Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]  [5] [6] [7] [8] [9]  [10] [11] [12] [13] [14] [15]

   Арчеладзе не смутило, что наблюдатель ушел от Нигрея и установить его  не
удалось. Пока живы оба Зямщица, он обязательно даст о себе знать. Информация
ему нравилась: начиналась какая-то интересная игра вокруг "мидака" с сыном и
участвовали в ней от безвестного иностранца до Комиссара. Он  предчувствовал
раскрутку событий в самое ближайшее время. Поэтому  подчеркнул  в  донесении
нужные места и приказал помощнику немедленно выяснить, кто владелец "Нивы" в
Люберцах, а также проверить распределительный телефонный  ящик  и  кабель  у
ювелирного магазина: штука была известная - подключай свой телефон с помощью
"крокодильчиков" и жди звонка...
   Потом рассмотрел фотографии наблюдателя, приложенные к донесению  Нигрея.
Мужчина лет тридцати пяти, открытое лицо, большие глаза, прямой  нос-  глазу
зацепиться не за что. Но и это не снизило его душевного подъема и азарта. Он
велел  секретарю  доложить  немедленно,  если  объявится  Нигрей,  и  вызвал
Воробьева.
   - Сегодня у меня был парапсихолог,- признался он.-  Предсказал  бурю.  Ты
готов, если заштормит?
   - Как пионер! - засмеялся Воробьев, радуясь хорошему настроению шефа.-  Я
провел тут литерные мероприятия, обставил  как  следует  все  предполагаемые
дырки. Правда, от машинистки пока слышен один  треск,  а  видны  ручки  и...
ножки. А в лаборатории сильно гудит холодильник. Они его пивом  перегрузили,
баночным по шестьсот рублей...
   - Мне нужны такие же мероприятия у Зямщица,- сказал Арчеладзе.-  "Мидаки"
нашими службами изучены достаточно, поищи  материалы  и  сегодня  же  насади
"клопов" в пиджаки, галстуки- куда влезут. Но смотри, он в  нашем  ведомстве
тертый, поэтому "клопы" должны быть импортные.
   - Мало импортных-то,- пожаловался Воробьев.- Не поставляют...
   - Всади украинских, прибалтийских. Только не наших.
   - Да понял,- вздохнул тот.- А кому выпарывать потом?
   - Кто садит, тот и выводит! - улыбнулся Арчеладзе и включил селектор: - В
Химки звонил?
   - Звонил,- откликнулся секретарь.- Стула пока нет!
   - Пусть дадут слабительное!
   - Говорят, дали. Все равно нет. Клиент в панике.
   - Ничего, скорее пронесет,- пробубнил Арчеладзе, выключая  селектор.-  На
чем я остановился?
   - "Клопов" потом мне выводить...
   - Это не все,- продолжил полковник.- Срочно гони своих подручных на улицу
Рокотова. И чтобы хоть один был со знанием английского!  Все  писать  у  вас
опять пленки не хватит... Пусть послушают стеклышки. За ними там две  пташки
сидят со вчерашнего вечера.
   - Понял, Никанорыч. Что, клюнуло?
   - Тьфу-тьфу-тьфу! Поплавок повело.
   - Когда Птицелова нашли, тоже повело,- отчего-то затосковал Воробьёв.- Но
тут сердечко прихватило...
   - Вперед на мины! - приказал Арчеладзе.- Воспоминаниями поделишься, когда
по грибы пойдем. Да! Снабди электроникой Нигрея, когда появится.  Дай,  чего
ни попросит. А то он вчера хорошего леща упустил.
   После ухода Воробьева Арчеладзе взял второй экземпляр  донесений  и  стал
перечитывать. Получалось, что наблюдатель из "Москвича"  знал,  что  "мидак"
окажется во дворе на улице Восьмого марта. Именно там он "взял" свой объект.
А если Зямщиц, как показалось наружной слежке, искал нужный адрес, то  каким
же образом "наблюдатель"  очутился  у  трамвайной  остановки?  Значит,  либо
Нигрей проглядел слежку, что была раньше, либо иностранец  каким-то  образом
предупредил  "наблюдателя",  с  какого  места   "взять"   Зямщица.   Картина
складывалась любопытная!
   -  Товарищ   полковник?-   послышался   насмешливый   голос   секретаря,-
Свершилось. Клиента пронесло, значок нашли. Везут сюда.
   - С облегчением его! - усмехнулся Арчеладзе. Вошел  помощник  и  доложил,
что владелицу белого "жигуленка", бывшего  во  дворе  дома  №  13  по  улице
Восьмого марта, пока установить не удалось. В какой квартире этого дома  она
была - тоже, однако по адресу на Рокотова живет Галина Васильевна Жуго  1966
года рождения, и "Жигули" с указанным в донесении номером принадлежат ей же.
А служит она в секретной части фирмы "Валькирия"!
   - Сегодня только слышал, что эта фирма развалилась,- сказал Арчеладзе.
   - Шатается, но стоит,- сообщил помощник.- Все наши заштатные кадры  ушли,
поэтому добыть точную информацию об истинном состоянии дел трудно.
   - Нужно добыть! Проработай это в оперативной группе.
   - Хорошо, Эдуард Никанорович.
   - Что с иностранцем?
   -  Фотография  наружной  службы  очень   низкого   качества,-   признался
помощник.-  Ни  пограничники,   ни   таможня   не   опознали.   Работаем   с
бортпроводницами. В районе двадцати одного часа было два  рейса-  из  Канады
прямой и из Испании с посадкой в Кельне. Оба нашей авиакомпании.
   - Хорошо, пусть трясут  пассажиров,  пилотов,  багажное  отделение.  Если
наружка не научилась снимать, пусть составят фоторобот!
   Время было ровно тринадцать часов - секретарь внес  в  кабинет  поднос  с
обедом. Помощник тут же удалился, никто не мог  нарушить  обеденный  перерыв
шефа. Арчеладзе снял пиджак, вымыл руки в личном туалете и сел за журнальный
столик в комнате отдыха. Секретарь налил ему бокал красного вина, к которому
полковник привык в Чернобыле, снял пластмассовые крышки с тарелок  и  вышел.
Арчеладзе отпил вина и откинулся в мягком плавающем кресле. Вдруг ему  стало
грустно. Как только на службе  у  него  начинали  клеиться  дела,  намечался
какой-то успех, он остро ощущал приступы одиночества. Особенно когда садился
за стол: не с кем было поговорить - не о деле, а просто так, ни о чем. Может
быть, о белых грибах, о погоде, о кулинарных секретах.  Есть  в  одиночку  и
молча становилось невмоготу, пропадал  аппетит.  Конечно,  ничего  не  стоит
позвать секретаря, любого подчиненного и усадить за свой стол.  Воробьев  бы
прибежал с радостью... Однако он не хотел кого-то выделять  и  приближать  к
себе,  к  тому  же  отчетливо  представлял,  что  этой   нужной,   ожидаемой
непринужденной беседы никогда не получится. Он знал  истинную  природу  этой
грусти, но всячески задавливал в себе даже мысль о ней.  На  самом  деле  он
всего лишь нуждался в женском обществе. Однако после Чернобыля он  ненавидел
и презирал прекрасную половину человечества. Об этом  подчиненные  в  отделе
хорошо знали и никогда, ни  под  какими  предлогами  не  впускали  женщин  в
кабинет шефа. Таким образом они и  щадили  его,  и  потворствовали  подобным
всплескам ощущений грустного одиночества.
   Арчеладзе допил вино, когда на приставном столике тихо  зажурчал  телефон
"неотложных мероприятий": в редких случаях  по  нему  звонили  резиденты  со
срочной информацией. Полковник снял трубку.
   - Доставили значок, товарищ полковник,- сообщил  секретарь.-  Исполнитель
говорит...
   - Давай его сюда! - распорядился  Арчеладзе,  двигая  к  себе  тарелку  с
салатом.
   "Сиделка" на сей раз торжествовал:
   - Приятного аппетита, товарищ полковник!
   - Принес?
   - Так точно! - Он разжал кулак и развернул носовой  платок.-  Вот,  изъял
незаметно. Пациент считает, что значок застрял в животе, боится,  что  будут
резать...
   Он хотел положить находку  прямо  на  стол,  однако  Арчеладзе  брезгливо
замахал руками:
   - Убери! Ты его мыл? Ты что мне тащишь?..
   - Нет,- растерялся "сиделка",- не успел. Выхватил, и скорее...
   - Иди в туалет,- приказал полковник.- Вымой с мылом и протри  одеколоном.
Одеколону не жалей!
   - Есть! - "Сиделка" поспешил в туалет. Обед и слабый, едва живой  аппетит
были испорчены. Арчеладзе выпил кофе и налил еще один стакан вина.
   - Помыл! - возвращаясь, сообщил "сиделка".- Хлорку нашел, так еще хлоркой
обработал.
   - Молодец.
   - Куда его?- Он опасался теперь класть значок на стол.
   Взгляд Арчеладзе остановился на пиджаке, висящем на спинке стула.
   - Прикрути в петлицу. И свободен. "Сиделка" навесил значок  со  свастикой
на пиджак шефа и полюбовался от двери.
   -  Вы  теперь  как  Кальтенбруннер,-  пошутил  он.-  Вам  идет,   товарищ
полковник.
   - Возвращайся  назад,-  не  принял  юмора  Арчеладзе.-  Пациента  следует
убедить, что значок рассосался в его кишечнике. Договорись с врачами,  пусть
сделают рентген  через  некоторое  время,  покажут  ему  снимки.  Он  должен
поверить. Внушите, что золото в организме полезно.
   - Есть!
   Оставшись один, Арчеладзе ощутил, что та мимолетная грусть прошла  и  что
все внимание его теперь приковано к значку.  Партийной  кассой  Бормана  тем
более следовало заниматься вплотную,  поскольку  Комиссар  проявляет  к  ней
интерес. А он,  вечно  держащий  руку  на  пульсе,  знает  за  что  браться:
кремлевское чувство конъюнктуры. Об  этом  значке  шеф  наверняка  знает,  и
теперь, когда золото "растворилось" в утробе Зямщица, начнется ажиотаж. Если
зарубежное отделение быстро сработает и подтвердит убеждение Арчеладзе,  что
значок всплыл из глубин российской земли,  то  он  уже  станет  убедительным
доказательством потрясающей версии: золото НСДАП находится где-то в пределах
Северного Урала.
   По крайней мере, за два года работы отдела по поиску золота КПСС не  было
найдено ни одного грамма, не выявлено ни  одного  перспективного  района,  и
Арчеладзе все больше склонялся к мысли, пока еще тайной, что пропавшая часть
золотого запаса никуда не исчезала.  Не  перебрасывалась  она  в  зарубежные
банки, не вывозилась для захоронения в  бывшие  соцстраны  и  тем  более  не
пряталась на территории России. Золото находится там  же,  в  хранилищах,  в
железобетонных   бункерах,    обнесенных    противо-подкопными    галереями,
упакованное  в   стандартные   ящики   с   войлочной   подстилкой   по   два
тридцатикилограммовых слитка. Оно исчезло по бумагам! Контрольно-ревизионная
служба выдала ту цифру, которую запросили свыше. Похоже, не один  год  и  не
одним человеком  готовилась  хорошо  продуманная  операция,  государственная
тайна посткоммунистической России. Создавалось параллельное прикрытие  ее  в
виде фактов ввоза на территорию объектов Третьего спецотдела той  же  ртути,
множества дополнительных упаковочных ящиков. Одним словом, всякому,  кто  бы
взялся разыскивать золотой запас,  было  за  что  зацепиться.  Эх,  если  бы
удалось расколоть Птицелова! Но его смерть, как и смерть других,  причастных
к этой тайне, была уже заложена в план создания мифа об  утраченной  золотой
казне. По разумению  Арчеладзе  миф  творился  с  двумя  целями:  если  СССР
распадется на суверенные республики, которые потребуют  свою  долю  золотого
запаса, то получат ее, исходя из существующего объема казны. И вторая  цель,
не менее важная,- прикинуться бедными, пойти по  миру  с  протянутой  рукой,
выпрашивая денежки и совершенно не рискуя своим  далеко  спрятанным  и  туго
набитым кошельком.
   Чем больше Арчеладзе думал об этой версии, тем меньше оставалось  пыла  и
азарта искать то, чего не теряли. А вот партийная касса НСДАП  действительно
исчезла! И вывезти ее из Германии, окруженной и  гибнущей,  было  не  так-то
просто ни в Южную Америку, ни в Африку.
   Сокровища третьего рейха безусловно вывезли вместе с Борманом, только  не
на Запад, а на Восток, в Россию - единственную страну, за железным занавесом
которой можно было спрятать что угодно. Другой вопрос: кто и каким  образом?
Но это уже сейчас не имеет значения, когда  перед  тобой  висит  собственный
пиджак, украшенный партийным значком НСДАП из партийной казны.
   Только бы сработало зарубежное отделение!
   Арчеладзе снял пиджак, широким взмахом насадил его  на  крепкие  плечи  и
посмотрел в зеркало. И лишь в отражении увидел... нет, скорее  почувствовал,
что значок со свастикой - не золотой.
   Это была отлично выполненная подделка,  если  говорить  о  внешнем  виде.
Весом же - в два раза меньше: что-то вроде анодированной  меди  или  бронзы.
Арчеладзе ощутил, как у него спекаются губы и напрягается затылок.  Он  снял
трубку внутреннего телефона, чтобы позвонить в лабораторию,  однако  вовремя
остановился:  если  Воробьев  провел  там  литерные   мероприятия,   значит,
подозревает кого-то из экспертов. Полковник тоже не считал их чекистами, ибо
в лаборатории работали химики, физики,  радиоинженеры,  медики  и  еще  черт
знает кто, обряженный в погоны. В эту среду можно вживить кого  угодно,  что
Комиссаришка и сделал наверняка. И он же  совершил  подмену!  Только  когда?
Через кого? О поддельном значке никто не должен знать! Даже  самые  близкие.
Пусть Комиссар - если это его шутка - остается в неведении. Никакой  реакции
не последует. В конце  концов,  он,  Арчеладзе,  держал  в  руках  настоящий
значок, есть акт экспертизы, и надо продолжать действовать- разве что  более
интенсивно- и вместе с тем  немедленно  установить,  кто  совершил  подмену.
Нужно вычистить отдел от всех осведомителей и информаторов Комиссара!
   Он вызвал по  селектору  секретаря  и  приказал  немедленно  связаться  с
Воробьевым. Пока того  вызванивали,  Арчеладзе  стало  еще  хуже.  Он  вдруг
подумал, что с каждым днем его версия об  "исчезновении"  золота  становится
тверже. И если она подтвердится хотя бы одним прямым фактом, значит, уже два
года полковника вместе с его суперотделом держат за идиота. Значит, все  это
продолжение  той  долгосрочной  операции  по  сотворению   мифа.   Арчеладзе
выполняет роль горчичника, отвлекающего боль всех трех  властей,  а  с  ними
четвертой власти- прессы, которая время от времени сообщает  населению,  что
государством принимаются все  меры  по  розыску  утраченной  части  золотого
запаса.  Истину  же  не  знает  ни  одна  власть;   истина   известна   лишь
ограниченному кругу лиц.
   Ему не хотелось даже играть идиота, да дело требовало этого.
   Наконец связали с Воробьевым. Он говорил из автомобиля по  радиотелефону,
пыхал в трубку, словно только что пробежал стометровку.
   - Чем занимаешься? - не выдавая чувств, спросил Арчеладзе.
   - Кота ловим!
   - Какого кота? Ты мне срочно нужен!
   - Не могу, Никанорыч,- борясь с одышкой, заговорил Воробьев.- Все шло  по
маслу...  Вошли  спокойно...  В  квартире  пусто...  Открыли  дверь,  оттуда
выскочил котяра... По лестнице вниз, во двор...
   - Понял... Лови кота! Не поймаешь  -  убью!  Зарежу!  -  тяжелым  шепотом
проговорил Арчеладзе и бросил трубку. Воробьев прокололся  по-глупому.  Если
бы  "клопов"  собирались  запускать  объекту,  не  сведущему  в  оперативной
деятельности, выпущенный на волю кот  из  запертой  квартиры  не  вызвал  бы
особого подозрения. Но Зямщиц мгновенно бы насторожился. И  вспорол  бы  все
костюмы, разобрал бы все радиоприборы, а то и обои содрал со стен.
   За выпущенного кота Воробьева можно было смело гнать с работы...
   Мысль прервал секретарь. Помощник доложил, что владелец "Нивы",  с  чьими
номерами катался вчера "Москвич", имеет полное алиби. Номера не снимались  с
автомобиля более трех лет, о чем говорят  ржавые  болты.  Арчеладзе  тут  же
отдал  распоряжение  через  опергруппу,  чтобы  ГАИ   разыскала   "Москвич",
проверила документы, но задержала бы всего на несколько минут, чтобы наружка
успела взять его под наблюдение и  при  удобном  случае  засадила  в  бампер
радиомаяк. Напоминание о странном филере Зямщица слегка отвлекло ноющий гнев
в затылке и плечах. Он тут же велел связать его с Нигреем.  Тот  откликнулся
очень скоро и сразу же начал докладывать  обстановку.  В  обеденный  перерыв
Зямщиц поехал на "Вольво" от здания МИДа и проследовал в  музей  Константина
Васильева. Наружная служба отслеживала его с  начала  пути.  На  перекрестке
Садового кольца и Олимпийского проспекта была пробка, автомобиль  объекта  и
наружки сблизились, и в этот момент Нигрей увидел в правом от  Зямщица  ряду
"Москвич" последней модели, только уже вишневого цвета,  за  рулем  которого
сидел вчерашний наблюдатель. Сделал фотосъемку. Этот "Москвич" выехал из-под
моста с Цветного бульвара и "взял" объект и сопровождал его потом до  музея.
Там наблюдатель оставил машину между жилых домов, но  в  пределах  видимости
"Вольво", и через три минуты вошел  в  музей.  Нигрей  последовал  за  ними,
пропустив вперед человека из наружной службы.  Контакта  между  "мидаком"  и
объектом не  было.  Последний  держался  весьма  профессионально  и  выгодно
отличался от сотрудников наружки. Наблюдатель прошел всю  экспозицию  картин
художника и сосредоточил внимание на тех  полотнах,  которые  заинтересовали
Зямщица. В четырнадцать часов пятьдесят пять минут "мидак" вышел  из  музея,
сел в машину и двадцать две минуты  сидел  очень  сосредоточенный  и  слегка
нервный. Наблюдатель был в своем "Москвиче",  скорее  всего,  видел  Зямщица
через оптику. Потом передал по радиотелефону одну фразу: "Милая, еду домой!"
Наконец "мидак" поехал в обратный путь и на первом же  перекрестке  чуть  не
совершил аварию, не пропустив автомобиль справа. Когда выехал на  шоссе,  то
отчего-то вел себя как "чайник" - пилил на малой скорости в правом  крайнем,
и наружка вынуждена была уйти вперед. "Москвич" же очень  умело  "вел"  свой
объект, не приближаясь к нему. В  пятнадцать  часов  двадцать  восемь  минут
Зямщиц перестроился во второй  ряд  и  прибавил  скорость.  Однако,  обгоняя
автобус, не заметил автокран в  третьем  ряду,  водитель  которого  побоялся
помять дорогую машину, и шарахнулся в левый крайний ряд, в  результате  чего
ударил машину наружной службы. Зямщиц же, напротив,  попытался  вернуться  в
свой ряд, прижался к автобусу и ободрал себе всю  правую  сторону.  Движение
застопорилось. Наблюдатель  в  "Москвиче"  передал  фразу:  "Дорогая,  очень
скучаю", объехал пробку по тротуару и двинулся к Садовому кольцу. С Садового
он  свернул  на  Ново-Басманную,  остановился  и  вошел  в  здание   военной
комендатуры, где находится до сих пор. Войти туда  Нигрей  не  может  -  нет
документов прикрытия.
   Арчеладзе приказал Нигрею установить радиомаяк на "Москвиче",  дальнейшее
наблюдение передать наружной службе, а самому  немедленно  прибыть  к  нему.
Своему помощнику дал задание выяснить, чей "Москвич"  и  с  кем  наблюдатель
связывался по телефону.  А  через  минуту  помощник  по  оперативной  работе
докладывал, что в  квартире  на  улице  Рокотова,  где  находятся  вчерашний
иностранец и гражданка Жуго, никаких интересных разговоров не ведется,  если
не считать возгласов и шепота, характерного для любовников. Иностранца зовут
Кристофер, говорит он только по-английски, а  Жуго  этим  языком  вообще  не
владеет. Сейчас устанавливается, сколько Кристоферов прилетело в  Москву  на
вечерних рейсах.
   - Этим мальчикам, что  торчат  под  окном,  накрути  хвоста!  -  приказал
полковник.- Пусть не отвлекаются на возгласы, а работают!
   Чужая любовь его не просто раздражала - приводила в бешенство.
   Минут через десять прибыл Нигрей, спокойный и хладнокровный,  только  усы
чуть вздыблены.
   - Побрейся немедленно! - сам не  ожидая  того,  закричал  Арчеладзе,  ибо
чужое спокойствие его тоже бесило.- В зеркало  посмотрись!  Как  с  такой...
физиономией работать? Да тебя раз увидишь - до смерти запомнишь!
   - Есть,- невозмутимо проронил Нигрей.
   -  Пойми,  мы  затеваем  очень  опасную   игру,-   успокаиваясь,   сказал
полковник.- И точно не знаем, кто наш противник. Но противник есть, и  очень
серьезный. А тут один кота выпустил,  другой  как  Тарас  Бульба...  Начинай
отрабатывать цель номер два. Запомни: этот Комиссар не чета тем,  что  были.
Теперь сомневаюсь, что он был пожарником.
   Он  поднялся  с  кресла,  ссутулясь,  промерил  шагами   кабинет.   Потом
остановился за спиной Нигрея, положил руку на плечо.
   - Однажды я тебя выручил. Отплати мне тем же, Виктор Романович.
   - Я все помню,- с прежним спокойствием вымолвил тот.
   - Будь осторожен... Понимаешь, о чем я говорю?
   -  Понимаю.  В  случае  провала  моя  версия:  наблюдал  по   собственной
инициативе с целью мести за то, что отстранил  от  любимой  работы  и  хотел
вывести за штат.
   - "Любимая работа"- это романтика сопливых юнцов, Виктор  Романович,-  не
согласился Арчеладзе.- И версия твоя никуда не  годится.  В  случае  провала
тебя никто не должен опознать.
   Нигрей подумал, расправил усы:
   - У кого получить "мочалку"?
   -  Свою  дам,-  Арчеладзе  открыл  сейф.-  Только  вернешь  с  целости  и
сохранности.
   - Все понял,- едва улыбнулся  Нигрей  и  принял  из  рук  шефа  небольшую
записную книжку.- Я чужих вещей обычно не присваиваю.
   "Мочалкой" ее называли потому, что после взрыва  от  человека  оставалось
мочало. И еще потому, что когда она лежала в кармане, то промывала  мозги  и
заставляла  действовать  осмотрительно  и  инициативно.  Арчеладзе  сам  это
испытал несколько раз.
   Теперь следовало взорвать обстановку, сломать  спланированный  ход  игры,
изменить ее условия, чтобы диктовать  свои.  Напрасно  Комиссар  пошутил  со
значком, если, конечно, это  его  выдумка.  Как  и  положено,  после  взрыва
противник забегает, станет делать ошибки и проявит  себя.  Арчеладзе  набрал
номер рабочего телефона Зямщица.
   "Мидак", старый сослуживец, отвечал приятным тенором.
   -  Здорово,  старина!  -  весело  сказал  полковник,   используя   давнее
обращение, чтобы быть узнанным.- Ты еще торчишь в  этой  высотке?  А  я  все
время думал, давно живешь где-нибудь на вилле в Сан-Франциско.
   - Простите, кто это?- все-таки не  признал  Зямщиц,  видимо,  по  причине
сильной взволнованности и от посещения музея, и от аварии.
   - Спасибо, старик, богатый буду, если не узнал! -  засмеялся  Арчеладзе.-
Помнишь анекдот: "Гогия, ты памидоры любишь? Кушать - да, а так - нэт".
   Полковник говорил с грузинским акцептом.
   - Никанорыч, говорят, у тебя голова стала,  как  коленка!  -  обрадовался
"мидак".- Сколько лет, сколько зим...
   Это было на руку, что его звонок вызвал у Зямщица положительные эмоции.
   -  Надо  бы  повидаться  срочно,-  перешел  к  делу  Арчеладзе.-  Сможешь
подъехать сейчас на одну мою квартирку?
   - Не на чем подъехать,- возмущенно отозвался  Зямщиц.-  Попал  сегодня  в
аварию, только что из ГАИ приехал. Правую бочину изжевало.
   - Ой-ой-ой! - пожалел полковник.- У тебя какая машина-то?
   - "Вольво". Теперь ремонт встанет!..
   - Да уж! Ну ладно, давай я тебя прихвачу, где мы с тобой однажды в краске
вымазались. "Мидак" помедлил, размышляя.
   - А что за срочность? - неуверенно спросил он.
   - Так тебе все и скажи!
   - Хорошо,- наконец согласился без охоты.- Через двадцать минут.
   Через двадцать минут Арчеладзе стоял в условленном  месте.  Он  умышленно
называл по телефону лишь  известный  им  двоим  перекресток.  Если  Комиссар
держит под наблюдением Зямщица либо тот сообщит ему  о  встрече,  то  старый
сослуживец  примчится  с  "хвостом".  Наружка,  следующая  за   полковником,
проверит. Зямщиц неожиданно вынырнул  из  вереницы  прохожих,  точно  оценил
обстановку и сразу сел в машину Арчеладзе, хотя никогда ее не видел.
   - Только я на твои эти  квартиры  не  пойду,-  сразу  заявил  он.-  Давай
отъедем и поговорим в машине. У меня очень мало времени.
   -  Как  скажешь,-  мгновенно  согласился  полковник  и  вывел  машину   в
транспортный поток.- Дело такое... Меня достал мой новый шеф. Дернул к  себе
на ковер и сделал вливание.
   - День сегодня ужасно неудачный,- пожаловался  Зямщиц.-  Магнитные  бури,
что ли...
   - Бури, старина,- вздохнул Арчеладзе.- И знаешь из-за кого мне чуб рвали?
Из-за тебя!
   - Из-за меня?!
   - Ты накатал  жалобу,  что  я  третирую  твоего  сына.  Зямщиц  сразу  же
посмурнел, тяжело вздохнул:
   - Это было... Правда, я не катал жалобу, а позвонил. Но я  не  знал,  что
это ты дернул моего сына. Он обрисовал мне-  лысый,  плечистый...  Откуда  я
знал, что ты уже лысый? - "Мидак" поднял горестный взгляд.- Пойми меня,  как
отца. У меня такое несчастье с сыном, а тут еще КГБ треплет... Потом  узнаю,
Арчеладзе.
   - МБ,- поправил полковник.
   - Одна контора... Состояние тяжелое, любое напоминание о его злоключениях
вызывает бред. Заговаривается,- он сделал паузу,  точно  такую  же,  как  по
телефону, когда договаривались  о  встрече.-  Сегодня  опять  новость...  По
недосмотру проглотил значок.
   - Какой значок? - удивился Арчеладзе.
   - Маленький такой, золотой,- будто бы отвлеченный  переживаниями,  сказал
бывший сослуживец.- С детства увлекался нумизматикой...
   - Зачем же  ему  давать  значки?  -  возмутился  полковник.-  В  таком-то
состоянии?
   - Он же сейчас как ребенок! - страдальчески воскликнул Зямщиц.-  Взял  из
коллекции, надел... Попробуй отними... Сегодня же забираю его домой!
   - Давно бы надо было!
   - Ухаживать некому. Нужен толковый врач, а не  нянька.  И  чтобы  круглые
сутки находился рядом. Сейчас вроде договорился. Поедем вечером и заберем...
Ты мне скажи откровенно, Никанорыч: зачем... встречался с моим сыном? Ты чем
сейчас занимаешься?
   - Золотом,- признался Арчеладзе недовольно.- Зачем  встречался...  Ты  же
сам  знаешь  механику:  пошла  оперативная  информация   на   твоего   сына.
Рассказывает о каком-то золоте.
   - Он же бредит! Навязчивые идеи!
   - Это сейчас я понимаю! Если он золотые значки глотает...
   - Ты меня извини,- вдруг попросил "мидак".- Знал бы, что ты, так позвонил
бы тебе, и разобрались.
   - А теперь позвони моему шефу,- жестковато предложил Арчеладзе.- Чтобы он
больше меня не ел. Ты же знаешь, как нашу контору  трясут.  До  пенсии  хрен
усидишь...
   - Обязательно позвоню! - заверил Зямщиц.- Не обижайся на меня.
   - Да я все понимаю...
   - Извини, у меня больше нет времени,- заторопился старый сослуживец.-  Не
мешало бы встретиться достойно, посидеть,  выпить...  Давай  созвонимся?  На
будущей неделе?
   - Ладно, давай! - Арчеладзе поднял руку.- У меня тоже времени в обрез.
   На обратном пути в отдел полковник сделал небезосновательный  вывод,  что
Зямщиц кем-то информирован  о  деятельности  Арчеладзе  и  проявляет  к  ней
интерес.  Правда,  этот  интерес  как  бы  подневольный.  Возможно,   кто-то
использует "мидака", не исключено, что Комиссар. Хотя  наружка  и  доложила,
что слежка за встречей не производилась, Арчеладзе был  уверен,  что  Зямщиц
пришел хорошо проинструктированным. И получалось, они  не  разговаривали,  а
щупали друг друга и оба говорили только  полуправду.  У  старого  сослуживца
существовала главная задача этой встречи - сказать полковнику,  что  золотой
значок появился из коллекции сына. Арчеладзе же сейчас убедился, что подмена
значка совершена кем-то неизвестным и  ни  Комиссар,  ни  Зямщиц  к  ней  не
причастны. Мало того, они еще не знают об этой  подмене.  Иначе  бы  "мидак"
убеждал его, что неразумный сын проглотил простой значок.
   Одновременно с этим Арчеладзе понял, что их неожиданная встреча взрыва не
произведет. Небольшую суету, движение, консультации,  и  все.  А  требовался
взрыв! Стремительное  развитие  качественно  новых  событий.  Размышляя,  он
слегка отвлекся и  не  успел  перестроиться,  чтобы  повернуть  с  Колхозной
площади  на  Сретенку,  и  пришлось  выжидать  "дырки"  в   колонне   машин,
поворачивающих вправо под зеленую стрелку. Все произошло мгновенно: он видел
вишневый "Москвич" и лишь успел отметить это, как водитель  с  расстояния  в
полметра метнул гранату в салон машины Арчеладзе.
   Тяжелая граната "Ф-1" стукнулась о спинку пассажирского сиденья и упала у
задней дверцы. Предохранительная скоба отлетела уже в кабине...
   Он резко обернулся назад, машинально потянулся рукой и понял, что достать
гранату не успеет. Из запала вырывался свист и резкая струйка дыма  -  горел
замедлитель...
   Вдруг он ощутил полное спокойствие и состояние,  похожее  на  дрему,-  не
хотелось двигаться и отгонять ее...
   Потом  раздался  хлопок,  похожий   на   пистолетный   выстрел,   граната
подпрыгнула на резиновом коврике и покатилась к  его  краю,  стуча  рубчатым
кожухом. Из запала курился синий дымок.
   Дрема отходила медленно,  и  ощущение  времени,  утраченное,  пока  горел
замедлитель, возвращалось  вместе  с  реальностью.  Сзади  сигналили,  мимо,
обтекая его, мчался поток машин. Арчеладзе ткнул кнопку аварийной остановки,
перегибаясь  через  спинку  сиденья,  поднял  теплую   чугунную   "лимонку".
Разорвавшийся запал не выкручивался. Он положил гранату на сиденье  рядом  и
огляделся: вишневый "Москвич", разумеется, давно унесся  в  веренице  машин,
повернувших на Сретенку. Службы наблюдения  на  сером  "жигуленке"  тоже  не
было... Арчеладзе вынул из кармана рацию и вдруг понял, что  забыл  позывной
наружки.
   - Где находитесь?- спросил он.- Вас не вижу. Его узнали по голосу.
   - На Сретенке, стоим у булочной.
   - Ждите, подъеду...
   Он в наглую перестроился в правый ряд и, не дожидаясь  светофора,  выехал
на Сретенку. У булочной остановился, чуть  не  уткнувшись  в  задний  бампер
"жигуленка". Не спеша вышел из машины. Старший группы выскочил навстречу.
   - Заметил что-нибудь сейчас на перекрестке? - спросил Арчеладзе.
   - Нет,- краснея, выдавил тот.- Мы повернули... А вы...
   Арчеладзе не помнил фамилии старшего группы, да и не должен был  помнить.
Взял его за рукав, подвел к своей машине, ткнул пальцем:
   - На, смотри.
   Парень побледнел, кадык на его  тонком  горле  двинулся,  как  челнок,  и
замер.
   - Какой у тебя позывной?
   - Двадцать второй...
   Он не ожидал удара и потому кувырком  покатился  по  тротуару.  Арчеладзе
подождал, когда старший группы встанет на четвереньки, и  пнул  его  голову,
как футбольный мяч. Парень опрокинулся на бок и снова начал подниматься...
   И тут полковник понял, что если не остановится в это мгновение, то  убьет
его.
   Прохожие шарахнулись в стороны. До ушей донеслось:
   - Мафиозные разборки!..
   Арчеладзе спокойно сел в свою машину и медленно поехал в отдел.
   Гранату он принес в свой кабинет и положил на  стол.  Рука  потянулась  к
кнопке селекторной связи с лабораторией, однако он  нажал  другую  -  вызвал
помощника.
   - Доложи обстановку,- сдерживаясь, попросил он.
   - Воробьев задание выполнил, направляется в отдел.
   - Кому Нигрей передал наблюдение за вишневым "Москвичом"? -  перебил  его
полковник.
   - Группе Локтионова.
   - Немедленно свяжись, выясни, что у них...
   - Есть!
   - Погоди. Что на Рокотова?
   - Все по-прежнему.
   - Иностранца установили?
   - Пока нет, работают.
   - В гранатах разбираешься?
   - В этой разберусь,- помощник кивнул на гранату.
   - Возьми и сам проверь, пустая она или заряженная,- приказал  Арчеладзе.-
Мне  пока  этого  хватит.  Только  сам.  Доложишь  мне  домой,  по  телефону
спецсвязи. И обстановку доложишь... Я поехал домой.
   - Воробьев хотел к вам, товарищ полковник.
   - Пошли его на... кошкодава,-  меланхолично  сказал  Арчеладзе.-  У  кого
позывной "Двадцать два" из наружки?
   - У группы Редутинского.
   - Подготовь документы на увольнение всей группы. Профнепригодность.
   - Есть.
   Полковник забывчиво похлопал по карманам, затем, вспомнив, взял  пистолет
"ПСМ" из ящика стола.
   - Хотя нет, погоди... Пусть еще поработают. Все, я- домой.
   ...А дома было пусто, пыльно и тихо. У Зямщица в  пустой  квартире  сидел
хоть кот; тут же, кроме нескольких осенних мух на кухонном окне,- ни души...
   Полковник принял душ, после которого обрядился в пижаму и  стал  готовить
ужин. С женой он разошелся еще до Чернобыля, как только на подобные  вещи  в
КГБ стали смотреть сквозь пальцы и это перестало отражаться  на  карьере.  А
после Чернобыля женщины вообще не бывали в этом доме. Полковник давно привык
все делать сам, хотя на службе любил быть барином. Он, как  профессиональная
повариха,  нарезал  мерзлого  мяса  тонкими  ломтиками,  бросил  в  жир   на
сковородку   и   принялся   чистить   крупные   головки    лука.    В    его
русско-украинско-мордовской крови бродили остатки грузинской крови: он любил
готовить и есть острые мясные блюда. Лук был злой,  ядреный  и  начал  драть
глаза, как слезоточивый газ "Черемуха". Полковник намочил под краном  нож  и
луковицы, но на сей раз это  не  помогло.  Слезы  продолжали  течь  и  скоро
пробили влажную дорожку до верхней губы. Он ощутил их  соль,  бросил  нож  и
некоторое время сидел сгорбившись на кухонной  табуретке,  ощущая  на  губах
горечь. Иногда дома ему становилось особенно грустно  и  одиноко.  Почему-то
вспомнился Птицелов, который тоже был  один  и  жил  примерно  так  же,  как
полковник. Правда, в его квартире было много птиц...
   Мышление, привыкшее  к  постоянному  анализу,  неожиданно  соединило  три
судьбы разных людей в одну, и он не ощутил странности,  что  жизни  Зямщица,
Птицелова и его, полковника МБ,  так  похожи.  Пожалуй,  "мидак"  лишь  чуть
счастливее - все-таки есть сын. Но теперь - несчастнее всех...
   Золото  как  бы  соединяло  всех  и  одновременно  становилось   причиной
одиночества. И  суть  тут  не  в  самом  металле,  а  в  том  поле,  которое
образовывалось вокруг него. Всякий оказавшийся в  нем  отчего-то  испытывает
это тягостное чувство...
   И полускрытную жизнь, и несвободу, и сумасшествие.
   Через несколько минут полковник умылся холодной  водой,  включил  телефон
спецсвязи и, не уронив ни единой слезы, напластал целую миску лука.  В  доме
сразу запахло живым - острой мужской пищей.
   "Гогия, ты памидоры любишь? Кушать- да, а так- нэт..."
   Он не хотел думать о службе и, пока жарилось мясо, сервировал стол, молол
кофе ручной "мельницей", убирал тряпкой воду из-под  холодильника.  Позвонил
помощник, доложил, что граната учебная, но запал боевой. Полковник  выслушал
и тут же забыл об этом. Собственная жизнь и ее безопасность  волновали  его,
но не до такой степени, чтобы думать, даже когда вытираешь пол. Вот если  бы
сообщили, что установлен водитель "Москвича",  бросивший  гранату,  выявлены
его связи с Комиссаром или получены разведданные из Германии  положительного
характера, полковник бы, возможно, и встрепенулся...
   Ужин начал, как  и  обед,  со  стакана  красного  вина,  которое  выводит
стронций из  организма.  Ему  нравилась  собственная  кухня:  когда  во  рту
полыхает жар от перца и приправ, сердце становится холодным и спокойным.
   Помощник проинформировал: иностранца зовут Кристофер Фрич, двадцати  трех
лет, прибыл из Канады, цель - частная поездка. До сих пор отдыхает на  улице
Рокотова у секретчицы фирмы "Валькирия".
   Полковник принял к сведению и стал домывать посуду.
   Еще через четверть часа поступило сообщение, что  Зямщиц  и  с  ним  врач
Масайтис, занимающийся частной практикой, несмотря на  протесты  заведующего
отделением реабилитационного центра в  Химках,  забрали  Зямщица-младшего  и
отвезли в Безбожный переулок, в дом № 16. Полковник  велел  звонить  лишь  в
экстренных случаях,  разобрал  постель  и  лег  спать.  В  ранней  молодости
полковник был впечатлительным и, бывало, после трудных лейтенантских дней не
мог уснуть до  утра,  заново  переживая  и  перемалывая  в  воображении  все
события. Тогда бы ему эта граната со свистящим запалом снилась и виделась не
одну неделю. Но уже в майорах он научился спать без сновидений.
   Звонок телефона спецсвязи разбудил его в  двадцать  три  часа  семнадцать
минут: это была давняя привычка- при любом повороте событий отмечать  время.
Полковник встрепенулся и сел, ощущая зуд кожи на голове.
   - Эдуард Никанорович?- услышал он незнакомый голос.
   Никто не должен был, да в общем-то и не мог ему звонить в  это  время  по
спецсвязи.
   - Да...
   - Нам необходимо встретиться сейчас же,-  заявил  незнакомец,  по  голосу
человек в возрасте.- Приеду куда скажете.
   - Кто вы? - спросил Арчеладзе.
   - Объясню при встрече. Можете взять  с  собой  охрану,  хотя  вам  нечего
опасаться.
   - Причина встречи? Предмет разговора?
   - Сведения о золотом запасе СССР.
   Если этот человек имел доступ к системе спецсвязи, возможно,  что-то  мог
знать и о золоте. При условии, что он - не человек Комиссара.
   -  Насколько  вы  сами  оцениваете  объективность  информации?  -  Голову
раздирал зуд.
   - Птицелов велел кланяться,- вместо ответа намекнул тот.
   - А вы с того света звоните?
   - Пока с этого,- был ответ.- Но я уже стар.
   - Хорошо,- согласился Арчеладзе.- Через сорок минут у кинотеатра "Форум".
Серая "Волга", госномер 23-71.
   Это был одновременный сигнал дежурному помощнику, по  которому  на  место
встречи высылалась усиленная группа обеспечения,  имеющая  в  своем  составе
двух снайперов.

   4
   Возле машины они проговорили несколько минут, после чего Августа села  за
руль,  а  Петр  Григорьевич  торопливо  направился   в   дом.   Русинов   на
заплетающихся ногах вернулся к столу.
   Пчеловод вошел озабоченный и решительный.
   - Тебе придется сейчас же уехать. Сними  этот  камуфляж,-  он  кивнул  на
халат.- Попробую тебя одеть. И бороду сбрей!
   - С кем ехать?- Русинов покосился на окно.- С ней?
   - Да. Эту женщину зовут Августа.
   - Я знаю! - дерзко ответил Русинов.- И еще знаю, что она служит у  шведов
в качестве "постельной разведки".
   - Кому она служит, ты знать не можешь! -  отрезал  Петр  Григорьевич.-  И
постарайся не задавать ей вопросов. Выполняй все, что она скажет.
   - Так,-  медленно  сказал  он.-  Понимаю...  Пора  бы  уже  привыкнуть  к
превращениям...
   - Пора бы! - согласился пчеловод и достал из  шкафа  поношенный  костюм.-
Одевайся, Августе приходится спешить.
   - Я не могу уехать... Я должен дождаться Ольгу!
   -  Запомни,  Мамонт:  ждут  только  женщины.  Ожидающий  мужчина  -   это
несерьезно, правда? - Он подал ножницы и бритвенный прибор.- Мыло и  помазок
возле умывальника.
   На месте бороды и усов осталась  белая,  незагоревшая  кожа.  Непривычное
ощущение голого лица вызывало чувство незащищенности...
   Вместо тесного  пиджака  пришлось  надеть  свитер  и  просторную  куртку.
Хорошо, кроссовки  остались  целыми,  хотя  сильно  потрепанными.  На  улице
вякнула сирена "БМВ", однако Петр Григорьевич присел у порога.
   - Перед дальней дорогой...
   От его слов на душе похолодело и  непонятная  обида  защемила  скулы.  Он
хотел попросить старика спасти, защитить волосы Валькирии и  тут  же  поймал
себя на мысли, что начинает бредить ими, как Авега. На улице Русинов  глянул
в сторону берега-  может,  в  последнее  мгновение  увидит  летящий  к  нему
парус?.. Нет, пусто, лишь отблеск багрового закатного солнца...
   Петр Григорьевич проводил до  машины,  на  прощание  легонько  стукнул  в
солнечное сплетение:
   - Ура!
   И, не оборачиваясь, пошел к дому. Августа приоткрыла дверцу, откликнулась
негромко:
   - Ура!
   Русинов сел на заднее сиденье и нехотя проронил:
   - Здравствуйте...
   Августа круто и умело развернула тяжелую машину и  погнала  ее  прямо  на
вечернее зарево. Огненные сосны замелькали по  обочинам  лесовозной  дороги,
красные листья искрами посыпались из-под колес.
   - Здравствуйте,- не глядя, бросила  она.-  Возьмите  под  сумкой  оружие.
Ехать придется всю ночь, на дорогах люди генерала Тарасова.
   Русинов  приподнял  большую,  мягкую  сумку  и  вытащил  короткоствольный
автомат иностранного  производства.  Отыскал  предохранитель,  чуть  оттянул
затвор, проверяя, заряжен ли,  положил  на  колени.  Он  заметил  в  зеркале
заднего обзора ее сосредоточенное  лицо,  взгляд,  устремленный  на  дорогу.
Тогда, из окна домика Любови Николаевны, он видел Августу веселой,  нарядной
и женственной - было чем искушаться Ивану Сергеевичу. Тут же стянутая черным
шелковым платком голова и строгий бордовый  костюм  производили  впечатление
скорби и деловитой решительности. Она ни  разу  не  обернулась  к  Русинову,
кажется, и рассмотреть-то толком не могла, но неожиданно сказала:
   - Вы настоящий Мамонт... Наконец-то я увидела вас.
   Русинов не поддержал разговора. Наверное,  Августе  можно  было  доверять
все, если он, по  настоянию  пчеловода,  доверил  ей  сейчас  свою  жизнь  и
дальнейшую судьбу; похоже, она могла  как-то  прояснить,  куда  они  едут  и
зачем, но неприязнь, неприятие "постельной разведки", как черная краска,  не
стирались в сознании дочиста.
   - Иван Сергеевич все время переживал за вас,- продолжала она с  паузами.-
А я пыталась успокоить его, потому что знала каждый ваш шаг... Мне  приятно,
что я участвую в вашей судьбе...
   Он вдруг понял, что  под  тончайшей  тканью  платка  нет  волос,  что  их
попросту невозможно под ним  упрятать,  а  помнится,  были!  Иван  не  любил
стриженых...
   - Где ваши волосы? - помимо воли спросил Русинов.
   - Я сделала стрижку,- бросила она и, оставив на секунду  руль,  подтянула
концы платка на затылке.- Вижу, вам не хочется уезжать  отсюда?  О  да!  Нет
лучше места!.. Однажды мы сидели и мечтали построить домик  и  родить  много
детей. Мое сердце навсегда здесь, и мои дети здесь, и домик стоит...  О  да!
Только невидимый, светлый, как память.
   Машина катилась под гору  и  вступала  в  ночную  темноту,  хотя  плоские
вершины лесистых гор на горизонте были  еще  залиты  солнцем.  Автоматически
включились габаритные огни, а потом и фары.  Августа  выключила  свет,  хотя
ехать без него  по  захламленной  камнями  и  деревьями  дороге  становилось
опасно. Лица ее уже было не различить  в  зеркале,  остались  лишь  голос  и
топкий профиль.
   - О да! Я знаю, мне больше никогда-никогда не  вернуться  сюда.  Еду  без
оглядки. В России есть поверье: оглянешься  -  тосковать  станешь.  И  чужая
земля никогда не приютит душу.
   Русинов машинально оглянулся назад  и  ничего,  кроме  густых  сумерек  и
дальних светло-розовых гор, не увидел.
   "Постельная разведка" была не такой уж  примитивной,  как  представлялось
раньше. Видимо, Иван Сергеевич оценил это и потому подпустил к себе. Не  мог
же он  знать,  кто  она  на  самом  деле,  если  даже  Петр  Григорьевич  не
догадывается о ее роли в  среде  хранителей  "сокровищ  Вар-Вар".  Кто  она?
Авега? Варга? Страга? Или Валькирия? Не  потому  ли  она  лишилась  волос  и
теперь едет неведомо куда?
   Некоторое время они ехали молча, в темноте,  однако  машина  ни  разу  не
зацепила пень на обочине, не громыхнул камень под днищем. Что  могла  видеть
Августа, если Русинов, обладая великолепным зрением, ощущал желание вытянуть
вперед руки, чтобы не удариться о сосну  или  глыбу,  внезапно  встающие  на
дороге?
   - Может быть, включить свет? - нерешительно спросил  он.-  Вроде  бы  все
спокойно...
   - С любой горы нас заметят очень  далеко,-  посожалела  Августа.-  Боюсь,
меня засекли, когда ехала туда. Не хочу неприятностей, а мне нужно  привезти
Мамонта. Настоящего, живого Мамонта.- Показалось, она улыбнулась в темноте.-
Не беспокойтесь, я ночью вижу как кошка.
   Еще через десять минут горы погрузились  в  непроглядный,  осенний  мрак.
Дорога же становилась лучше, и  Августа  лишь  прибавляла  скорости.  Где-то
впереди, внизу, замелькали огоньки Ныроба, и у Русинова отлегло  от  сердца:
опасаться  было  некого.  Но  вдруг  она  выключила   двигатель   и   плавно
затормозила, съехав на покатую обочину.
   - Впереди две машины. Стоят с потушенными фарами. Мне не нравится.
   Сколько бы ни вглядывался Русинов в темноту, ничего, кроме белесого пятна
гравийки за капотом, не увидел. Августа что-то подала ему.
   - Возьмите... До них триста метров. Попробуйте сосчитать людей.
   Он нащупал в темноте предмет и понял, что это водительский прибор ночного
видения армейского образца. Неизвестно, кем  она  была  на  самом  деле,  но
профессиональный разведчик-  несомненно.  Русинов  приник  к  наглазникам  и
натянул на голову резиновый ремень. Тьма сразу раскрасилась  зеленью,  четко
обрисовались деревья, камни, дорожная лента,  уходящая  вниз,  и  два  ярких
салатных  автомобиля  на  обочинах  друг  против  друга:  горячие  двигатели
источали тепло...
   Между ними двигался человек.
   - Вижу одного, ходит как часовой.
   - Остальные в машинах,- предположила Августа и тихо рассмеялась:  -  Ищут
Мамонта! А Мамонт сидит в моей машине.
   Ему было неловко спрашивать женщину, что они будут делать, хотя  он  имел
на это право, ибо приказали выполнять ее волю.  В  голове  сидело  лишь  две
мысли - прорваться с боем либо вернуться назад, на пасеку:  Ольга  наверняка
пришла, может быть, в таком же шелковом платке, стягивающем "стрижку".
   - Тебя нет в машине,- вдруг сказала Августа, обращаясь на  "ты".-  Мамонт
бродит где-то в горах. Я еду одна.
   - Мне выйти? - спросил Русинов.
   - Нет,- жестко проговорила она.- Сиди спокойно, расслабь руки... Тебя нет
здесь. Ты в горах... Нет! Ты сейчас с Валькирией. Думай о ней! Думай  только
о ней! Она  же  прекрасна,  правда?  Ты  берешь  ее  волосы  и  расчесываешь
гребнем... Думай! Закрой  глаза.  Опасности  нет!  Потому  что  ты  рядом  с
Валькирией. Пожалуйста, Мамонт, думай и не прерви  думы  своей,  пока  я  не
скажу тебе. Тебя здесь нет... Они слепые, и я отведу им глаза.
   Русинов откинул голову на высокую спинку, разжал кисти рук, скованные  на
автомате. Возрождать образ Валькирии не было нужды: он все время стоял перед
взором и притягивал  мысли.  Ему  почудилось,  будто  пальцы  снова  скованы
золотым гребнем и между ними  мягко  струятся  невесомые  пряди.  Реальность
воспринималась как фон, как некая  бегущая  мимо  картина  чужого  бытия,  с
которой не было никакой связи. Ему стало  безразлично,  что  взревел  мотор,
включился яркий свет и машина понеслась вперед. Это его  не  касалось  и  не
волновало, потому что никто не мог нарушить их уединения и высшего  ощущения
близости. Где-то в другом мире перед капотом очутился рослый инспектор ГАИ в
бронежилете, каске и с  автоматом  у  живота.  За  его  спиной  маячили  еще
какие-то неясные фигуры. Послышалась шведская речь, затем английская: кто-то
задавал вопросы, кто-то отвечал, потом салон осветили фонарями, но  свет  их
не мог достать той выси, в которой они, оторвавшись от земли, парили  сейчас
только вдвоем. За тридевять земель,  внизу,  хлопнула  крышка  багажника,  в
боковом стекле обозначилось улыбающееся лицо в  тяжелой  каске  до  глаз,  и
машина вновь зашуршала колесами по земной хляби. Он же с замирающим дыханием
возносил руку над плывущими в воздухе волосами и проводил  гребнем,  насыщая
их сверкающим горным светом.
   - Довольно, довольно, Мамонт! - услышал он насмешливый  голос,  и  легкий
удар в  солнечное  сплетение  мгновенно  вернул  на  землю:  руки  оказались
скованными стальным, тяжелым автоматом.
   Машина летела по асфальту с  зажженными  фарами,  перед  глазами  роилась
зелень приборов на панели.
   -  У  вас  неплохие  способности,-  похвалила  Августа.-   И   подходящий
возраст... Я  знаю,  вам  хочется  добывать  соль  в  пещерах.  Всякий,  кто
прикоснулся к "сокровищам Вар-Вар", будет вечно стремиться к  ним...  Но  не
спешите, Мамонт. Соль Вещей Книги  горька  в  молодости.  Вам  бы  научиться
ходить по земле, чтобы нести эту соль на реки.
   - Однажды Авега сказал мне: твой рок- добывать соль,- признался Русинов.
   - О да! Рок всякого гоя - добывать соль,-  согласилась  Августа.-  Золото
добывают лишь изгои, и потому оно мертвая часть сокровищ. Человек может жить
без золота, но труднее ему без соли. Люди давно уже бредут в  сумерках,  без
пути и цели... Я не знаю, что уготовил  вам  Стратиг,  но  послушайте  моего
совета: если к вам явится Атенон, просите его, чтобы отпустил на реку Ура.
   Русинов подался вперед и  едва  сдержался,  чтобы  не  выплеснуть  своего
жгучего интереса. Путь экспедиции Пилицина начинался по знаменитому пути  из
Варяг в Греки, затем неизвестно почему  резко  повернул  на  север  и  далее
продолжался по реке Ура,  от  истока  до  устья.  И  с  реки  Ура  он  морем
отправился в устье Печоры, а затем на Урал. Много раз Русинов проходил  этим
путем, ползая по картам,  но  кроме  созвучия  однокоренных  слов  названий,
ничего не находил. А на его  карте  "перекрестков  Путей"  это  пространство
представляло собой белое пятно. Магнитная съемка по реке Ура и прилегающей к
ней территории либо не проводилась, либо была строго засекречена.
   - Что же там, на этой реке?- справившись с эмоциями, спросил он.
   - О, как забилось ваше сердце! - засмеялась Августа.- Вы- путник,  а  кто
любит ходить по земле, тому и открываются дороги... В истоке реки Ура  стоят
три горы, три Тариги, три звездные лодки. Взойдешь на  одну-  откроются  все
пути на восток, взойдешь на другую - видны пути на запад. А с третьей Тариги
открываются  страны  полуденные.  Между  этих  гор  лежит  озеро  Ура.  Если
построить лодку, то можно земным путем доплыть в страну полунощную.  Иди  на
все  четыре  стороны!  О  да!  Вы  счастливый  человек,  Мамонт!   Избранный
Валькирией! Все пути перед вами... Но мне неизвестно,  чего  хочет  Стратиг.
Последнюю фразу она произнесла с беспокойством.
   - Впервые слышу это имя,- чтобы не задавать вопросы, сказал Русинов.
   - Ах, лучше бы вам не слышать!  -  доверительно  проронила  Августа.-  Он
бывает несправедлив, когда задает урок... Но не думайте о нем!  Ему  никогда
не изменить вашей судьбы, пока стоит над вами обережный круг Валькирии.

   Музей забытых вещей помещался в старом  дворянском  особняке  на  высоком
берегу Волхова. Окруженный с трех сторон  могучим  липовым  парком,  он  был
виден лишь с реки, да и то просматривались только  лепной  портик  с  белыми
колоннами и зеленая крыша.  Музейные  залы  занимали  два  нижних  этажа;  в
третьем же  располагалась  администрация,  реставрационный  цех  и  квартира
директора.  Туристические  автобусы  останавливались   на   площадке   перед
массивными, литого чугуна, воротами, далее экскурсанты шли пешком через парк
и попадали в здание черным ходом. Парадный, от  реки,  был  намертво  закрыт
изнутри, высокие дубовые двери  закрашены  толстым  слоем  огненного  сурика
вместе с бронзовыми ручками и стеклами смотровых щелей.
   Дом напоминал старый корабль, навечно причаленный к пристани,  и  якорные
цепи, ограждавшие парковую дорожку, дополняли  эту  картину.  Мимо  пролегал
путь из Варяг в Греки...
   Вместе  с  туристами-  скучающими,   случайно   собранными   людьми,   он
добросовестно обошел все музейные экспозиции, представляющие собой  изящные,
высокохудожественные бытовые вещи  дворянских  семей,  и  в  последнем  зале
ступил за Августой через порог неприметной двери. Они поднялись по  лестнице
на третий  этаж  и  очутились  в  огромной  гостиной,  обставленной  той  же
старинной мебелью, разве что без запретных цепочек и  бечевок.  Кругом  были
живые цветы в вазах, словно здесь готовились к торжеству  и  приему  гостей,
под ногами поблескивал однотонный зеленый ковер, напоминающий росную  лесную
поляну. На бордовой атласной драпировке стен в дорогих рамах висели  картины
- от небольших портретов до огромных полотен, отблескивающих в косом свете и
потому как бы скрытых от глаз только что вошедшего.
   За матовым стеклом филенчатой  перегородки  искрился  приглушенный  свет,
похожий на свет тихого морозного утра.
   Августа указала ему на мягкий стул у шахматного столика, сама же,  бросив
зонт и сумочку на клетчатую доску, направилась к стеклянной двери.  По  пути
не удержалась, на мгновение приникла лицом к  белым  розам  в  вазе  черного
стекла и легко вздохнула.
   Оставшись один, Русинов осмотрелся и неожиданно  ощутил,  что  за  спиной
есть какое-то окно, проем или ход из этого  аристократического  мира  в  мир
совершенно иной, величественный и тревожный. Оттуда чувствовалось  излучение
грозового света, дуновение сурового ветра, огня  и  дыма,  и  во  всем  этом
царило некое живое существо с цепенящим взглядом.
   Ему хотелось обернуться, и ничто не  мешало  сделать  это!  Но  скованная
чьим-то оком воля оказалась слабой и беззащитной. Русинов стиснул  кулаки  и
зубы. На забинтованных запястьях выступила кровь. Ему удалось лишь повернуть
голову и глянуть из-за своего плеча...
   На дальней стене  висел  огромный  холст:  на  черной  скале  в  багряных
отблесках сидел грозный сокол с распущенными крыльями.  А  за  ним  полыхало
пожарище, охватившее всю землю, и черный  дым,  вместе  с  черным  вороньем,
застилал небо над головой сокола.
   Он очень хорошо знал эту картину, как  и  все  другие  картины  художника
Константина Васильева. Но висящее перед ним  полотно  потрясало  воображение
размерами и  каким-то  жестким  излучением  тревоги,  света  и  взора.  Даже
неожиданный выстрел в спину произвел бы меньшее впечатление,  ибо  прозвучал
бы коротко, и результат его уже невозможно было осмыслить. Тут же  изливался
лавовый поток, будоражащий, бесконечный и неотвратимый, как  стихия  всякого
огня, сосредоточенного на полотне, сведенного в единую точку соколиного ока.
   Русинов отступил перед ним, и движение раскрепостило его,  сжатые  кулаки
сосредоточили волю и отдали ее биению крови. Он приблизился к холсту и  стал
на широко расставленных  ногах.  Картина  была  подлинная,  с  неподдельными
инициалами и, вероятно, написана  специально  для  этого  аристократического
зала. Она как бы взрывала его, вдыхала жестокую  реальность  и  одновременно
находилась в полной гармонии. В другом месте ее невозможно было представить.
Утверждение мира и покоя заключалось в его отрицании, и в этом  противоречии
угадывался великий смысл бытия.
   Он не слышал, как в гостиную вошел человек,  а  снова  почувствовал,  что
кто-то рассматривает его, причем откровенно  и  с  превосходством.  На  фоне
зимних стекол перегородки стоял крупный мужчина в волчьей дохе,  наброшенной
на плечи. Свет был за его спиной и скрадывал лицо.
   - Здравствуйте,- проронил Русинов, оставаясь на месте.
   - Здравствуй, Мамонт,- не сразу  отозвался  человек  и  небрежно  отворил
дверь.- Входи.
   За стеклянной перегородкой оказался  большой  зал  с  окнами  на  Волхов.
Обстановка разительно отличалась от гостиной: грубая,  невероятно  массивная
дубовая  мебель,  звериные  шкуры  на  стенах,  полу  и   жестких   креслах,
напоминающих царские троны. В глубине зала топился камин, возле которого  на
шкуре полулежала Августа. Русинов остался стоять у  порога,  а  Стратиг-  по
всей вероятности, это был он- отошел к камину,  поднимая  ветер  длиннополой
дохой.
   - Пора, Дара,- вымолвил он негромко. Он обращался к Августе, хотя на  нее
не глядел. Возможно, это было ее истинное  имя  -  Дара,  и  звучало  оно  с
каким-то завораживающим оттенком древности.
   - Позволь мне погреться,- попросила она.- Теперь я долго не увижу  живого
огня...
   - Ступай! - взглянув через плечо, резковато бросил Стратиг.
   - Могу я попросить тебя об одолжении...- Она смутилась и встала.
   - Проси,- позволил он.
   - Не изменяй судьбы Мамонта...  Стратиг  не  дал  ей  договорить,  в  его
возмущенном тоне звучала обида.
   - Почему все считают, что я меняю судьбы гоев? Откуда это  пошло?  Почему
решили, что я поступаю вопреки воле рока? Всем известно: я совершаю то,  что
сейчас необходимо и важно. Кто может это оспорить?
   - Никто, Стратиг,- вздохнула Августа-Дара.- Но я вижу рок Мамонта. И  это
не то, что ты ему уготовил.
   -  Мамонт  исполнит  тот  урок,  который  ему  отпущен  судьбой,-  жестко
проговорил Стратиг.- И я ничуть не поступаюсь гармонией.
   Они говорили так, словно Русинова здесь не было.  Тем  более  показалось,
что речь идет вовсе не о конкретной его  судьбе;  происходил  принципиальный
идеологический спор, видимо, возникающий уже не первый  раз.  Чувствовалось,
что Августа-Дара не имеет права оспаривать что-либо из решений Стратига, тем
более за кого-то заступаться или просить, однако ее  отвага  довольно  легко
прощалась грозным начальником,  как  показалось  Русинову,  по  причине  его
глубокой симпатии к дерзкой спорщице.
   - Прости, Стратиг,- она опустила голову.- Но я помню твой урок Птицелову.
И чувствую ответственность за него, потому что сама привезла его к тебе.
   - Птицелов совершил подвиг,- через плечо  бросил  Стратиг.-  Он  исполнил
свое предназначение. Ты знаешь:  даже  Владыка  не  может  остановить,  если
человек очень хочет умереть... Все! Ступай! Ура!
   - Ура! - откликнулась она и  направилась  к  выходу.  Возле  Русинова  на
секунду остановилась, посмотрела в глаза. Иван Сергеевич не знал, кто она на
самом деле, по как старый знаток  женской  психологии,  очень  точно  уловил
истинную женственность ее души.
   - Повинуйся ему,- сказала Августа-Дара и коснулась рукой  его  солнечного
сплетения.- Валькирия спасет тебя.
   Стеклянная дверь с морозным узором бесшумно затворилась  за  ней,  однако
некоторое время Русинов ощущал ее присутствие в этом  зале  и  прикосновение
руки. Стратиг стоял у окна и смотрел на реку, словно забыв, что  в  зале,  у
порога, кто-то есть. Волчья  доха  сползла  с  одного  плеча,  и  обнажилась
мощная, мускулистая  шея,  будто  пень,  вросшая  в  широкие  плечи.  Прошло
несколько минут, прежде чем  он  обернулся  и  глянул  пронзительным  взором
из-под нависших бровей.
   - Ты знал человека по имени Авега?
   - Да...
   -  Каким  образом  тебе  удалось  открыть  его  подлинное  имя?-  Стратиг
отвернулся к окну.- Почему он тебе открылся?
   - Я показал ему картины Константина Васильева,-  сказал  Русинов.-  Авега
был возбужден... И упомянул "сокровища Вар-Вар".
   - Кто подсказал тебе? Кто посоветовал это сделать?
   - Никто. Я сам пришел к этой мысли. Стратиг поправил на плечах доху и сел
к камину в тронное кресло. Русинов оставался у порога.
   - Изгои после этого заметили тебя, предложили работу?
   - Да, это определило мою судьбу...
   - Ты был доволен ею?
   - Несколько лет был доволен... Он снова взглянул из-за плеча.
   - А ты сам не мог прийти к мысли, что соприкоснулся с миром,  который  не
можешь понять  и  объяснить?  Тебя  не  одолевали  сомнения?  Душа  твоя  не
протестовала? Не возникало чувство, что  совершаешь  неправедное  дело,  что
приносишь вред?
   - Я был слепым, как все изгои,- признался  Русинов.-  Довлела  страсть  к
поиску. Хотел объяснить необъяснимое...
   - Страсть к поиску,- проворчал Стратиг, грея руки  у  камина.-  Весь  мир
одержим  лишь  страстью...  Кто  вселил  эту  болезнь?  Кто   свел   с   ума
человечество?..  Надеюсь,  теперь  ты  осознал,  что  это  дурная   болезнь,
приводящая к слепоте разума и сердца?
   - Да, Стратиг...
   - А осознал ли ты, Мамонт,  что  погубил  художника,  Авегу  и,  наконец,
Страгу Севера?- медленно проговорил он.
   Русинов ощутил внутренний протест против  такого  обвинения:  по  крайней
мере, Страга погиб из-за того, что Русинов притащил за собой  к  заповедному
камню бандитов генерала Тарасова. В остальных случаях его вина все-таки была
косвенной...
   Но ответил покорно:
   - Осознал.
   Стратиг сделал длинную паузу, нахохлившись в своем троне,  как  дремлющий
орел.
   - Ты искал золото... По моей воле тебе показали металл, и  ты  дал  слово
покинуть Урал. Почему же ты нарушил свою клятву?
   - Мне стало ясно, что истинные "сокровища Вар-Вар" - не золото и алмазы.
   - Кто тебе подсказал это?
   - Никто.
   - Ты пришел сам к такой мысли?
   - Да, Стратиг. Было бы слишком просто, если бы  суть  "сокровищ  Вар-Вар"
заключалась в драгоценностях. Я понял, что ты брал слово,  чтобы  избавиться
от изгоя. И ты прав: изгой, одержимый страстью, может принести только  вред.
Это дурак.
   - Это не всегда дурак,- заметил Стратиг.- Кощеи  -  тот  же  страстный  и
истеричный изгой, но владеющий рассудком... И все-таки ты искал золото?
   - Я жил в мире изгоев и искал то, что  ищут  все,-  ответил  Русинов.-  И
когда нашел- почувствовал отвращение к  этому  металлу.  Я  словно  заболел.
Казалось, жизнь кончилась... Меня утешало лишь то, что я  видел  изделия  из
золота, принадлежащие  высочайшей  культуре.  Культуре,  которая  презирала,
попирала  ногами  материальные  сокровища.  Значит,  у   нее   были   другие
ценности...
   - Простая логика,- задумчиво проронил Стратиг и указал на кресло с другой
стороны камина.- Садись, Мамонт.
   Русинов  поправил  медвежью  шкуру  на  спинке  и  сел.  Кажется,  допрос
закончился.
   - Должно быть, ты понимаешь, что обязан понести суровое наказание,- глядя
в огонь, сказал Стратиг.- Изгой, хотя бы приблизившийся  к  тайне  "сокровищ
Вар-Вар", либо должен умереть, либо стать безумцем. Тысячу лет назад нас  не
случайно называли варварами. Мы мстили за  каждую  попытку  изгоев  отыскать
золотое руно. И я бы покарал тебя, Мамонт. Если тебе  удалось  выбраться  из
Кошгары, нашел бы другую ловушку... Но  не  могу  покарать,  не  имею  силы,
потому что тебя... Ты избран Валькирией.
   Он замолчал, исполненный тяжелым гневом, но не выказывал своего бессилия.
В сравнении с Ольгой  он  казался  титаном,  всемогущим  властителем  судеб,
однако и перед ним стоял непреодолимый барьер в виде женской  воли.  Похоже,
здесь  сталкивалась  космическая  предопределенность  мужского  и   женского
начала, их единство и противоположность.
   Через минуту он справился со  своими  чувствами,  стал  рассудительным  и
справедливым.
   - Женщине открыт космос, и потому только  она  имеет  право  выбора.  Так
устроен мир,  и  огорчаться  бессмысленно.  Ты  себе  хорошо  представляешь,
Мамонт: это ровным счетом ничего не значит. Мы живем на земле  и  повинуемся
голосу разума.
   В это время на одном из кресел зазвонил невидимый телефон. Стратиг выждал
и недовольно пошел к столу. Скинул волчью шкуру с кресла, взял трубку.
   - Слушаю!.. Нет, мы можем принять лишь три экскурсии в день. У нас до сих
пор не дали отопления, в залах очень холодно,  и  экскурсоводы  отказываются
работать... Мне наплевать на валюту. Три, и не больше!
   Он бросил трубку и брезгливо выдернул шнур из розетки.
   - Конечно, жаль,- сказал он сам себе,-  нужно  показывать  людям  забытые
вещи... На меня обижаются, говорят, я все время хочу  разрушить  гармонию  и
изменить чью-то судьбу. Это же несправедливо! Даже если бы я захотел, ничего
бы не изменил... Надеюсь, Мамонт, ты так не думаешь?
   - Нет, Стратиг,- заверил Русинов.- Я  согласен:  чужую  судьбу  никто  не
может изменить.
   - Ты уверен?- Он перекосил брови.- А  Валькирии?  Разве  твоя  судьба  не
изменилась?.. Да оставим это.
   Он положил три березовых полешка в огонь, голой рукой забросил вылетевшие
из камина горящие  угольки,  а  один,  самый  яркий,  положил  на  ладонь  и
задумчиво подул на него.
   - Теперь слушай, зачем  я  позвал  тебя,-  сказал  Стратиг  непререкаемым
тоном.- Ты специалист по поиску... кладов. Твоя профессия очень  странная  и
напоминает обыкновенное воровство... Но  сейчас  я  говорю  не  о  моральной
стороне дела. Тем более что не хочу пускаться  в  дискуссии.  Некоюрые  твои
способности могут послужить сегодня во благо. Четыре года назад мы  потеряли
контроль над золотым запасом России. В этот  же  период  официальные  власти
заявили, что в казне осталось двести сорок тонн золота. Куда исчезла тысяча?
Что это значит, я  думаю,  ты  догадываешься.  В  очередной  раз  российские
сокровища перетекут в банки Запада и Востока, оживят их экономику  и  усилят
вращательный момент горизонтали. Вертикаль же- север-  юг  будет  испытывать
мощный дисбаланс; а значит,  упадок  жизненного  уровня  и,  как  следствие,
нравственную деградацию.
   Стратиг перекинул уголек с ладони на ладонь, затем бросил его в камин.
   - В двадцатых годах нам удалось сдержать натиск  горизонтали,-  продолжал
он, расхаживая по залу и создавая  ветер.-  Тогда  мы  устроили  примитивный
экономический кризис и изъяли большую часть золота, вывезенного  из  России.
Но это не метод борьбы. В конечном итоге от кризиса  пострадали  родственные
нам народы. Получилось, что мы сами возбудили нездоровый интерес к наживе, к
жажде материальных благ в ущерб  духовным.  Кроме  того,  всякий  кризис  не
обнажает уродство кощеев, напротив, скрадывает его,  отрицательные  качества
становятся привлекательными для темных изгоев. В  результате  появились  два
монстра, столкнувшие родственные народы в дикой войне. Тогда мы выступили на
стороне России. Гитлер своим явлением порочил Северную цивилизацию, по сути,
уничтожал ее, отвращал народы от самой идеи  арийского  братства.  Когда  мы
остановили его на севере, он двинулся на юг. Этот кощей знал пути, но потому
он и был предсказуем...
   Он приблизился к огню и долго смотрел  на  его  плавное  колыхание,  стоя
спиной к Русинову. Затем резко, будто на выстрел,  обернулся,  сказал  через
плечо:
   - Запад не опасен, Мамонт! Ни тогда, ни сейчас... Опасен  непредсказуемый
Восток. Россия не защищена с востока, ибо там восходит  солнце...  Мы  можем
вмешиваться в исторические процессы лишь в  исключительных  случаях,  потому
что не вправе изменять судьбу народов. Однако зная будущее развитие событий,
можно довольно легко устранить причину, которая повлечет  за  собой  опасные
последствия. Исчезновение золота из государственной казны-  сигнал  тревоги.
Ты помнишь,  Мамонт,  сразу  после  ажиотажа  вокруг  золотого  запаса  одна
американская сыскная фирма подрядилась отыскать утраченные драгоценности. Но
умолкла вскоре, даже не приступив к работе. Ее дернули, поскольку  никто  не
должен  найти  этого  золота.   В   Министерстве   безопасности   существует
специальный отдел, который занимается золотом компартии, однако и это  блеф.
У меня есть точные данные, что золото пока находится на территории России. И
есть основание предполагать, что две трети его уйдет на Восток  и  одна-  на
Запад. Территориальные претензии Востока от теории очень  легко  перейдут  к
практике. Запомни, Мамонт: золото  -  металл  символический.  Он  как  кровь
противника, как его печень, съедая которую, воин получает  силу  и  мужество
врага.
   Стратиг остановился  за  спиной  Русинова,  и  тот  ощутил  непреодолимое
желание обернуться. Сжал кулаки и сдержался.
   - Мне нравится твое спокойствие,- через минуту ответил Стратиг и  впервые
за все время беседы встал перед ним открыто.- И упорство твое  нравится.  Но
не обольщайся, при всем этом ты бы никогда не нашел золото варваров. Я велел
показать тебе сокровища... Теперь же  ты  обязан  найти  утраченный  золотой
запас России. Я не пытаюсь изменить твою судьбу. Ты ведь когда-то сам избрал
себе эту долю - искать клады?
   - Да, Стратиг,- ответил Русинов.- Тогда я не подозревал  о  существовании
других сокровищ... Не знал, что такое соль, которую  добывают  в  пещерах  и
носят на реки мира.
   - Мне нужно золото, а не соль! - резко оборвал Стратиг.- Что  принадлежит
России, должно принадлежать только ей. Либо - никому. Довольно питать  своей
кровью иные цивилизации. Твоя соль будет никому не нужна.
   -  Я  повинуюсь,  Стратиг,-  будто  подписывая  себе  приговор,  вымолвил
Русинов.
   - Этого мало! Я презираю слепое повиновение! Ненавижу, когда  принуждают!
Все это - удел изгоев.
   - Золото России будет принадлежать России.
   Немигающий взор из-под низких бровей был тяжелым, как  свинцовая  печать.
Стратиг медленно снял со своих плеч волчью доху, бросил на плечи Мамонта:
   - Владей, Мамонт.

   В Москве он оказался в полном одиночестве, будто бы только что родившийся
первый человек на пустой земле. Впрочем, так оно и было: Мамонт носил теперь
другое имя, и оно как бы навсегда  лишило  его  привычного  круга  знакомых,
собственной квартиры и даже сына Алеши, с которым предстояло  встретиться  в
ближайшие дни после возвращения. Было жаль расставаться с  прошлым,  но  при
этом он ощущал горделиво-спокойное чувство полного обновления. Он не  мыслил
себя богатым духоборцем, имеющим двойное гражданство и приехавшим  в  Россию
вместе со своими капиталами, - это требовалось лишь для документов,  лежащих
в кармане. Он никогда не был в Канаде, и духоборов,  отправленных  туда  еще
Львом Толстым, не видел, и потому легенда мало что  значила.  Однако  и  тем
прежним Русиновым он не осознавал себя и думал о нем, как  о  старом  друге,
хотя новый, перевоплощенный, унаследовал его "я".
   "Я" относилось к Мамонту: прозвище уже давно вросло в сознание и было, по
сути, неизменным, переходящим именем.
   В глубине дворов на  Большой  Полянке  для  Мамонта  был  куплен  особняк
усадебной застройки, с двором, высоким решетчатым забором и старыми липами.
   Следовало привыкнуть и к своему новому состоянию, к  обстановке  в  доме,
освоиться в пространстве, и на это была отпущена целая неделя. В первые  дни
его не покидало ощущение, что он вернулся из космического  полета  и  теперь
проходит процесс адаптации на земле. Больше  всего  угнетало  одиночество  в
пустом доме, и он с утра до вечера не выключал телевизор, чтобы хоть  чей-то
голос звучал в этих стенах. Кто занимался покупкой  и  обстановкой  особняка
все очень хорошо продумал: тут было все, что может иметь привыкший к роскоши
русский канадец. Все, кроме книг, если не считать  телефонных  и  банковских
справочников, товарных  каталогов  и  рекламных  журналов.  У  богатых  свои
привычки...
   Через четыре дня вечером Мамонт услышал, как  во  двор  въехала  какая-то
машина, и скоро в замке входной двери ворохнулся  ключ.  Нащупав  в  кармане
рукоятку пистолета, он отвернул  предохранитель  и  стал  в  дверном  проеме
передней. Один замок открылся,  ключ  скрипнул  во  втором,  затем  сработал
третий, кодовый, и на пороге оказалась женщина лет тридцати. Она по-хозяйски
сняла шляпу, расстегнула плащ.
   - Здравствуй, Мамонт! Будем знакомиться: я твоя жена.
   - Наконец-то! - вздохнул Мамонт.
   - Ты скучал без меня?- засмеялась она, вешая одежду.
   - Надоела холостяцкая жизнь,-  разглядывая  "жену",  сказал  он.-  Но  ты
должна была позвонить...
   - В Москве не работают автоматы!.. Ты ужинал?
   - Нет еще...
   - Сейчас я что-нибудь приготовлю, а ты загони машину в гараж.
   Раньше Мамонт видел ее лишь на фотографиях, знал ее имя из  свидетельства
о браке - Надежда Петровна,  урожденная  Грушенкова,  но  сейчас  неожиданно
уловил сходство "жены" с Августой-Дарой. Внешне они были совершенно  разные:
Надежда больше напоминала смугловатую, темноволосую цыганку,  однако  манера
держаться  и  какой-то  пронзительный,  останавливающий  взгляд  выдавал  их
родство. Было известно, что она родилась в провинции Британская Колумбия,  в
городе Кастлгар, принадлежала к общине духоборов и выехала из Канады  вместе
с мужем, в чем Мамонт сильно сомневался.
   Надежда пригнала их машину- темно-серый "Линкольн". Мамонт сел в кабину и
минут десять разбирался  в  управлении,  прежде  чем  запустил  двигатель  и
включил свет. После "уазика" в этом агрегате казалось так много лишнего,  но
что делать, если у богатых свои привычки.
   С первого же вечера пустынный дом ожил: как и полагается в  состоятельной
семье, жена не работала и занималась домашним хозяйством. Неизвестно, откуда
она явилась и какие уроки исполняла  прежде,  ясно  было,  что  создана  она
блюстительницей домашнего очага. По крайней мере, ей нравилось быть женой.
   Перед сном она заглянула к нему в кабинет, пожелала спокойной ночи и  тем
самым как бы  сразу  вернула  его  на  землю.  Мамонт  действительно  ощутил
спокойствие и способность работать.
   Институт  кладоискателей  потому  и   назывался   институтом,   что   там
отрабатывались  научные  версии,  методики  поисков   и   их   теоретическое
обоснование. Академический подход к любой проблеме подтолкнул Мамонта начать
именно с этого, поскольку в его распоряжении не было ни готовых  версий,  ни
мало-мальски основательных  предположений.  Пожалуй,  он  бы  долго  еще  не
испытывал особого интереса к "уроку", если бы  вдруг  не  вспомнил  странное
исчезновение  хазарского  золота  из  могил  со  дна  будущего   Цимлянского
водохранилища. И сразу почувствовал - горячо! Иван Сергеевич все-таки  успел
точно   установить,   что   к   Цимлянску   причастен   неистребимо   вечный
Интернационал. Если для него в ту пору не существовало "железного занавеса",
то из нынешней, открытой всем ветрам России можно вытащить все  что  угодно-
от танковых колонн и меди до урана и красной ртути. Тем более Интернационал,
перевитый и скрещенный с основой компартии, наверняка считает золотой  запас
России своим стратегическим запасом и теперь, когда пришло  время,  попросту
изъял "причитающуюся" ему долю. Идея мировой революции не исчезла  вместе  с
Троцким; ее не убьешь альпенштоком, не отменишь указом  либо  реформой.  Она
сама  способна  реформировать  какую  угодно  систему,   в   нужный   момент
перестроиться, обрести новую форму, сохраняя старое содержание.  Как  только
компартия СССР перестала спонсировать Интернационал - а это случилось совсем
недавно,- последний немедленно предъявил счет. И  он  был  также  немедленно
оплачен золотой казной.
   "То, что принадлежит  России,  должно  принадлежать  только  ей.  Либо  -
никому".
   Вот почему материальные и  духовные  "сокровища  Вар-Вар"  лежат  мертвым
капиталом.  Они  принадлежат  будущему  цивилизации!  А  значит,  сегодня  -
никому...
   Мамонт набросил на плечи волчью шубу- в Москве тоже еще не дали отопления
и в доме было прохладно. Княжеский подарок Стратига оказался кстати...
   Что же это такое- Интернационал? "Вставай, проклятьем заклейменный,  весь
мир голодных и рабов..." Голодные и рабы - это изгои. Интересно, кто написал
слова? Определение очень точное... Да, похоже, Интернационал это организация
не  изгоев:  голодных  можно  накормить,   рабов-   освободить,   и   вопрос
ликвидирован вместе с задачей самого Интернационала.  Его  нет,  и  он  есть
одновременно. И если он блестяще проделывает операции по изъятию  золота  из
могил и хранилищ государственной казны, то эта организация очень  серьезная,
по структуре  и  незримой  деятельности  чем-то  напоминающая  существование
хранителей "сокровищ Вар-Вар". Что это  за  сила,  способная  экспортировать
революции, распоряжаться золотым запасом России?
   "Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый  мир
построим.  Кто  был  ничем,  тот  станет  всем..."  Да,  и  к  тому   же   с
Интернационалом  воспрянет  род  людской!  Это  что,  еще  одна  цивилизация
будущего? Одна, общемировая, в которой смешаются все стороны света? Еще одно
вавилонское столпотворение?  Что  станет,  если  практичный  Запад  слить  с
лукавым и созерцательным Востоком? Все равно что скрестить ужа и ежа...
   В любом случае, в каком бы виде  ни  существовал  Интернационал,  за  ним
стоят люди, причем конкретные личности. А человек- это  ключ  даже  к  самой
сложной задаче. Не явился бы Авега, не открылся бы мир гоев.
   Надо искать сейчас не золото, а людей, принадлежащих к Интернационалу. На
лбу у них не написано, однако точно можно сказать, что они не голодные и  не
рабы. Они- сильные мира сего, может быть, пока не владеющие им, но  влияющие
на его развитие. На  лбу  не  написано,  и  все-таки  должны  быть  какие-то
предметы, знаки, приметы. Авега нес с собой в котомке хлеб и соль -  символы
земли и солнца. Что эти носят в своих котомках? Прокламации и воззвания? Или
деньги на закупку оружия для революции?
   Доха  с  "княжеского"  плеча  грела  хорошо,   порой   даже   становилось
жарковато...  Кто  финансировал  революцию  в  России?  И   Февральскую,   и
Октябрьскую?   Кто    оплачивал    эмиграцию,    полчища    профессиональных
революционеров,  выпуск  газет,  опломбированный  вагон?  Конкретные  банки,
принадлежащие Интернационалу? Или  деньги  поступали  от  таких,  как  Савва
Морозов, оплативших собственную гибель?
   Странно,  что  об  этом  ничего  неизвестно  в  нынешней  реформированной
демократической России. Должен  бы  сработать  инстинкт  самозащиты,  должна
включиться иммунная система, уничтожающая революционный вирус в  обновленной
крови.  Да  и   здравая   логика   подсказывает   необходимость   развенчать
Интернационал  как  основной  носитель  тяжкой  болезни.  В  конечном  итоге
революции делают не люди, а идеи и деньги, отпущенные на их реализацию.  Да,
видимо, наложено табу. Тайну вклада гарантируем...
   На отдельном листке Мамонт написал одно слово - "Интернационал": это была
первая версия. Он спустился вниз, осторожно пробрался на  кухню  и  поставил
чайник на конфорку. Теперь следовало забыть все,  что  относилось  к  первой
версии, и заново осмыслить ситуацию, оперируя  с  иными  исходными  данными.
Внимание притягивало одно обстоятельство, которому не находилось  более  или
менее серьезного объяснения. Еще  тогда,  после  августа  девяносто  первого
года, его поразило, с какой стремительностью и легкостью рухнул и  обратился
в прах железобетонный колосс- компартия, давно и прочно сросшаяся  со  всеми
видами власти и государственным аппаратом. А  следом  за  ним,  с  такой  же
тотальной неизбежностью, развалился и  раскатился  в  разные  стороны  СССР.
Оказавшиеся у власти в России бывшие партийные деятели, а с ними официальная
пресса уверяли народ, что колосс этот был на глиняных ногах, что  все  давно
прогнило, сопрело, превратилось в труху и неизвестно за счет чего держалось.
Однако параллельно, то ли по недомыслию,  то  ли  по  недосмотру,  обрушился
шквал исповедальных  откровений  потерпевших  от  коммунистического  режима,
которые утверждали обратное: компартия,  слитая  с  ее  карательным  органом
КГБ,- стальная безжалостная машина, способная растереть  в  порошок  всякого
инакомыслящего. Этот бульдозер не знает ни страха, ни смущения или стыда  за
свои  действия,  движется  направленно,  целеустремленно  и  неотвратимо.  А
спаявшись  с  государственным  аппаратом,  компартия  была  рукой  дающей  и
отнимающей, гладила по шерстке и против, хлопала по плечу и давала пощечину.
   Можно  было  понять  новых  идеологов  и  журналистов:  они  обеспечивали
закономерность и причины смены режимов,  разъясняя,  умиротворяли  "народные
массы",  "голодных  и  рабов".  Можно  было  объяснить  крайность   суждений
пострадавших- чтобы герою  стать  героем,  следует  возвеличить  противника,
показать его мощь и жестокость. Но если даже все разделить на "шестнадцать",
явственно усматривался "командирский приказ". Не  нашлось  ни  одного  члена
Политбюро, ни одного секретаря обкома, кто бы возмутился происшедшим,  вышел
на площадь, крикнул, призвал, напротив, большинство дружно начали жечь  свои
партбилеты. Привыкшие к  приказам,  они  не  умели  даже  лукавить.  И  лишь
рядовые, брошенные командирами  на  произвол  судьбы  и  находясь  в  полном
неведении, буянили и орали на площадях.
   В восемьдесят девятом году была полностью заменена контрольно-ревизионная
служба Третьего спецотдела,  и  тогда  же  человек  по  прозвищу  "Птицелов"
оказался на пенсии и под чужой фамилией, после чего Стратиг потерял контроль
над состоянием золотого запаса. По всей вероятности, именно в этот год часть
государственной казны была изъята из  хранилищ.  Сделать  это  могла  только
высшая партийная элита,  одновременно  являющаяся  высшими  государственными
чиновниками. Командиры пониже рангом  получали  не  золотом,  но  валютой  и
родными миллионами рублей, которые в спешном порядке  вкладывались  в  банки
либо в свое дело.
   Судя  по  уголовным  дедам  Средней  Азии,  у   партийных   кощеев   была
необузданная тяга к золоту и драгоценным камням. Они даже не понимали, зачем
это им нужно в коммунистической стране. Однако те, кто получил свой "пай" из
государственной  казны,  наоборот,  великолепно  знали  будущее,  ибо   сами
спланировали  его  и   обеспечили   золотом.   Только   уникальная,   хорошо
скоррумпированная организация могла произвести подобную операцию и только  в
СССР. А потом выполнить команду на погружение...
   Вторую версию можно было условно назвать "Коррупция".
   Мамонт отыскал заварку, залил  ее  кипятком  прямо  в  большой  фаянсовой
кружке и накрыл блюдцем. В тот  же  миг  услышал  мягкий,  но  с  менторским
оттенком голос:
   - Дорогой, никогда не делай  больше  так.  Пожалуйста.  "Жена"  стояла  в
дверном проеме кухни, обернувшись  пуховым  одеялом.  Застигнутый  врасплох,
Мамонт развел руками:
   - Интересно... Я еще ничего не сделал.
   - Если ты станешь заваривать чай, как распоследний бомж, кто же  поверит,
что ты - современный аристократ?
   В тебе сразу признают Мамонта.
   - Так,- усмехнулся он,- первый семейный скандал... А если я  привык?  Мне
кажется, так вкуснее!
   - Отвыкай, милый. Приготовлю и подам.- Надежда принялась собирать  чайные
приборы на подносе.-  Из  бытовых  мелочей  складывается  манера  поведения.
Незаметные, второстепенные детали накладывают отпечаток и на характер, и  на
образ мышления. Поэтому  важно  все.  Дипломатические  обеды  с  пресловутой
сложной сервировкой и  приборами  делаются  не  ради  того,  чтобы  показать
изысканность стола. Есть можно и руками, и с газеты...  Сложность  обыденных
бытовых  вещей  незаметно  начинает  диктовать  и   направление   застольных
разговоров, и поиск компромиссных решений. Ты же станешь искать  специальный
нож, чтобы взять масло, и не будешь резать им отбивную...
   - Спасибо за блестящую лекцию! - засмеялся Мамонт.- Извини,  я  Смольного
института не закапчивал Можно, в последний раз попью чай, как бич?
   - Нет, нельзя,- она хладнокровно выплеснула уже заварившийся чай.- Сейчас
приготовлю.
   - Да! Жена попалась с характером!
   - Что делать? Браки творятся  на  небесах...-  ей,  кажется,  стало  чуть
грустно - потемнели карие глаза.- Увы, я не Валькирия и не могу избирать: не
владею космической стихией. Но я- Дара! И мне подвластны стихии земные... О!
Ты еще не знаешь, какая я коварная! Женщина Дара -  это  змея.  Вползу  куда
угодно, притворюсь мертвой, зачарую-заворожу. Мой  яд  убивает  и  исцеляет.
Люблю греться за пазухой или на солнышке...  потому  что  сама  -  холодная.
Притронься к моей руке.
   Мамонт послушно притронулся- кожа действительно была ледяная.
   - Это потому, что нет отопления в доме,- сказал он.
   - Нет, Мамонт, не потому,- многозначительно сказала она  и  рассмеялась.-
Ну что, страшно?
   - Страшно,- признался он.- С детства боюсь змей.
   - Чай готов,- вдруг объявила она служебным тоном.- Я подам в кабинет.
   - Давай вместе попьем здесь? - предложил Мамонт.
   - Увы, не стану больше  мешать.  Я  уползаю!  Она,  как  профессиональная
официантка, взяла поднос на пальцы поднятой руки и понесла  по  лестнице  на
второй этаж.
   - Спасибо, Дара! - сказал он вслед.
   - Нужно говорить- спасибо, дорогая,- на ходу поправила  Надежда.-  Завтра
займемся твоим английским. Произношение у  тебя  наверняка  не  годится  для
жителя Канады.
   Мамонт вспомнил Даренку из сказки  "Серебряное  копытце".  Видимо,  Бажов
слышал о женщинах Дарах либо встречал сам. Это был не простой сказочник...
   Он поднялся в  кабинет  и,  сломив  свое  самолюбие,  признал,  что  чай,
приготовленный Дарой, на самом деле вкуснее, чем бичовский, "купеческий".  И
еще понял, что ее появление среди ночи, лекции о правилах  хорошего  тона  и
рассказы о змеях не случайные, что она за несколько минут отключила  его  от
размышлений и как бы проветрила разум. Владение тонкой психологией это такой
же талант, как живопись или музыка.
   Некоторое время Мамонт пил чай и улыбался, сам не зная  отчего,  пока  на
глаза не попали  два  листа  с  условными  названиями  версий.  Третий  был-
чистым...
   Он размашисто написал - "Залог".
   Неумолимый бульдозер партийного  государственного  управления  был  хорош
внутри страны, населенной "голодными и рабами". Однако становился совершенно
непригодным для тактики и стратегии геополитики.  Он  катастрофически  терял
свое главное достоинство - уважение со стороны государств соцлагеря и  страх
в капиталистических державах. Тем более из-за своей неповоротливости он увяз
в Афганистане, и это стало  последней  каплей.  Следовало  списывать  его  в
металлолом и покупать либо строить новую  машину.  И  тогда  возник  термин-
новое мышление. Строить было некогда: предчувствуя успех, Запад начал мощное
давление,   предлагая   готовую,   отлаженную    и    проверенную    систему
государственного  управления.  Разумеется,  эта  машина  не   годилась   для
российских дорог, да и не было  обученных  водителей,  однако  Запад  обещал
сервисное  обслуживание  и  кое-какую  гарантию.  Кроме  того,  машина  была
радиоуправляема   и,   имея   под   руками   кнопки,   можно   было   всегда
подкорректировать  движение.  Одновременно  Запад  не  верил  ни  в   "новое
мышление", ни в слово, даваемое в переговорах с  глазу  на  глаз,  поскольку
хорошо   себе   представлял   известное   российское   отношение   к   чужим
новоизобретениям: либо ее начнут переделывать с помощью лома, либо установят
танковый двигатель и ракетные установки. А на этой машине  следовало  блюсти
технологические тонкости, то есть закон. И тогда появился термин-  "правовое
государство". Практичный Запад не  поверил  и  этому,  а  потребовал  залог,
реальную сумму в золоте, сразу под все - под  новое  мышление,  разоружение,
"правовое государство" и под страхование  инвестиций,  которые  должны  были
помочь реформировать экономику.
   Таким образом, золотой запас России потек в банки  Америки  и  Европы.  И
когда   слитки   металла   перекочевали   из   железобетонных   хранилищ   в
комнаты-сейфы,  наступила  долгая  пауза,  испытание  нервов,  проверка   на
вшивость. В СССР резали танки,  выводили  войска  из  Афганистана,  взрывали
пусковые ракетные шахты, стремительно проводили  мероприятия  по  разделению
властей, освобождению политзаключенных, однако Запад  молча  и  отрицательно
качал головой. Он хорошо представлял себе потенциал Империи, ее  мобильность
и  способность  скопом  бить  тятьку.  Первый  президент  не  мог  совершить
самоубийства, и потому следовало поменять коней.  Импортная  государственная
машина могла заработать лишь на обломках этой Империи.
   И когда наконец ее развалили и  каждая  республика  получила  по  машине,
стало ясно, что на ней невозможно ни придавить своих "голодных и рабов",  ни
кататься по мировым дорогам. Для того чтобы выполнить обещание,  данное  под
залог, требовались десятки лет, а не пятьсот дней, как думалось некоторым. А
залоговая сумма вещь хитрая, на нее даже проценты не набегают, и,  ко  всему
прочему, через условленный срок она может перейти в собственность  банков  и
государств.
   Если бы сейчас был Институт, Мамонт сформировал бы три группы  и  посадил
на отработку версий. И каждый день на этих листках ставил бы плюсы и минусы,
чтобы затем выбрать самую перспективную и начать ее  реализацию.  Однако  он
был совершенно один. "Жена могла лишь догадываться,  чем  он  занимается,  и
выполнять отдельные поручения, весьма характерные  и  специфические.  Мамонт
знал, с какой целью его женили, но ему стало неприятно от одной  мысли,  что
Надежда будет заниматься "постельной разведкой".
   Мамонт забросил листки в ящик стола: пусть отлежатся  несколько  дней.  А
пока следовало пощупать специальный отдел Министерства  безопасности  и  его
шефа - Арчеладзе. Что он накопал  за  два  года?  И  одновременно  выполнить
отдельное  и  срочное  поручение  Стратига:  проведать  старого   знакомого,
"снежного человека", который лежал в  реабилитационном  центре.  Пока  зреют
версии, нужно разведать обстановку и ввязаться в бой, чтобы заявить о  себе.
Любые действия всегда должны носить наступательный характер...
   Он не заметил, как начало светать и  сквозь  прикрытые  жалюзи  на  окнах
просочилось жидкое московское утро. И одновременно на кухне послышался  звон
посуды, потянуло свежеобжаренным кофе. Презрев  весь  этикет,  он  спустился
вниз.
   - Доброе утро, милый! - весело сказала Дара.- Я должна  принести  кофе  в
постель!
   - Доброе утро, дорогая,- фальшиво произнес Мамонт.- "Линкольн" мне  очень
понравился, но нам будет мало одной машины.
   - Как скажешь, милый! - легко согласилась она.- Сколько еще нужно и каких
марок?
   У богатых были действительно свои привычки...
   - Два новых "Москвича". Один неприятного зеленого цвета, а  другой...  По
твоему выбору.
   - Когда нужны?
   Такой жены хотели бы десятки миллионов мужчин...
   - Одна сегодня к обеду, другую можно завтра.
   - Хорошо, дорогой!
   Кроме своей "службы" она вела хозяйство, содержала  дом  и  распоряжалась
финансами...

   5
   Сухостойного, пришибленного старичка в  темном  плаще  полковник  заметил
издалека, когда тот  поднялся  из  подземного  перехода.  В  руках  виднелся
какой-то предмет, похожий на старомодный зонт. На  всякий  случай  Арчеладзе
высветил его невидимым лазерным лучом, давая цель группе обеспечения. Старик
остановился возле кинотеатра, опершись  на  зонт,  медленно,  словно  гусак,
поводил  головой  -  похоже,  страдал  тугоподвижностью  шейных   позвонков.
Примерно вот такие и работали возле золота: ни стати, ни вида и непременно с
изъяном. А может, и становились такими- металл высасывал соки...
   Старик определился в пространстве, высмотрел "Волгу" и точно направился к
ней. Кажется, пришел без  всякого  сопровождения.  Демонстративно  посмотрел
номер машины и согнулся, заглядывая в кабину. Полковник приспустил стекло.
   - Это я звонил,- признался старик.
   - Садитесь,- Арчеладзе отщелкнул кнопку двери. Он всунул голову, неуклюже
забрался в машину и повалился на сиденье, отпыхиваясь.
   - Слушаю вас,- без всякой подготовки начал полковник, зная привычку  этих
ветеранов заговаривать издалека и с пустяков.
   Старичок снял шляпу- от скатавшихся детских волос пошел пар.
   - Господин полковник,- неумело назвал он непривычную приставку.-  Я  хочу
рассказать по порядку...
   - Да, желательно.
   - Долго искал вас... Сначала узнал фамилию,  потом  достал  код  телефона
спецсвязи, и вот решился, господин... полковник.
   - Кстати, откуда вы звонили?- резковато спросил Арчеладзе.
   - От старого приятеля,- признался старик.- Фамилии не назову! Ни за  что!
Не хочу подводить!.. Он абсолютно надежный человек!
   - Продолжайте!
   - Я знаю много секретов, связанных с золотом,- сообщил тот.- Но  они  как
бы сейчас утратили силу. Я хотел написать книгу.  Многие  пишут  книги,  кто
работал с секретной информацией и материалами.  Но  у  меня  не  получается.
Вернее, получается,  да  очень  уж  коротко,  и  книга  выходит  совсем  как
маленькая брошюрка. Видно, нет таланта расписывать.
   -  У  вас  лучше  получается  разговорный  жанр,-  не  преминул  съязвить
Арчеладзе, но был не понят.
   - Да, рассказывать я умею! Вот если бы кто  с  талантом  записывал  и  не
перевирал, получилась бы хорошая книга, дорогая...
   - Вы работали с Птицеловом?
   - Да-да! - спохватился старик.- Его звали Сергей Иванович Зайцев. Это был
удивительный человек, увлеченный и чистый, кристальной честности человек! Он
очень переживал за свое дело и умер от инфаркта  миокарда.  Сергей  Иванович
любил, когда свистят птицы над головой...
   Следовало остановить  этот  художественный  свист,  иначе  и  к  утру  не
услышишь, ради чего приехал.
   - Как вас зовут? - перебил полковник.
   - Юрий Алексеевич Молодцов!  Я  работал  на  ответственной  работе,  имел
допуск к секретным материалам...
   - Что же вы конкретно хотели сообщить, Юрий Алексеевич?
   - Я знаю, вы ищете золото.
   - Откуда вам это известно? Старик несколько смешался.
   - Часто встречаюсь со старыми сослуживцами... У нас обмен  информацией...
Нас нельзя списывать, мы ветераны... Коллективный разум.
   - Так что вы знаете о золоте, Юрий Алексеевич?- теряя  терпение,  спросил
Арчеладзе.
   - Много чего... Например, как его вывезли с объекта "Гранитный".  И  куда
потом направили.
   - Ну-ну,  продолжайте,-  успокоился  полковник.  Юрий  Алексеевич  сделал
паузу, ощупывая старый нескладной зонт.
   - Господин полковник... Вы понимаете, сейчас другое время. В другой раз я
бы сообщил  вам  из  патриотических  соображений,  безвозмездно.  Но  сейчас
рынок... Приходится платить за все.
   - Ваш шеф был кристальной честности человек,- Арчеладзе поморщился.- А вы
торгуетесь... Не стыдно?
   - Стыдно,- проронил старик.- Очень стыдно... Но  я  -  голодный.  У  меня
маленькая пенсия. Я продал все, что у меня купили... А на иждивении  жена  и
престарелая свояченица. Если бы я сумел написать книгу...
   Полковнику неожиданно стало жаль старика. Он  еще  старался  держаться  с
достоинством, крепился, прятал глаза. Судя  по  одежде,  пик  карьеры  этого
человека приходился на шестидесятые годы, и теперь он  доедал,  донашивал  и
доживал ее остатки.
   -  Хорошо,-  согласился  полковник.-  Сколько  вы  хотите   получить   за
информацию?
   - Тысячу долларов. Положу в банк и стану жить на проценты. Сейчас  платят
хорошие проценты...
   - Если информация меня устроит, вы получите тысячу.
   - Спасибо, господин полковник... Это было в восемьдесят девятом  году,  в
сентябре. Меня вызвал полковник Сердюк и приказал осуществлять  контроль  за
амальгамированием. Условий  на  объекте  не  было,  это  же  не  завод...  В
отдельном боксе поставили  четыре  фрезерных  станка.  Слитки  перегоняли  в
стружку, а стружку опускали в ртуть.  Ртуть  была  в  специальной  таре,  на
которую  амальгама  не  оседает...  Производство   вредное,   испарение,   а
вентиляция едва дышала. Но работали по восемь часов, и всего два человека  -
токарь и женщина-лаборантка.
   - Сколько золота амальгамировали?
   - Под моим контролем около сорока тонн.
   - А потом кто контролировал?
   - Не знаю... Вернее, догадываюсь кто,-  старик  помедлил.-  Но  точно  не
знаю.
   - Кто?
   - Должно быть, Володя Петров. Молодой даровитый шахматист.
   - Где он сейчас?
   - Далеко! - вздохнул старик и махнул рукой.- У него жена -  еврейка,  так
он уехал в Израиль.
   - Понятно,- вымолвил полковник.- Чем же вы занимались потом?
   - Потом?- встряхнулся Юрий Алексеевич.- Потом я поехал в  Ужгород,  повез
амальгаму.   За   Ужгородом,   в   заброшенном   местечке   Боровичи,   есть
контрольно-измерительная станция на нефтепроводе. Амальгаму  привезли  туда.
Станция хорошо охранялась, но персонала не было, а были  два  человека...  Я
подозреваю, из КГБ. Они назывались операторами. На трубе  было  смонтировано
специальное  оборудование,  чтобы  переливать  амальгаму  в   нефть.   Такой
перепускной клапан. В строго определенный час насосная  станция  в  Ужгороде
сбрасывала давление, и операторы сливали амальгаму. Я следил, чтобы не  было
утечки и тара оставалась пустой. Я боялся,  что  амальгама  начнет  золотить
стенки трубопровода,  но  меня  успокоили,  что  они  всегда  покрыты  слоем
парафина, который высаживается из нефти. А кто ее принимал на  другом  конце
трубы, мне неизвестно.
   - Да-а,- протянул  полковник,  ощущая,  как  зуд  на  голове  от  макушки
переползает к затылку.- Как же потом отделяли амальгаму от нефти?
   - Ну, это несложно,- старик помял зонт.- Ртуть ни с чем  не  смешивается.
Разве что с золотом...
   - И сколько же вы таким образом перекачали амальгамы?
   -  Я  свои  сорок  тонн.  Думаю,  и  Володя  Петров...  и   другие,   кто
контролировал амальгамирование. С пас потом взяли подписки о  неразглашении.
По крайней мере, с меня... Я с золотом всю жизнь работал и жив,  потому  что
умею молчать. Теперь что мне молчать? Дело прошлое... Вот книгу бы написать!
   - Кого вы еще знаете, кто занимался амальгамированием?
   - Одного точно знаю - Жабэн.
   - Он что, француз?
   - Нет, русский,-  тихо  улыбнулся  Юрий  Алексеевич.-  Сергей  Васильевич
Жабин. Это он так представляется... Мы недавно с ним разговорились. Он  тоже
на пенсии без всяких льгот, бедствует. И вдруг он говорит: эх,  Алексеич,  я
однажды такого маху дал! Говорит:  амальгаму  в  Ужгород  возил,  под  своим
личным контролем, и тару сам опечатывал. Ну что стоило с каждой банки отлить
понемногу в ведро? Проверки-то после меня никакой не было! Сейчас  бы  мы  с
тобой, говорит, выпарили ртуть на костерке и жили бы, как Мавроди.  Или  как
Попов. Жабэн-то не знает, что и я возил...
   - Кто еще мог возить амальгаму? - напирал полковник.
   - Больше никого не знаю,- разочарованно проговорил  старик.-  Вот  Сергей
Иванович Зайцев, Птицелов наш, тот всех знал... И Сердюк знал.
   Птицелов принял яд  на  глазах  Арчеладзе.  Полковник  Сердюк,  отставной
полковник,  застрелился  у  себя  на  даче  из   малокалиберного   пистолета
Марголина... Вопросов больше не было. Арчеладзе достал портмоне  -  денег  с
собой было немного, всего пятьсот тысяч. Протянул старику.
   - Возьмите, Юрий Алексеевич. Остальные потом, когда проверю информацию.
   - Спасибо, товарищ полковник,- забывшись сказал старик и спрятал деньги.-
А долго проверять будете?
   - Нет, дня три-четыре.
   - Спасибо! - Старик растерянно  закрутил  головой.-  Только  я  теперь  с
деньгами идти боюсь...
   - Подвезу.
   - Тут рядом, на Олимпийском проспекте!
   Полковник отвез старика к огромному, как крепостная  стена,  дому  №  22,
посмотрел, как тот войдет в  подъезд,  и,  трогаясь  с  места,  взял  трубку
радиотелефона. Дежурный помощник не дремал, зная, что шеф на важной встрече.
Приказал ему подготовить данные на всех людей, названных стариком,  отпустил
группу обеспечения и поехал домой.
   У въезда во двор стоял какой-то "Москвич" - полковник уже  реагировал  на
каждый. И когда фары выхватили его из темноты, увидел - вишневый!  Он  резко
затормозил и включил дальний свет, чтобы просветить кабину.  В  этот  момент
"Москвич" резко взял с места и, не зажигая  даже  подфарников,  помчался  по
улице. Арчеладзе, зажигаясь погоней и  мстительным  злорадством,  поехал  за
ним. Как он очутился здесь? Где группа Локтионова,  которая  обязана  сейчас
висеть у "Москвича" на "хвосте"?!
   Выложил из кармана пистолет, хотел  снять  трубку  радиотелефона,  однако
"Москвич" резко развернулся и, чуть не зацепив машину Арчеладзе,  полетел  в
другую сторону. Полковник круто вывернул руль и все-таки ударился колесом  о
бордюр- чтобы повернуть, пришлось  сдавать  назад.  Пока  он  делал  виражи,
темный "Москвич" исчез из виду. Полковник остановился и  позвонил  дежурному
помощнику:
   - Где сейчас группа Локтионова?
   - Четыре часа назад их объект ушел из-под наблюдения,- доложил помощник.
   Можно было сейчас поднять тревогу, перекрыть район, устроить проверки  на
улицах, но пока ГАИ раскачается, пока ОМОН рассредоточится по  постам,  этот
"Москвич" будет далеко...
   - Утром Локтионова ко мне,- велел полковник и вы-ключил связь.
   Утром на  столе  лежал  ворох  донесений,  читать  которые  не  хотелось.
Резиденты, на связи у  которых  были  агенты,  внедренные  в  патриотические
партии и движения, лениво сообщали,  что  поступлений  денежных  средств  на
счета не было, что несколько  предпринимателей  и  два  директора  завода  с
периферии привозили наличными небольшие  суммы  и  передавали  руководителям
непосредственно в руки. А также доставили три пишущих машинки и  один  факс.
Кроме того,  движение  "Трудовая  Москва"  намеревается  провести  очередной
митинг и агент требует, чтобы ему нашли возможность передать  двадцать  пять
красных флагов.
   Шить красные флаги у Арчеладзе не было никакого  настроения.  В  приемной
ожидали Воробьев, Локтионов и помощник по спецпоручениям.  Однако  полковник
запросил информацию от Нигрея.
   - Ничего не  поступало,-  ответил  начальник  оперативной  группы.-  Есть
другая: по вашему ночному заданию. Все лица,  названные  Юрием  Алексеевичем
Молодцовым, значатся в списках работников третьего  спецотдела  Министерства
финансов. Установлен адрес Сергея Васильевича Жабина. Владимир Петров в  мае
девяностого выехал с семьей в Израиль, проживает в городе Бен-Гурион.
   - Появится Нигрей- ко мне,-  распорядился  Арчеладзе.-  Информацию  приму
сам.
   Он вдруг пожалел, что  отдал  Нигрею  свою  "мочалку".  Пока  она  в  его
кармане, будешь сидеть как на иголках... А тут еще ночная  встреча  добавила
работы!  Придется  сегодня  же  вылетать  в   Ужгород,   самому   посмотреть
контрольно-измерительную  станцию,  потом  встретиться  с  этим  Жабэном  и,
пожалуй, можно иди к "папе" с докладом. Разговоры с токарем  и  лаборанткой,
что амальгамировала золото,- это уже конкретная разработка "жилы"...
   "Папа" нравился полковнику, хотя по закону подлости он тоже когда-то  был
крупным  партийным  работником,  однако  его  было  за  что  уважать.  После
девяносто первого года "папа" занимал высокий государственный пост и  только
недавно ушел в тень, после чего с ним легче стало решать вопросы. Внешне  он
не походил на номенклатурщика, к образу которого все давно привыкли - седая,
гладко зачесанная шевелюра, сытое лицо с пустым "партийным"  взглядом.  Этот
скорее напоминал монаха, наряженного в гражданский костюм,- аскет  с  тихим,
очень  высоким,  женским  голосом  и  проницательными,   круглыми   глазами.
Арчеладзе подозревал,  что  "папа",  будучи  партработником,  занимался  еще
чем-то  и  был  наверняка  связан  с  конспиративной  деятельностью.  Может,
сотрудничал с ГРУ, может, еще где,- у "папы" неловко спрашивать, скольких он
женщин любил  в  своей  жизни.  Родителей  не  выбирают...  За  свою  работу
Арчеладзе  отчитывался  только  перед  "папой",  минуя  Комиссара,  и   это,
разумеется, раздражало последнего. О золотом  партийном  значке  НСДАП  и  о
своих предположениях, связанных с ним, он  все  еще  не  докладывал,  ожидая
шифровки от сотрудников зарубежного отделения. Когда в  картах  идет  масть,
никогда не нужно спешить.
   Ночная встреча с  голодающим  Молодцовым  сильно  поколебала  его  версию
относительно золотого запаса.  Он  не  испытывал  удовлетворения,  что  дело
наконец сдвинулось с мертвой точки, напротив  -  нечто  вроде  разочарования
пришло к  нему  утром,  когда  он,  только  проснувшись,  сделал  переоценку
вчерашней информации. Если золото таким оригинальным способом перекачали  по
нефтепроводу, минуя все границы, таможни и прочие службы, то отыскать его за
рубежом практически невозможно.  На  своей-то  территории  исполнитель  этой
акции выявился чудом, а точнее, голодом; на той стороне нет ни голодных,  ни
идейных.
   Изобретателю нового слова  в  контрабандистской  деятельности  можно  при
жизни поставить памятник. И им наверняка окажется какой-нибудь лейтенант или
капитан КГБ, давно убитый где-нибудь в Афганистане или Азербайджане...
   Если сейчас доказать, что  золото  перекачали,  отдел  разгонят.  И  куда
приставят потом, в какой аппарат всунут - неизвестно.  А  "золото  Бормана",
между прочим, дело заманчивое и перспективное. Только бы  наработок  сделать
побольше, чтобы убедить "папу". Кто же подменил значок и когда?..
   Он вызвал секретаря:
   -  Срочный  спецрейс  в  Ужгород,   на   двенадцать   часов.   Предупреди
технического эксперта, пусть прихватит микролабораторию. А сейчас давай сюда
Воробьева... Ищи по радио Нигрея!
   -  Хорошо,  Эдуард  Никанорович.-  Секретарь  положил  листок   на   стол
начальника.- Рапорт Локтионова.
   - Что у него?
   - Просит освободить от должности.
   - Ладно, иди!
   Воробьев пришел сразу с выпученными глазами, борода торчком.
   - Ну что, кошкодав?
   - Каюсь, Никанорыч!
   - Каяться будешь в свободное время. Докладывай! Воробьев положил на  стол
магнитофонную кассету возле себя, накрыл ладонью.
   - Значит, так.  Зямщица-младшего  привезли  домой  в  двадцать  два  часа
тридцать две минуты. С ним вместе приехал отец и еще человек по имени  Эрнст
Людвигович. Фамилию установить не удалось.
   - Его фамилия- Масайтис,- сказал полковник.- Продолжай!
   - Масайтис?.. Так вот, он почти сразу начал делать сеанс гипноза. Мы  его
записали.-  Воробьев  постучал  кассетой.-  Успокаивал,  расслаблял,   потом
усыпил. В течение сорока минут Зямщиц-старший и этот Масайтис  находились  в
кухне, похоже, пили чай и разговаривали. Запись плохая: то ли самовар шумел,
то ли чайник - какой-то фон идет.
   - Может, кот мурлыкал? - съязвил Арчеладзе.
   - Никанорыч!.. А дальше сам послушай,- он подал кассету.- Перематывать не
нужно.
   Полковник вставил кассету в магнитофон. И сразу услышал вкрадчивый  голос
с прибалтийским акцентом. "Тебе хорошо... Сознание чистое, память светлая...
Ты отдохнешь и все вспомнишь... Мы с тобой поедем в горы... Ты помнишь горы?
Там лес, птицы поют, речки шумят. Мы пойдем с тобой по горам, по тем местам,
где ты ходил один. Потом мы спустимся в пещеру... Ты же бывал в пещере?.."
   И  только  сейчас,  спустя  сутки,  Арчеладзе  вспомнил  парапсихолога  с
сумасшедшими глазами и ощутил озноб на затылке: все, что  предсказывал  этот
шарлатан,- сбылось! Другой же шарлатан тем временем почти  пел:  "В  пещерах
растут сталактиты и  сталагмиты.  Они  как  сосульки,  такие  звонкие,  если
ударить молоточком... Ты обязательно вспомнишь, где шел, потому что  у  тебя
светлая и чистая память...
   Мы никого не встретим, потому что в горах никого нет. И в пещерах  никого
нет... Мы возьмем самые яркие фонари и разгоним тьму. А когда светло, нечего
бояться... Ты же ничего не боишься!.."
   Подобных ласковых увещеваний было минут  на  двадцать.  Дослушав  запись,
полковник вынул кассету  и  положил  себе  в  стол.  Воробьев  ждал  реакции
начальника, но не дождался.
   -  Слушай,  Володь,-  панибратски  сказал  Арчеладзе.-  Ты  веришь   этим
парапсихологам, экстрасенсам?
   -  Не,  я  не  верю,-  без  сомнения  отмахнулся  Воробьев.-  Но  гипноз,
воздействие на подсознание - это да.
   - А  я,  кажется,  начинаю  верить,-  признался  полковник.-  Ладно,  иди
работай.
   - У меня еще не все!
   - Ну, говори.
   - Машинистка стучит.
   - Ей положено стучать.
   - Никанорыч, она  шефу  стучит!  Полковник  встряхнул  головой,  вскочил,
прошелся взад-вперед.
   - Это точно?
   - Есть видеозапись,- набирал очки  Воробьев.-  Сделала  третий  экземпляр
какой-то сводки аналитической группы. И вложила себе... в трусики. А трусики
у нее!.. А лобок!..
   - Ты мне кончай про лобок! - рявкнул Арчеладзе.- Что дальше?
   - А дальше она пошла в женский туалет на пятом этаже. Я сразу понял - там
почтовый ящик. Мой человек сразу после нее заперся и обшарил.  И  нашел  под
рукосушителем. Прочитать, что за документ, не успел- время ограничено. Через
восемь минут явилась барышня из левого крыла. На пятом-то как раз переход...
Справила нужду и прихватила почту.
   - Что за барышня? Ты когда научишься докладывать?
   - Раньше была в контрразведке, сейчас не знаю куда ее  сунули,-  обиделся
Воробьев.- Не кричи на меня, Никанорыч...
   - Хорошо, прости...
   - Куда полетела наша бумажка, установить трудно. Да известно куда!
   - Машинистку  не  трогай,-  велел  полковник.-  Подготовь  дезинформацию:
какой-нибудь  документ,  но  не  сильно  горячий.  Придумай!   Принесешь   -
согласуем...
   Воробьев помолчал, потрепал бороду.
   - Никанорыч, поехали по грибы? Белых нет, но опят - море. Что-то ты  злой
стал, сердитый, развеяться бы тебе.
   - Эх, брат, тут вокруг  такие  белые  вылазят,-  многозначительно  сказал
Арчеладзе.- Очень круто все заворачивается... Мне  вчера  гранату  в  машину
закинули, с Колхозной площади поворачивал...
   - Да ты что?!
   - Учебная, с боевым запалом... Когда замедлитель горел, вдруг так  хорошо
стало.  Вишневый  "Москвич",-  полковник  усмехнулся.-   Кто   там   Есенина
преследовал? Черный человек? А меня вот- "вишневый"...
   - Слушай, надо же срочно собирать совещание! Никто же не знает!
   - Ничего не собирать! Не знают, и хорошо. Я сам тут разберусь. Очень меня
заело. Этот "вишневый" оскорбляет меня лично! А во мне все-таки  есть  капля
крови горца.
   - Ну гляди, Никанорыч,- проговорил Воробьев.- Мне эти игры не нравятся...
Не езди хоть без охраны.
   - Спасибо тебе, иди работай,- пробурчал Арчеладзе.- Пригласи Локтионова.
   Он уткнулся  в  рапорт.  Старший  группы  прямо  писал  о  себе,  что  он
профессионально непригоден  к  оперативной  работе.  Кто  действительно  был
непригоден, тот рапортов обычно  не  писал.  Хотя  бы  тот  же  Редутинский,
которого вчера хотелось убить.
   Все предсказал проклятый парапсихолог!
   Полковник включил селектор.
   - Вчера у меня был... парапсихолог,- сказал он секретарю.- Помнишь? Глаза
бешеные?
   - Так точно!
   - Он сегодня не звонил?
   - Звонил, да я ему дал отбой, как  вы  распорядились,-  выжидающим  топом
отозвался секретарь.
   - Еще позвонит - пригласи ко мне.
   - Есть.
   Локтионов встал по стойке "смирно" у порога. Арчеладзе подал ему рапорт:
   - Возьми и брось в корзину.
   - Он от меня ушел,- с внутренней злостью сказал Локтионов.
   - Кто - он?
   - Объект. Вишневый "Москвич".
   - А ты сразу  рапорт?  -  возмутился  полковник.-  Посмотрите,  какие  мы
самолюбивые!.. Ничего, он и от меня вчера ушел. Ты его пометил?
   - Я лично поставил в задний бампер радиомаяк,- признался старший группы.-
Через три  минуты  он  перестал  сначала  работать.  Потом  заработал...  Но
оказался на заднем бампере "Жигулей" девятой  модели.  Я  мотался  за  этими
"Жигулями"...
   - Ты в следующий раз привяжи этот "Москвич"  тросиком  к  своей  машине,-
посоветовал полковник.- Никуда не уйдет. Или веревочкой. Иди и трудись. Все!
   Он ушел в комнату отдыха, налил  стакан  вина  и  выпил  до  обеда,  чего
никогда не позволял себе. Ему казалось иногда, что он, как  черный  таракан,
видит исходящую из тела радиацию.  Она  представлялась  тонкой,  бестелесной
пылью,  которая  остается  на  стенках  гильзы  после  выстрела.  Эта  пыль,
прикипевшая в тканях, конечно же, не размывалась красным вином...
   Стронций медленно делал свое дело. Неужели и его после смерти похоронят в
свинцовом гробу?
   Неожиданно заверещал телефон в кабинете.  Арчеладзе  давно  привык  к  их
голосам - каждый звучал  по-своему,  но  этот  будто  бы  был  незнакомым  и
каким-то мерзким. Он выглянул  из  комнаты  отдыха  и  сразу  понял:  звонил
красный прямой телефон шефа.
   Тот самый, что мертвым простоял все два года.
   Полковник не спеша налил еще полстакана,  выпил  и  только  тогда  поднял
трубку.
   - Господин полковник, прошу вас зайти ко мне,- мягко предложил Комиссар.
   Он всех называл господами и делал ударение на этом  слове.  Это  был  его
стиль. Арчеладзе же принципиально говорил ему "товарищ генерал",  тем  самым
подчеркивая его комиссарство. А тот ничего не мог поделать,  ибо  по  уставу
все еще были товарищами.
   Шеф предложил  ему  сесть,  попутно  оценивая  психологическое  состояние
подчиненного.
   - Прошу  вас,  Эдуард  Никанорович,  приоткройте  заве-су  таинственности
вокруг вашего дела,- Комиссар миролюбиво  улыбался.-  Меня  интересует  лишь
ваша работа в среде оппозиционных сил.
   - Меня эта работа как раз мало интересует,- холодно ответил полковник.- Я
не занимаюсь политикой.
   - Но ваша агентура работает в этой среде.
   - Да и нет. Потому что мне нужна лишь некоторая информация,  связанная  с
основной деятельностью отдела. А вообще это бесперспективное  дело.  За  два
года ничего ценного не получил.
   Комиссар покивал головой, будто бы соглашаясь, и тут же спросил:
   - Как вы считаете, на какие средства существуют патриотические  партии  и
движения? Кто их финансирует?
   - Никто, с миру по нитке!
   - Этого не может быть.
   - Может,- буркнул полковник.- Насколько я представляю, патриотизм  всегда
существовал на энтузиазме, на любви к отечеству.
   - Любопытное суждение...
   - Чего уж любопытного, товарищ генерал? И прошу вас, не привязывайте меня
к политике. Мне лично все равно: левые, правые, красные, белые...
   - Да Боже упаси! - замахал руками Комиссар.- Мне, наоборот, нравится ваша
позиция. Мы должны служить отечеству, а не  политикам...  Скажите,  господин
полковник... с какими проблемами сталкивается ваша агентура во время  работы
среди оппозиции?
   Полковник посмотрел на него оловянными глазами:
   - Красных флагов не хватает.
   - Красных флагов? Мне нравится ваш юмор!
   - Это не юмор. Старые износились, ОМОН много изорвал. А новых не шьют.  И
кумача не выпускают.
   - А если серьезно?- Комиссар заскрипел кожаной курткой.
   - Если серьезно, то в рядах оппозиции мне скучно работать. Для  меня  там
ничего нет. А проблемы? Одному агенту сломали ребра в давке, двоих омоновцев
измолотили дубинками, попали в  больницу.  И  еще  один  получил  воспаление
легких.
   - Понимаю, понимаю,- закивал шеф и неожиданно переключился: - Вы  сегодня
собрались в командировку?
   Полковник внутренне насторожился, вспомнив о "стукачах" в  своем  отделе,
но тут же расслабился: спецрейс самолета заказывался через аппарат шефа.
   - Да, мне срочно нужно вылететь в Ужгород.
   -  Прошу  вас,  господин  полковник,  отмените  командировку,-  с   нотой
требовательности произнес Комиссар.- Перенесите на несколько дней.
   - Это невозможно,- категорично заявил Арчеладзе.- Извините,  вынужден  не
подчиниться.
   - А если это мой приказ?
   Наглость его уже перехлестывала  через  край.  Комиссар  пытался  подмять
отдел и его, полковника Арчеладзе, под себя! Вообще бы следовало  взорваться
и хлопнуть дверью.
   И  тут  же  доложить  "папе".  Однако  красивее  было   уйти   отсюда   с
дипломатической улыбкой.
   - Придется отменить приказ, товарищ генерал. Мой патрон  дал  "добро"  на
командировку. Увы!
   -  Ну,  коли  так!  -  тоже  дипломатично  разулыбался  шеф.-   Не   смею
задерживать.
   - Честь имею! - кивнул полковник и вышел.  И  возвращался  в  свой  отдел
обескураженным, силясь объяснить, с чем связан этот  несостоявшийся  приказ.
То ли Комиссарчик что-то пронюхал про амальгаму- а такого быть не  может!  -
даже  Воробьеву  словом  не  обмолвился,-  то  ли  это  просто   провокация,
проявление своей воли и прихоти: а вот захочу - отложишь командировку.
   Срочно нужен Нигрей! Может, он что прояснит... А если Нигрей вляпался? Не
смог  использовать  "мочалку"?..  Он  едва  сдерживался,  чтобы  не   бежать
коридорами, но в свою приемную буквально ворвался. Секретари вытянулись.
   - Нигрей объявился,- доложил телефонист,- через час будет здесь.
   - Эдуард Никанорович, обед подавать? - спросил секретарь-порученец.- А то
в двенадцать спецрейс... Они были спокойные, как слоны!
   - Подавай,- обронил полковник и шагнул в услужливо распахнутые перед  ним
двери. Сразу же прошел в  комнату  отдыха  и  выпил  стакан  вина.  Выгонять
проклятый стронций, так уж выгонять! Но к обеду притронуться так и не  смог,
ходил из угла в угол, пихал стулья, дергал занавески и не мог  справиться  с
возбуждением. То ли в самом деле из организма  потоком  выделялся  стронций,
превращая его в ядерный реактор,  то  ли  шалили  нервы  и  следовало  ехать
собирать опята. А тут  еще  зазвонил  телефон  "неотложных  мероприятий",  и
начальник опергруппы сообщил новость: в квартире на  улице  Рокотова  никого
нет! Охи, вздохи и восклицания,  считанные  со  стекол,  не  что  иное,  как
магнитофонная запись.  При  исследовании  это  подтвердилось.  Иностранец  и
гражданка Жуго могли уйти только через подвальный этаж, который имеет  выход
на тыльную сторону дома. А наружка, естественно, наблюдала  за  подъездом...
Кроме  того,  установили,  что  Кристофер  Фрич  -  сын   Джонована   Фрича,
представителя шведской  стороны  фирмы  "Валькирия",  погибшего  недавно,  а
точнее, исчезнувшего бесследно на Урале  при  неясных  обстоятельствах.  Нет
трупа- нет факта гибели...
   Опять  "Валькирия",  опять  Урал.  И  опять  исчезновение,   теперь   уже
Фрича-сына. Воруют их, что ли, этих иностранцев?!
   Нужно было выезжать на военный аэродром, а Нигрей задерживался.  И  когда
наконец он вошел в кабинет, Арчеладзе неожиданно для себя обнял  его,  затем
отстранил и, унимая возбужденное дыхание, спросил:
   - Где? Дай сюда!
   - Кто? - не понял Нигрей, поглаживая места, где были казацкие усы.
   - "Мочалка"!
   Тот пожал плечами и  молча  протянул  ему  "записную  книжку".  Полковник
открыл сейф, спрятал ее и показал кулак:
   - Больше не получишь!
   - Я и не просил,- скромно сказал Нигрей.
   - Полетишь со мной! - приказал Арчеладзе.- По пути доложишь.
   - Хорошо... Мне бы где перекусить только.
   - Ты хочешь есть?
   - Вчера обедал последний раз...
   Полковник усадил его за свой столик с обедом и приказал есть. А сам сел и
вдруг ощутил, что успокоился. Сидел и смотрел, как уставший,  без  "мочалки"
измочаленный парень почти не жуя глотает пищу и сопит при этом,  потому  что
простыл насквозь. Видимо, ползал где-то- колени и локти в травяной зелени  и
засохшей земле. А одет в какие-то обноски - рядился то ли под пастуха, то ли
под бича. И запах от него, будто месяц жил в теплотрассе - кисло-тухлый...
   И  по  тому,  как  Нигрей  спокойно  воспринимал  реальность,  ел  и   не
прикидывался, не  стеснялся  поедать  обед  начальника,  Арчеладзе  невольно
осознал, что он бы  так  же  спокойно  воспользовался  "мочалкой",  если  бы
потребовалось. Осознал, что сам, своей рукой давал  ему  "записную  книжку",
ставя таким образом его на грань гибели, делая из него самурая...
   У полковника не было детей, он никогда не испытывал  отцовских  чувств  и
потому не знал, что это такое. Но ему нравилось  смотреть  сейчас,  как  ест
Нигрей. И спешить не хотелось: пусть летчики лучше прогреют двигатели...

   Реактивный самолет-разведчик, оборудованный пассажирским салоном, взлетел
на полчаса позже. Когда преодолели звуковой барьер  и  утих  рев  двигателя,
полковник согнал  эксперта  и  подсел  к  Нигрею.  Тот  все  понял  и  начал
докладывать.
   То ли от разреженного воздуха, то ли от информации у Арчеладзе  затрещало
в ушах.






 

<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]  [5] [6] [7] [8] [9]  [10] [11] [12] [13] [14] [15]

Страница:  [10]