будут
оплакивать мои дети, потому что где-то в Пещере, я верю всей душой,  Седая
Странница ждет меня и приглашает быть рядом с ней. И  хотя  я  никогда  не
любил ее так, как сейчас люблю мою Гренну, я знаю,  что  мы  будем  вместе
втроем, как это нам было предсказано.



                         ПЛЕНКА 12. КАРТЫ ПЕЧАЛИ

     МЕСТО ЗАПИСИ: Пещера N 27, ныне - центр Аэртона.
     ВРЕМЯ ЗАПИСИ: Тридцать пятый год Совета,
                   Лабораторное время - 2142,5 г.н.э.
     РАССКАЗЧИК: Гренна - доктору М.Ф.Замбрено.
     РАЗРЕШЕНИЕ: Собственное разрешение Гренны.

     - Ты прибыла насчет Карт? Ты нанесла свой визит чуть  ли  не  слишком
поздно. Голос у меня в эти дни такой слабый, я  не  могу  спеть  ни  одной
элегии, не закашлявшись. Впрочем, кое-кто может сказать вам, что в пении я
никогда не была сильна. И это правда. Если они умели собирать в Зал  Плача
ряды плакальщиц силой своих песен, а другие -  красотой  своих  стихов,  я
брала не этим. Но очень, очень многие  приходили  смотреть,  как  я  рисую
картины скорби на бумаге  и  на  дереве.  Даже  сейчас,  когда  моя  рука,
когда-то названная старой рукой на молодом теле, состарилась больше, я все
еще могу привлекать плакальщиц силой своих пальцев.  О,  я  часто  пытаюсь
петь, когда рисую, своим странным  голосом  флейты,  который  один  критик
сравнил  с  "немного  сумасшедшей  горлицей".  Но  я  всегда  знала,   что
плакальщиц к моему столу привлекает не пение, а мои картины.
     Именно такой Седовласая нашла меня, когда я пела и рисовала  в  одном
очень незначительном Зале, оплакивая  умирающую  пра-тетю,  сестру  матери
моей матери. В те дни родословная моей матери была точно известна.
     Мы  были  свинопасами,  и  наши  предки  -  тоже.  Мне   легче   было
разговаривать  со  свиньями,  чем  с  людьми,  их  поведение  было   более
откровенным, более правдивым, более  добрым.  И  я  никогда  не  играла  с
другими детьми в Зал Плача, у меня не было ни братьев, ни  сестер,  только
свиньи. Однажды я сочинила погребальную песню о  свиньях.  Я  думаю,  я  и
сейчас могу вспомнить ее, если постараюсь.
     Ну, ладно. Ирония заключается в том, что я до  сих  пор  помню  морду
моей любимой  свиньи,  но  лица  пра-тети,  которую  я  тогда  оплакивала,
навсегда потеряно для меня. Но, конечно, я знаю линию рода: Гренди -  дочь
Грендины, дочери Гренесты и так далее.
     Седая Странница (ее по-прежнему называли так в дальних селениях, хотя
весь город звал ее Седовласой) находилась в дальнем путешествии. Она часто
посещала сельские Залы. "Прикоснуться  к  подлинной  скорби",  -  так  она
называла это, хотя я не знаю,  насколько  подлинной  была  та  скорбь.  Мы
пытались подражать двору  Эль-Лалдома,  мы  копировали  их  манеру  пения,
слушая ящики с голосами, которые нам  привезли  небесные  путешественники.
Многие из моих первых рисунков были копией их рисунков. Что еще  могла  я,
свинопаска, знать?
     Но она заметила меня в Зале,  таком  незначительном,  что  колонны  и
капители у входа совсем не были украшены резьбой. Только  на  одной  стене
было плохо  различимое  изображение  плачущей  женщины.  Единственным  его
достоинством был возраст. Облупившаяся во многих местах краска висела, как
короста, и никто не имел времени или таланта, чтобы обновить  ее.  Что  ей
нужно было, так это не обновить, а перерисовать ее. Руки  у  женщины  были
неестественно вытянуты, поза - неуклюжая. Я понимала это уже  тогда,  хоте
не умела это сказать.
     - Эта девочка, дайте-ка, я заберу ее, - сказала Седая Странница.
     Хотя было ясно, что я - королевского посева, так как я была высокая и
глаза у меня были золотые, я была неуклюжей девочкой, и мама с ее сестрами
не хотели, чтобы  я  уехала.  Нас  связывала  между  собой  не  любовь,  а
жадность. Я много работала, больше всех, потому что я предпочитала это  их
обществу. Если бы я уехала, пострадали бы свиньи. Кроме того, в тот год, с
тех пор, как я была допущена в Зал, я приобрела в нашем городишке довольно
большую популярность. Моя мать и ее сестры не способны были видеть  дальше
стен собственного свинарника.
     Но Седая Странница резонно заметила, что у  них  нет  средств,  чтобы
дать мне образование за пределами этого незначительного Зала.
     - Пусть поедет со мной и учится, - сказала Седая Странница, - а я дам
вам взамен шелка, чтобы вы нашли другую  свинарку.  -  Она  не  предложила
прикоснуться к ним, потому что она разгадала их жадные наполненные камнями
души.
     Они колебались.
     - Она приведет плакальщиц во все Залы, чтобы  повторять  имена  вашей
семьи, чтобы помнить вас. - Она помахала  перед  их  лицами  куском  шелка
радужного цвета.
     Я никогда не узнаю, какой аргумент оказался решающим, но  они  отдали
меня в ее руки.
     - Вы больше не увидитесь с ней, - сказала им Седая Странница, - разве
только издали. Но ее имя будет по-прежнему вашим именем. И я  обещаю  вам,
что она не забудет своих предков.
     Так оно и случилось.
     - А КАРТЫ?
     - Нет, не торопи меня. Я дойду до Карт. Но раньше я должна рассказать
обо всем, чтобы было понятно.
     Мне тогда было шестнадцать лет. Не такая  молодая,  какой  была  сама
Странница, когда ее избрали, но достаточно молода. И  все  же  я  покинула
дом, ни разу не оглянувшись,  держась  рукой  за  ее  платье.  Я  даже  не
нарисовала себе слезы по случаю ухода, так мала была печаль. Они остались,
лапая шелк, более жадные, чем свиньи, которые почувствовали, что я покидаю
их, и скорбели единственным доступным для них способом - они отказались от
еды. Позднее мне говорили, что моя мать  и  одна  из  сестер  приходили  в
Эль-Лалдом и просили шелка или, по крайней мере, орешек люмина.
     Им дали большой кусок шелка с вышитым на нем красным зверем,  похожим
на большую ящерицу - и одновременно побили их.
     - Если вы явитесь опять, - предупредили их,  -  она  сможет  добавить
несколько имен к строчкам плача. И это будут ваши собственные имена.
     Ну, никому не нравится быть призванным в  Пещеру  раньше  срока.  Они
поняли, что с ними не шутят. Ноги их больше не было в городе.
     Таким образом я в результате стала ребенком  Седой  Странницы.  Я  бы
взяла себе ее семейное имя, если бы она позволила. Но она дала клятву, что
я останусь сама  собой,  а  она  придавала  большое  значение  всем  своим
обещаниям. Поэтому я сохранила свое имя, Гренна. Но во  всем  остальном  я
принадлежала ей.
     Я научилась всему, чему она могла научить меня - и  большему.  Потому
что даже когда она не учила, я училась у нее, наблюдая, слушая и -  как  я
потом узнала - любя. Это у вас прекрасное слово. Мне  кажется,  вы  можете
все же дать нам кое-что хорошее.
     Но Седовласая уже была старой, и мы провели вместе только  пять  лет.
Простите мне мои слезы. Она обычно говорила, что плачут ради искусства. Но
я уже не плакальщица. Те, кто придет после, будут оплакивать меня.
     Итак, теперь я подхожу к тому, о чем вы хотите услышать, к Картам. Но
сначала я должна коснуться ее смерти, потому  что  именно  это  вдохновило
меня на Карты Печали. Это было много, много лет тому назад, но я все помню
очень четко. Это потому, что я никогда это не записывала. Держать  во  рту
значит помнить. Мой голос делает рассказ правдивым.
     Разрешите, я буду вам рисовать и вслух объяснять картинки. Вы прибыли
с неба, ваши воспоминания лживы. Мои краски вон там, в круглой  деревянной
коробке на полке. Да, это она, на ее крышке нарисованы слезы,  похожие  на
цветы. А'рон вырезал ее для меня, по сюжету рассказа, который он помнил со
старой Земли. Я очень дорожу ею. Принесите ее мне.
     Сначала я нарисую пещеру, такой, какой она была тогда, просто одна из
выемок в горах. Вам трудно будет поверить, что это то же  самое  место.  У
нас ушли многие годы, чтобы изменить ее.
     Седовласая и я нашли ее через три дня, хотя до  нее  можно  дойти  за
один день. Она знала, где пещера  находится,  но  у  нее  была  параличная
походка, отчего приходилось идти медленно. На ночь мы останавливались  под
раскидистым деревом румум и вместе смотрели на звезды. Она  говорила  мне,
как они называются, странные у них имена, на вашем языке. Она знала о  них
много историй. Вас это удивляет? Не должно. Седая Странница бродила  среди
вас и слушала. Она запоминала  все,  что  слышала  от  вас,  хотя  она  не
подражала вашим привычкам.
     - Я ВИЖУ.
     - Так же, как вы на своем языке говорите "Я вижу", имея в  виду,  что
вам понятно, мы говорим "Я слышу". Мне это  объяснил  А'рон.  И,  конечно,
Седовласая умела слушать лучше, чем кто-либо.
     Ну, значит, это наша пещера.  Вход  был  скрыт  густо  переплетенными
ветками колючего кустарника. Я потратила несколько часов, чтобы  расплести
их. Седовласая не разрешила мне обрубить ветви.
     Она обнаружила эту пещеру, когда только стала Плакальщицей  Королевы.
Она часто говорила мне, что в тот первый  год  после  смерти  Мастера  она
убегала в горы, чтобы думать. Она ужасно скучала по дому  и  что-то  злило
ее. О, я вижу по вашему лицу, что вы знаете  эту  часть  ее  истории.  Ну,
злость и тоска по дому были ее частыми спутницами. Не  моими.  Я  не  была
счастлива, пока не ушла из дома. Я могла затосковать только от мысли,  что
надо туда возвращаться. Если я о чем и  жалела,  так  только  о  том,  что
бросила своих бедных свинок на милость своей родне.
     В пещере была постель, вернее, койка, сооруженная из дерева  румум  с
сеткой из очищенной лозы, протянутой от одного края до другого.  От  одной
только мысли, как она очищала эту лозу от шипов, прядь за  прядью,  совсем
одна, мне хочется плакать. Каждую неделю я набивала  наши  матрацы  сладко
пахнущими травами и сухими листьями румума. В изголовьи и у ног я  ставила
свечи. Около них в пещере  был  естественный  дымоход,  и  дым  от  свечей
вытягивался через  него  тонкой  ниточкой.  Однажды  мне  показалось,  что
дыхание Седовласой струится из нее, завиваясь спиралью и находя свой  путь
из пещеры. Вот, я нарисую это. Видите?
     А потом появился А'рон, и все, конечно,  изменилось.  Он  и  Б'оремос
принесли новость, что Королева умерла, от чего Седовласая стала и сильнее,
и слабее. Но маленькая Линнет и ее смех заполнили собой пещеру, и на время
показалось, что Седовласая выздоравливает. Она  стала  легче  дышать,  как
будто с нее спала тяжесть лет.
     Если она и знала, что умирает, то не говорила об этом. Если  ей  было
больно, об этом можно было только догадываться. Ради ребенка  она  никогда
не бывала печальной. Она была,  как  тыква,  в  которую  вставлена  свеча.
Какое-то время вы видите только свет, вы не замечаете, до тех пор, пока не
станет слишком поздно, что тыква насквозь прогнила.
     Она лихорадочно подбирала рассказы и песни для ребенка. Мне она  дала
такое  задание,  чтобы  я  рассказывала  все,  что  я  знаю   из   истории
оплакивания. Она хотела навсегда закрепить это в памяти Линнет и  моей.  А
так как я прожила с ней уже пять лет, мне приходилось тратить много, много
часов, чтобы рассказать все, что знала. Мы перебрасывались с ней репликами
- перекличка,  которую  обожала  Линнет.  Во  время  рассказа  она  обычно
раскачивалась, кладя свою головку на плечо то мне, то Седовласой.
     Когда все истории были рассказаны, Седовласая добавила новую историю,
которую я раньше слышала только по частям от других. Она  рассказывала  ее
мне наедине. Я помню ее так, как будто она рассказала лишь сегодня  утром.
Это была ее собственная история.
     Она не вставила в нее имя А'рона,  не  упоминала  она  также  Линнет.
Наверное, потому, что она дала старой Королеве клятву о другой  правде,  и
смерть Королевы приковала ее к этой лжи.
     Но в тот день, когда история была досказана,  когда  Линнет  и  А'рон
собирали в лесу цветы, Седовласая попросила меня  принести  ей  Чашу  Сна,
протянув ко мне руки - вот так. Мне трудно нарисовать  ее  пальцы  такими,
какие они были тогда, тонкие и скрюченные.  Мне  больно  смотреть  на  них
снова, но меня  останавливает  не  это.  Чтобы  их  нарисовать,  требуется
тонкость, которую, увы, мои старые руки забыли. Но хоть  она  была  худая,
бледная, опустошенная, ее волосы были такие же  темные  полные  загадочной
силы, как всегда. Я заплела их, как она мне велела, вплетя в  них  красные
триллисы жизни и сине-черные  траурные  ягоды  смерти.  Вокруг  кровати  я
сплела две зеленые ветви - промежуток между ними - путь, по  которому  она
пошла. Потом  она  улыбнулась  мне  и  успокоила,  увидев,  что  я  готова
заплакать - я, которая в жизни никогда ни о чем не плакала.
     Я стояла перед ней с Чашей  в  руке.  Фигура  вам  кажется  странной?
Немного зажатая? Ну, иначе не могло быть. Спина и шея  у  меня  болели  от
напряжения: мне хотелось дать ей Чашу, чтобы облегчить боль, и все  же  не
хотелось, потому что, хотя ее боль пройдет, у Линнет, А'рона и  меня  боль
будет продолжаться и продолжаться. Конечно, в конце концов я дала ей  Чашу
и ушла, как  она  велела,  прежде,  чем  она  выпила,  прежде,  чем  могла
остановить ее.
     Я стояла у входа в пещеру и впервые, кажется, перевела дыхание с  тех
пор, как дала ей Чашу. И в это время вернулись с прогулки А'рон и  Линнет.
Дитя несло растрепанный букет из поникших лунных шапочек и триллисов и тех
желтых цветочков, у которых серединка похожа на глаз, я не помню, как  они
называются.
     - ЛЕСНОЙ ГЛАЗ ИЛИ ЛЕСНАЯ УЛЫБКА?
     - Вы хорошо изучили наш мир. А'рон не  зря  восхищался  вами.  Ну,  я
быстро спустилась по тропинке, чтобы встретить  их,  и  что-то  придумать,
чтобы увести их от пещеры. Пока мы  гуляли  -  дитя  бежало  впереди  нас,
щебеча и увлекая нас вперед - и я была вынуждена улыбаться. А'рон на  ходу
взял меня за руку. Мы часто таким образом просто касались друг друга. Если
это и означало плату, я так не считала. И вдруг глубоко внутри меня что-то
разорвало. Я подумала, что - скорбь, но А'рон взглянул на меня.
     - Ты смеешься, Гренна, - сказал он. -  Послушай,  Линнет,  твоя  мама
умеет смеяться.
     Но она убежала по дорожке  слишком  далеко  и  не  услышала,  или  не
обратила внимания. Он повернул меня к себе лицом и прикоснулся пальцами  к
моему лицу. Но глаза у меня были полны слез, и когда  он  это  увидел,  он
догадался.
     - Линни? - спросил он.
     Я кивнула.
     И он заплакал,  сначала  беззвучно,  потом  начал  тяжело  рыдать.  Я
никогда не слыхала ничего подобного. Я обняла его, а  когда  он  затих,  я
притянула руками его лицо и поцелуями осушила его слезы.
     Вот так нас и застала Линнет, плачущими и целующимися. Она  протянула
к нам ручки, чтобы мы подняли ее и прикоснулись  к  ней  тоже.  И  мы  оба
поцеловали ее, а она положила нам на головы цветы и сказала:
     - Теперь вы оба мои и друг друга.
     Ах, Дот'дер'це, у вас тоже слезы в глазах. Вы плачете о смерти  Седой
Странницы?
     - НЕ ЗНАЮ, ГРЕННА. ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, Я НЕ ПЛАЧУ О ПОТЕРЕ.
     - Но ведь ничего нельзя потерять, Дот'дер'це, если хранить это во рту
и в ушах. Если о чем-то помнят, оно не потеряно.
     - ТОГДА Я НЕ ЗНАЮ, О ЧЕМ ПЛАЧУ. ПОЖАЛУЙСТА, ПРОДОЛЖАЙ РАССКАЗ.
     Мы отпустили Линнет наземь, и она поскакала по дорожке и  забежала  в
пещеру прежде, чем я  смогла  остановить  ее.  Когда  она  вскрикнула,  мы
вбежали в пещеру.
     Седовласая лежала так, как я оставила ее, лицо ее было спокойно, руки
сложены на груди. Меня удивило, какой она выглядела молодой и красивой.
     Мы с  А'роном  вынесли  ее  оболочку  и  положили  на  столбы.  Мы  с
Седовласой построили их за несколько месяцев до  этого,  хотя,  по  правде
говоря, она только наблюдала, прижав руку к боку, пока я трудилась.
     Я просидела весь день, как каменная, не разговаривая с А'роном,  хотя
часто сажала Линнет к себе на колени. Я просидела так, пока  не  прилетели
первые птицы, они сели на  оболочку  Седовласой  и  одна  черная  птица  с
безумными белыми глазами вырвала первый кусок.
     Тогда я скатилась с горы с Линнет на руках, и нас обеих несколько раз
стошнило, хотя я и раньше, бывало, сидела у погребальных столбов,  и  меня
никогда не рвало. Странно, как человека может тошнить, когда в желудке нет
ничего, кроме желчи.
     Я оставила Линнет с А'роном, спустилась с гор в город, прошла прямо в
апартаменты Короля, стала на колено и сказала:
     - Седая Странница ушла.
     - Ты заставишь их помнить ее? - спросил он.
     Это был правильный ответ, но я хотела от  него  чего-то  большего.  Я
ведь знала, как он дорожил ею.
     - Ваше высочество, - сказала я, отвечая льдом на лед, - заставлю.
     - Пусть строчки твоих песен будут длинными, - сказал он.
     Я повернулась и ушла. Он знал, что я не  произнесла  последнюю  фразу
ритуала. Я не хотела доставить ему  удовольствие  своими  словами.  Он  не
услышит от меня "пусть твоя смерть будет быстрой". Мне в  это  время  было
все равно, будет ли она краткой или долгой. Единственная, кто был  мне  не
безразличен, уже  пережила  слишком  много  предательств,  слишком  долгую
смерть и слишком короткую жизнь.


     Я вернулась в пещеру, помня ее слова. Я наложила  краску  на  щеки  и
села с г'итаррой А'рона, чтобы сочинить короткую погребальную песнь, гимн,
плач. Мне давно нравились сладкие звуки струн, и  он  отдал  мне  г'итарру
насовсем.  Но  ничего  не  получалось.  Даже   слова,   сочиненные   самой
Седовласой, были слишком слабыми для моих чувств.
     Я взглянула на  свое  отражение  в  маленьком  зеркальце,  которое  я
повесила для Линнет, у нее была детская страсть к  таким  вещам.  По  моим
щекам проложили бороздки настоящие слезы. Я могла  бы  по  ним  нарисовать
слезы любого цвета, но я просто не в силах была вот так просто разрисовать
себе лицо и проститься с ней.
     Я обратилась к ней, чуть дыша:
     - Прости меня, Седовласая. Прости, что моя печаль слишком велика.
     Она бы содрогнулась от океана слез. Но хотя я не была  ей  родной  по
крови, я была ее верной ученицей. Она была мне дороже, чем родная мать,  и
я должна была сделать в  ее  честь  что-то  большее.  У  нее  должны  быть
длинные, длинные ряды плакальщиц. Я обязательно дам ей вечность.
     Поэтому всю следующую ночь в Королевском Зале Плача, пока плакальщицы
входили и выходили, с большей  или  меньшей  искренностью,  кто  как  мог,
произнося ритуальные слова, я рисовала карты. А'рон  увел  Линнет,  потому
что если бы они скорбели рядом со мной, я бы этого не вынесла.
     Я работала молча и, возможно, именно мое молчание поначалу  привлекло
плакальщиц. Если у меня, как у молодой плакальщицы, и была  репутация,  то
не благодаря молчанию. Острый язычок - это еще самое мягкое, что  говорили
обо мне. Но если вначале их привлекло молчание, то потом они  возвращались
снова из-за Карт Печали.
     У меня ушло семь дней и бессонных ночей, пока я закончила рисовать. А
потом я вернулась в пещеру и проспала целую неделю,  почти  не  осознавая,
кто я, и что я, и где именно я спала. А'рон - чтобы приглушить собственное
горе - строил вокруг меня дом, дом  настолько  непохожий  на  пещеру,  как
только  возможно:  он  был  полон  света  и  неба.   Когда   я,   наконец,
по-настоящему очнулась и поняла, где я, руки у  меня  были  так  запачканы
краской, что ушли месяцы, пока они снова стали чистыми. А'рон говорил мне,
что каждый раз, когда он пытался обтереть мне пальцы, я  дралась  с  такой
яростью, которую нельзя было ничем усмирить. Я  ему  не  поверила,  но  он
показал мне синяк под глазом, и я много раз поцеловала  это  место,  чтобы
выпросить прощение, а он смеялся. Одежду, в которой я была  ту  неделю,  я
сожгла.  Те  семь  дней  так  и  не  восстановились  в  моей  памяти.  Что
происходило, я знаю только со слов А'рона. Но я верила ему, он никогда  не
лгал.
     Я привела к Седовласой такие ряды плакальщиц, которых  не  бывало  ни
до, ни после - длинные, торжественные ряды: молодые и  старые,  мужчины  и
женщины, дети,  которые  никогда  не  видали,  как  оплакивала  она.  Даже
небесные путешественники пришли. Их, я уверена, привлекло любопытство,  но
они оставались и плакали вместе со  всеми.  Видимо,  вы  -  люди,  которые
изредка плачут. И каждый раз, как люди видят Карты, ряды  пополняются  еще
одним плакальщиком. О, Седовласая обязательно будет бессмертна.
     - Я БЫЛА ТАМ. Я БЫЛА СРЕДИ НЕБЕСНЫХ  ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ,  КОТОРЫЕ  ЛИЛИ
НАД НЕЙ СЛЕЗЫ.
     - Да? Я тебя не помню.
     - МЕНЯ ТРУДНО НЕ ЗАПОМНИТЬ. НАВЕРНОЕ, ТЫ НЕ ВИДЕЛА МЕНЯ.
     - Ты права; с моей стороны невежливо было так говорить.  Но  я  рада,
что ты там была.
     - А ЧТО ЖЕ КАРТЫ?
     - Карты? Я не  забыла.  Убери  краски.  Картинка?  Это  пустяк,  так,
быстрый набросок.
     - МОЖНО МНЕ ОСТАВИТЬ ЕЕ СЕБЕ?
     - Конечно. И каждый раз, как  ты  посмотришь  на  нее,  ты  вспомнишь
Седовласую.
     - Я БЫ ХОТЕЛА УЗНАТЬ ЕЕ ПОЛУЧШЕ.
     - Она бы тебе понравилась. Я вижу, ты знаешь наши ритуалы. Поэтому  я
отвечу тебе, как положено. Она бы выросла от твоей дружбы. И это -  чистая
правда. Хотя она сторонилась ваших обычаев, она не забывала повышать  свое
мастерство пониманием. И, конечно, она полюбила А'рона еще до того, как он
стал нашим, одним из нас.
     - ДА.
     - А теперь о Картах.  Видишь,  я  не  забыла.  Сейчас  настало  время
показать их.
     - ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ИХ ДЕРЖАЛА ТАК?
     - Разложи их.
     В  первой  колоде  было  одиннадцать  карт,  а  не  те  разукрашенные
тринадцать плюс тринадцать, которыми пользуются игроки. Я нарисовала Карты
на толстой бумаге, которую я  сделала  из  размоченного  и  спрессованного
тростника. Я сделала рисунок тонкой линией, так что только  я  сама  могла
разобрать контуры. Потом я  раскрасила  их  красками  и  мелками,  которые
использовала для своих масок скорби.  Вот  почему  здесь  только  основные
цвета, не широкая палитра живописи, а ряд чистых красок  скорбящего  тела.
Красный? Об этом цвете много говорили. Вот правда о нем. Это  вообще  была
не краска. Это была моя собственная кровь. Я взяла  ее  из  изгиба  левого
локтя, из ближайшего сердцу сгиба. Вы и сейчас можете видеть шрам.  Сейчас
это не больше, чем след  от  укола  булавкой.  А'рон  сказал,  что  именно
поэтому я потом так долго спала. Не от  истощения  или  от  горя.  У  меня
началась болезнь крови, и он попросил для меня лекарства на вашем корабле.
Когда ваши люди не дали ему ничего...
     - ОН ЗНАЛ, ЧТО НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ПРОСИТЬ. ЭТО ПРОТИВОРЕЧИТ НАШИМ КЛЯТВАМ.
     - Он держал меня руками во время горячки, даже  когда  я  бушевала  и
била его кулаками. Даже когда Линнет плакала, он держал  меня.  Следов  от
этой горячки не осталось, кроме шрама. Я не помню...
     - НО КАРТЫ?
     - До сегодняшнего  дня  первые  тринадцать  карт  называются  Главной
Колодой. Тебя это сбивает с толку? Ты что-то считаешь на пальцах?  В  Зале
Плача было сделано одиннадцать, а потом, после недели  горячки  и  сна,  я
встала и нарисовала еще две. Главная Колода хранится в  Музее  Совета,  на
бархате под стеклом. Карты каждый месяц раскладываются в ином порядке, как
будто этот порядок сейчас имеет значение.
     Первая колода непосредственно выражала то, что я испытывала. В ней не
было тайной символики. Семь Плакальщиц занимали по одной карте  на  каждую
из больших семей. Пещера, в Которую Совсем не Проникает Свет, самая темная
карта, это, конечно, карта смерти. Как  мы  появляемся  из  пещеры-утробы,
точно так же мы в конце уходим в другую пещеру. И моя  дорогая  Седовласая
ушла к своему концу  в  настоящей  пещере.  Картинка  на  карте  -  точное
изображение  ее  последнего  покоя:  кровать  в  центре  пещеры,  убранная
триллисами и траурными ягодами, ее постель.
     Королева Теней - главная карта, потому  что  Седовласая  всегда  была
верна  своей  Королеве.  А  Певец  Погребальных  Песен  -  младшая  карта.
Подвижная карта, карта, которая может легко  перемещаться  вверх  и  вниз,
названа в честь моей Седой Странницы. Лицо на  карте  -  это  ее  лицо,  а
темные волосы под серой накидкой убраны цветами. Но это Странница молодая,
не искалеченная возрастом и болью. Когда на ее лице не было морщин и когда
небесный принц был ее любовником.
     Семь Плакальщиц. Пещера.  Королева.  Певец.  Седая  Странница.  Всего
одиннадцать карт. А после своего сна я добавила еще две: Человека-Без-Слез
и Чашу Сна.
     Я иногда думаю, что это был просто сентиментальный  жест.  Седовласая
часто говорила мне, чтобы я не путала чувства и чувствительность. Не знаю,
что бы она об этом подумала. Но я это делала для нее: я  делала  так,  как
все настоящие плакальщицы создают свои стихи, изречения, песни и  картины.
Это все старые,  медленные  способы,  но  как  бы  они  ни  были  стары  и
медлительны, они - о рождении и смерти и о короткой дорожке, по которой мы
идем между ними.
     Мне не надо было объяснять Карты  многим  рядам  плакальщиц,  которые
приходили почтить Седовласую, как приходится объяснять их сейчас. Снова  и
снова, для тех, кто, как вы, прибывает с неба,  нашим  собственным  людям,
которые пародируют печаль комическими песнями и  танцами  и  которые  даже
Карты Печали превратили в игру.
     Но сделаю это еще раз. Один последний раз. Я объясню Главную  Колоду.
Прости меня, если в рассказе  будут  повторяться  части,  которые  ты  уже
слышала. На этот раз я буду рассказывать с  особой  тщательностью,  потому
что иногда я - даже я - рассказывала о них по обязанности, не  заботясь  о
смысле. На этот  раз  я  размотаю  клубок  искренней  печали.  Ради  Седой
Странницы. Ради себя самой. Ради А'рона и Линнет и всех остальных. История
должна быть досказана до конца.
     Я  буду  раскладывать  карты  по  одной,  одну  за   другой.   Слушай
хорошенько. Не надейся на свои ящики,  женщина  неба.  Пользуйся  глазами.
Пользуйся ушами. Память - дочь глаза и уха.
     - Я БУДУ СЛУШАТЬ И СМОТРЕТЬ, ГРЕННА. Я ВЫКЛЮЧУ ЯЩИК  И  БУДУ  ДЕРЖАТЬ
СЛОВА В УШАХ И ВО РТУ.
     - Хорошо, Дот'дер'це. Так и должно быть.
     Вот Семь Плакальщиц.
     Первая - плакальщица Земли, как и я - из Земель, тех, кто трудится на
Земле. Мы были здесь раньше других и останемся, когда всех  остальных  уже
забудут. Земля одета в коричневую тунику и клетчатые штаны нашего  рода  и
едет верхом на белой свинье.
     Вторая - плакальщица Луны, тех, кто следит  за  сменой  времен  года,
пророчиц и жриц, кто произносит предсказания и держит в руках крест и шар.
     Третья - Лучниц, которые добывают пищу в лесах и полях.
     Четвертая - Вод и тех, кто промышляет там.
     Пятая -  Скал,  тех,  кто  изменяют  лица  гор  и  творят  из  камней
драгоценности.
     Шестая - Звезд, которые пишут наши стихи,  чья  память  коротка,  кто
узнает и забывает.
     Седьмая - Королевская  Плакальщица,  высокая,  как  все  королевского
рода. Она с парой, пришла из моря, чтобы править нами.
     Семь Плакальщиц, которых коснулись слова моих Учителей.
     А от этих Семи происходят другие. Королева Теней, чтобы править  ими.
Певец Погребальных Песен, чтобы предавать их. Чаша Сна, чтобы  преображать
их.  Человек-Без-Слез,  чтобы  наблюдать,  как  они  преображаются.  Седая
Странница, которая рассказывает о них всех, пока не уходит  в  Пещеру  без
Света.


     Вот так я рассказывала о них тогда,  певучим  голосом,  переполненным
слезами. Те первые тринадцать были известны как Карты  Мрака,  потому  что
все лица в первой колоде были темные, ведь я их рисовала в  своей  скорби.
Те тринадцать карт, которые были потом добавлены картежниками,  назывались
Карты Света. Все фигуры на них -  как  разинутый  рот  -  побелевшие  лица
оскалены. Пародия на все, что мы почитаем.
     Вот, ты можешь увидеть разницу даже в этой колоде.  На  моем  рисунке
Человек-Без-Слез одет в дорожный костюм, руки у него разведены в  стороны,
и сквозь слезу на каждой ладони струится свет. Но его лица не  видно,  оно
скрыто в шаре его головного убора. Однако, в колоде  картежников  он  одет
иначе, в голубое, а на плечах звезды и полосы. У него борода. И хотя  руки
у него также  распростерты,  и  свет  струится  сквозь  ладони,  лицо  его
нарисовано так же четко, как любой плакальщицы,  и  он  улыбается.  Это  -
болезненная, печальная гримаса.
     Ты можешь заметить разницу в Королеве Теней. В моей колоде она  одета
в красное с черным и на картине изображен портрет  той,  что  царствовала,
когда Седовласая была учителем их всех. Но нынешние карты все безликие, на
одно лицо, черты смазаны, как кашка для детей. В них нет  смысла.  У  моей
Королевы было подлинное лицо, узкое, грубое, хитрое, голодное,  печальное.
Но та карта отражала еще более старое сказание. Ты  его  знаешь?  Королева
оплакивавшая своего супруга, отправилась в Пещеру в Центре  Мира.  На  ней
было красное платье и черный плащ и она  несла  с  собой  мешок  с  самыми
дорогими самоцветами, чтобы откупить его у Смерти. В те дни считалось, что
Смерть живет в большом каменном дворце в  Центре  Мира,  окруженном  теми,
кого никто не оплакал, кто должен был сам скорбеть о себе. Смерть не  была
удовлетворена королевским прикосновением, понимая, что, в конечном  счете,
Смерть могла прикоснуться к любому, и  к  ней  мог  прикоснуться  любой  и
всякий.
     Королева прошла много миль по извилистой, закручивающейся пещере, она
научилась видеть в темноте ночным видением так же ясно, как любая  Обычная
Плакальщица. Много долгих ночей прошло, и,  наконец,  она  остановилась  у
лужи и стала на колени, чтобы попить. Сначала  она  увидела,  как  мечутся
фосфоресцирующие рыбы, многочисленные, как звезды. Потом, подняв лицо  над
водой, она  увидела  свое  собственное  отражение,  с  блестящими  ночными
глазами, большими и сияющими. Она не узнала себя, так  изменилась  она  за
время путешествия, она подумала, что это Королева ночного неба, упавшая со
звезд. Она так сильно возжелала ее, что осталась у лужи,  выплакав  в  нее
свои  драгоценные  самоцветы,  умоляя  женщину   с   алмазами   в   глазах
приблизиться к ней.
     Когда она проплакала тринадцать дней, печаль  о  своем  супруге  была
забыта, а ее драгоценности были растрачены. Она вернулась домой с  пустыми
руками, лепеча что-то о Королеве, которая упала с неба. Ее глаза  остались
широко раскрытыми и продолжали видеть в темноте; она  стала  провидицей  и
пророчицей, она говорила загадками и умела читать знаки по звездам  и  она
навсегда осталась немного безумной. Ее назвали Королева Теней.
     Ты не можешь понять остальные  карты  в  колоде?  Певец  Погребальных
Песен назван, конечно,  в  честь  Б'оремоса,  выполняющего  свое  годичное
путешествие. Он принес Седовласой славу, но трижды предал ее.  Вот  почему
на Карте у него три лица. Таким образом Карта Певца поможет другим  Картам
внутри колоды двигаться по трем  направлениям:  вверх-вниз,  слева-направо
или по диагонали сквозь время.
     Чаша? Это перемены. Если она впереди другой карты, она меняет Карту и
ее движение. Если она  следует  позади  Карты,  она  не  причиняет  вреда.
Единственная карта, на которую она не может влиять - Пещера.
     Когда я в первый раз рассказывала об их значениях,  ничего  этого  не
было. Я говорила: "Первая - Земель..." Но с годами я  обдумала  остальное,
что я сейчас рассказываю.
     - ЗНАЧИТ, ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ КАРТЫ ТАК ЖЕ ХОРОШО, КАК ТЫ. НО Я ПО-ПРЕЖНЕМУ
НЕ ЗНАЮ, ЗАЧЕМ ТЫ ИХ СДЕЛАЛА.
     -  Чтобы  облегчить  свою  скорбь,  небесная  путешественница.  Чтобы
помнить Седовласую.
     - МНЕ КАЖЕТСЯ, ТУТ ЕСТЬ ЧТО-ТО БОЛЬШЕ.
     - Что еще может здесь быть? Карты - это моя  печаль.  О,  сейчас  все
используют их для игры, предсказывая будущее,  пересказывая  прошлое.  Они
делают обычным то, что было неповторимым. Они взяли то,  что  принадлежало
мне, и сделали его...
     - СВОИМ СОБСТВЕННЫМ. ВОЗМОЖНО, ТАК СЛУЧИЛОСЬ ПОТОМУ,  ЧТО  КАЖДЫЙ  ИЗ
НАС - КАРТА В КОЛОДЕ ПЕЧАЛИ. МЫ ЧУВСТВУЕМ ТВОИ КАРТЫ,  ДАЖЕ  КОГДА  МЫ  НЕ
ОСОЗНАЕМ ЭТОГО, ВОТ ЗДЕСЬ, В СЕРДЦЕ. ТЫ САМА, КАК ПЕВЕЦ, ПОМОГАЕШЬ  ДРУГИМ
ДВИГАТЬСЯ ПО СВОЕМУ НАЗНАЧЕНИЮ, УКАЗЫВАЕШЬ ПУТЬ.
     - Тогда кто ты, кто твои люди, небесная женщина? Подобно  Чашам  Сна,
вы принесли смерть нашим старым обычаям. Вы наблюдаете за нами,  изменяете
нас, потом уходите. Седовласая знала это, но  была  не  в  силах  изменить
что-либо. Я - тоже. Поэтому  я  указываю  путь  Линнет  и  детям,  которые
заседают с ней в Совете. Я указываю, а они ведут. Ты это хочешь сказать?
     Тогда я расскажу тебе секрет, Дот'дер'це, секрет, которым я ни с  кем
не делилась, даже с моим А'роном. Хочешь услышать?
     - Я ХОЧУ. ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ РАССКАЗАТЬ МНЕ.
     - Я расскажу тебе потому, что А'рон перед смертью признался мне,  что
его люди прилетят еще раз и, когда они увидят, что происходит, они  улетят
и никогда больше не вернутся. Вот почему я сейчас покажу это тебе.
     Дно коробки, которую выточил А'рон - двойное. И если сдвинуть его вот
так, там окажутся две последние Карты, которые я  никогда  не  показывала,
потому что они вовсе не Карты Печали. Я сделала их через год после  смерти
Седовласой. Одна карта называется Смеющийся Человек, а вторая - Дитя Земли
и Неба.
     - ОНИ - ПРОСТО ПРЕКРАСНЫ. И Я В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ХОТЕЛА БЫ ЗНАТЬ ПРО ОБЕ.
ЧЕЛОВЕК, У КОТОРОГО ПО РЕБЕНКУ НА КАЖДОЙ РУКЕ, У НЕГО СВЕТЛЫЕ ВОЛОСЫ И ЭТА
КРИВАЯ УСМЕШКА. ЭТО - ААРОН?
     - Это наши дети, мальчик и девочка, чудо, редко встречающееся в нашем
мире. Двойняшки. Разве удивительно, что А'рон смеется?
     - НЕУДИВИТЕЛЬНО.
     - А Дитя Земли и Неба...
     - МОЖЕШЬ НЕ РАССКАЗЫВАТЬ.  НА  ГОД  СТАРШЕ,  НО  ВСЕ  ТАКАЯ  ЖЕ.  ЭТО
МАЛЕНЬКАЯ ЛИННЕТ, МОЯ КРЕСТНИЦА.
     - Она правит теперь, вместе с Советом детей, хотя они уже немолоды. А
Б'оремос - их советник. Так много перемен. Седовласая предупреждала нас  о
них. И предсказания тоже предупреждали, что если мы забудем о скорби,  наш
мир погибнет. Но А'рон обещал мне, что так не случится. Я верила ему.  Это
был человек, который не лгал.
     - НЕТ, ОН НЕ ЛГАЛ.
     - У тебя опять в глазах слезы,  Дот'дер'це.  Наверное,  ты  пытаешься
оплакать А'рона. Я бы помогла тебе, если бы могла, но мои слезы высохли  с
его смертью. И мой смех. Осталась только твердая  горькая  скорлупка,  как
орешек люмина. А'рон не лгал, никогда. Но он не  сказал  мне  и  правду  о
любви. О никогда не говорил, что когда любишь, трудно умирать.
     - НАВЕРНОЕ, ОН ХОТЕЛ ПЕРЕНЯТЬ ВАШИ ОБЫЧАИ, А НЕ УЧИТЬ СВОИМ. ОН МНОГО
ЛЕТ НОСИЛ ПРИ СЕБЕ ЗАПИСКУ, СЕРДИТУЮ МУДРОСТЬ. В НЕЙ ГОВОРИЛОСЬ:  "СТРАШНО
ЛЮБИТЬ ТО, ЧЕГО МОЖЕТ КОСНУТЬСЯ  СМЕРТЬ".  КОГДА  ОН  ПРИБЫЛ  СЮДА,  КОГДА
ПОЛЮБИЛ ТЕБЯ, Я ДУМАЮ, ОН ПОВЕРИЛ, ЧТО НАШЕЛ МЕСТО, ГДЕ  СМЕРТЬ  НЕ  МОЖЕТ
ПРИКОСНУТЬСЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ. ОН ЛЮБИЛ ТЕБЯ ЗА ЭТО.
     - Но я не понимаю. Мы умираем.
     - ВЫ УМИРАЕТЕ. ВЫ СКОРБИТЕ. НО ВАС СМЕРТЬ НЕ КАСАЕТСЯ  ПО-НАСТОЯЩЕМУ.
ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ААРОН ХОТЕЛ В ЭТО ВЕРИТЬ. ОН ВСЕГДА БЫЛ ТАКИМ РОМАНТИЧНЫМ
МАЛЬЧИКОМ.
     - Он любил тебя, Дот'дер'це. Мы назвали нашу девочку  Маири  в  честь
тебя.
     - Я ЗНАЮ. У НАС ЕСТЬ ВОЗМОЖНОСТИ УЗНАВАТЬ.
     - Тогда ты знала, что А'рон умер?
     - ДА.
     - Но не прилетела оплакать его?
     - БЫЛО ЕЩЕ НЕ ВРЕМЯ.
     - Он знал это, но мне кажется, он надеялся...
     - ОН ПОСТАРЕЛ. А Я - МЕНЯ ВРЕМЯ НЕ ИЗМЕНИЛО. БЫЛО БЫ НЕПРАВИЛЬНО  МНЕ
ПРИЛЕТАТЬ ТОГДА. ЭТО БЫЛО БЫ НАРУШЕНИЕМ НАШИХ КЛЯТВ.
     - Он знал это. Он оставил тебе послание.
     - МОЖНО МНЕ УВИДЕТЬ ЕГО?
     - Ты должна слушать. Он не записал его. Послание вот какое: Линнет  -
это мост, дитя земли и неба. Она говорит на двух  языках,  она  знает  два
исчисления времени, она поет все песни.  Доверяйте  ей.  Она  помнит  вас,
Дот'дер'це; она не забывает.
     - ЗНАЧИТ, ПОСЛЕДНЯЯ КАРТА, КОТОРАЯ ДО СИХ ПОР БЫЛА СПРЯТАНА - ЛИННЕТ?
КАРТА РАДОСТИ. ДАЖЕ ЕСЛИ ОН ЭТОГО НЕ  ЗНАЛ,  ЭТО  БЫЛА  КАРТА,  СПРЯТАННАЯ
ААРОНОМ В РУКАВ. НЕУДИВИТЕЛЬНО, ЧТО НА ТВОЕЙ КАРТИНЕ ОН СМЕЕТСЯ. О,  ААРОН
СПЕНСЕР, ТЫ УМЕР МОЛОДЫМ, ТАКИМ Я ЗАПОМНИЛА ТЕБЯ.  Я  ЗНАЧИТЕЛЬНО  СТАРШЕ,
ЧЕМ ТЫ БЫ МОГ ПОДУМАТЬ.
     - Я рада, что показала Карты.
     - НЕ НАСТОЛЬКО РАДА, КАК Я. Я БЫ ХОТЕЛА ОБНЯТЬ ТЕБЯ, ГРЕННА.
     - Я бы хотела, чтобы ты обняла меня.


     Я так долго говорила. У меня пересохло во рту. Подай мне вон ту Чашу,
она на столе.
     - ЧЕРНУЮ? КРАСИВАЯ ВЕЩЬ.
     - Да, не правда ли?  Резьба  очень  старая.  Она  принадлежала  семье
Седовласой. Б'оремос знал о ней, не спрашивайте, как, и дал ее мне,  когда
родились близнецы. Мы дали мальчику его имя, и он  был  так  доволен,  что
чуть не засмеялся. Мне надо смочить язык. Вот так, хорошо.
     - ЧТО ТУТ ВЫГРАВИРОВАНО? ЭТО ПИСЬМЕНА, КОТОРЫХ Я НЕ ЗНАЮ.
     - Они означают: "Вот Чаша. Возьми ее охотно. Пусть смерть твоя  будет
быстрой".
     - Не смотри так испуганно. Я знаю, что делаю. И ты тоже  знаешь.  Но,
Дот'дер'це, вы так много лет  изучали  нашу  культуру.  Неужели  вы  плохо
узнали ее? У нас не наказывают того, кто дает легкую смерть. Я  готова,  я
уже исповедалась. Мои слова - в  вашем  ящике.  О,  я  знаю,  что  ты  его
выключила, но я также знаю, что в этой пещере есть еще  ящик.  Мне  сказал
А'рон, вот почему я решила умирать здесь. Если бы  ты  не  прибыла,  я  бы
рассказывала все это стенам.
     Мои дети знают, что я делаю, и они довольны, что я  умираю  в  покое.
Как ты думаешь, кто достал для меня люмин? Моя смерть будет быстрой.
     Но ты должна сделать  для  меня  одну  вещь,  что  не  заставит  тебя
нарушить свои клятвы. Когда будешь оплакивать А'рона, поплачь и  обо  мне.
Поплачьте обо всех нас в этом спокойном меняющемся мире. Вы должны нам  по
меньшей мере бессмертие.
     Хорошо, я вижу у тебя в глазах снова слезы. Они льются по щекам,  как
освежающий дождь.
     Ты будешь возле меня, будешь держать меня за руку и вытирать слезы об
А'роне, которыми наполняются глаза? Спасибо тебе  за  это,  Дот'дер'це.  Я
теперь понимаю, что мне нужно было плакать вместе с  кем-то,  я  не  могла
оплакивать его в одиночестве. Он принадлежал  нам  обеим  -  тебе  и  мне,
вашему миру и моему.
     Теперь я чувствую, как меня охватывает долгий сон. Время моей  смерти
будет коротким. Я надеюсь, что ряды  скорбящих  обо  мне  будут  длинными,
потому что я хотела бы остаться со  своими  дорогими  Седой  Странницей  и
Смеющимся Человеком в Пещере, под всеми вашими Звездами.


 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...
Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу:  [1] [2] [3]