Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]  [5] [6] [7] [8] [9]  [10] [11] [12] [13] [14] [15]

   Он взглянул через плечо и снова отвернулся. И почудилось, стал  еще  ниже
ростом.
   - Меня раздирают противоречия. По  ночам,  когда  остаюсь  один,  ко  мне
приходит глубокая тоска. Я начинаю сомневаться...  Все  упрекают  меня,  все
хотят жить, следуя своему року.  Наверное,  я  представляюсь  злодеем...  Не
помню ни одного гоя, который бы не пожаловался на меня, когда к ним является
Атенон.  А  избранные  Валькириями,  как  ты,  просят  их  вмешаться,  чтобы
восстановить Гармонию. И я преклоняюсь перед Владыкой за то, что  он  всегда
молчит в ответ на жалобы. Потому что он - единственный, кто понимает, отчего
мне приходится разобщать разум и дух. Остальные, в том  числе  и  Валькирии,
только ропщут...
   Гордый и властный вершитель судеб стал печальным, и  оттого  возбуждалось
доверие  к  нему:  он  говорил  сейчас   то,   что   выстрадал.   Загадочное
существование Стратига и его поступки диктовались некими высшими интересами.
Он управлял земной жизнью  гоев,  и  это  создавало  обманчивое  впечатление
простоты его урока, нежели чем таинственность космической стихии Валькирий.
   Мамонту показалось, что Стратиг- очень одинокий человек...
   - Гармония невозможна, миром правят кощеи,- продолжал он.-  Изгои  же  не
увидят света до тех пор, пока в мире не утвердится Гармония.  Это  замкнутый
круг, порвать который пытаются многие поколения  Вещих  Гоев.  Мы  вынуждены
жить среди изгоев, но, даже обладая солнечным духом  и  разумом,  не  вправе
жить, согласуясь с ними. Нам необходимо таить эти сокровища  точно  так  же,
как таим источник Знаний - Вещую Книгу. Нельзя быть белой вороной  в  черной
стае. Если бы я не изменял судьбы, у кощеев  бы  хватило  на  всех  гитарных
струн. Мне приходится лишать гоев Гармонии и тем самым хранить их от  петли.
Однако ни один Стратиг не имел никогда силы и власти изменить судьбу  Вещего
Гоя. И что из этого получается, ты знаешь.  Они  не  могут  избежать  своего
рока. Князь Олег избавился  от  коня,  но  не  избавился  от  гадюки  в  его
черепе...  В  мире  изгоев  носители   Гармонии   становятся   уязвимыми   и
беззащитными, как дети. Они, имеющие космический дух и высшие знания,  вдруг
оказываются совершенно неопытными в делах житейских. И  это  тоже  замкнутый
круг... Пока на земле не восстановится гармония триединства Света, изгои  не
прозреют. Восток и Запад- это лишь утро и вечер, это мир длинных  теней,  по
которым невозможно получить представление ни о предмете, ни о человеке, ни о
пространстве. А свет дня, свет солнечного зенита, вот уже скоро  тысячу  лет
Атенон носит по земле, и умещается он в огоньке свечи. Кощеи боятся дневного
света, ибо в мире длинных теней легче управлять изгоями.
   Стратиг поднял с пола шубу, набросил ее на плечи и ушел от огня. И  вновь
стал строгим и суровым.
   - Я знаю твой рок, Мамонт, и вижу твое желание. Ты бы хотел уйти в пещеры
и добыть соль Знаний. И я предоставлю тебе возможность  вкусить  ее  горечь,
отпущу на Урал. Но ровно через год верну назад. Да, я вынужден изменить твою
судьбу. Даже когда надвинулся ледник и земля погрузилась  в  холодный  мрак,
нельзя  было  всем  уйти  в  пещеры.  Кому-то  приходилось   оставаться   на
поверхности и зажигать светочи на  горах,  поскольку  тучи  надолго  закрыли
звезды на небе.
   - Понимаю это, Стратиг,- проронил Мамонт.- Но  одного  года  мало,  чтобы
познать Весту.
   - Для твоего урока будет  достаточно,-  отрезал  он.-  Мне  нужен  Страга
Запада, мужественный и решительный гой, неуязвимый для кощеев. Зелва  погиб,
потому что они стали уничтожать всех  носителей  Гармонии  без  разбора.  Ты
поселишься в безопасном месте - на Азорских островах.
   - В чем же состоит суть моего урока?
   - Это земные дела, Мамонт...  Найденное  тобой  золото  должно  послужить
будущему. Мы вложим его в развитие энергетической  программы  "Соларис".  Ты
отберешь  в  военно-промышленном  комплексе  России  самых  лучших   ученых,
занимающихся проблемами энергетики...
   Еще Августа-Дара предупреждала его, что Стратига не  следует  перебивать,
когда он говорит, тем более отказываться от урока. Стратигу можно было  лишь
повиноваться...
   - Я не стану исполнять этого урока,- заявил Мамонт и встал.-  Не  изменяй
моей судьбы, Стратиг!
   Он хотел повиноваться только своему року, которого не знал, впрочем,  как
и не знал и о последствиях, которые могли быть роковыми,- Стратиг не  прощал
дерзости...

   Референт "папы", кореец средних лет по прозвищу "Нинзя", был предупрежден
о приезде Арчеладзе и встречал у калитки. Учтивый и бесстрастно-вежливый, он
проводил полковника через розарий и, оставив в  зале  второго  этажа,  пошел
докладывать хозяину. Ожидая приглашение, полковник прогулялся вдоль  высоких
готических окон, занавешенных открытыми жалюзи - единственным  средством  от
прослушивания через стекла, и высмотрел Воробьева.  Тот  бродил  за  оградой
розария и откровенно тосковал. Возле дома "папы" на сей раз не было ни одной
машины, и это несколько обескураживало  полковника:  если  тут  собрался  бы
экстренный совет, то Колченогий и Комиссар должны присутствовать.  Вот  была
бы замечательная встреча!..
   Нинзя вернулся через несколько минут,  предупредительно  раскрывая  перед
гостем двери, сопроводил его к  кабинету  "папы"  и,  прежде  чем  впустить,
протянул руку к полковнику, замер в ожидании.
   - Что? - спросил Арчеладзе, не поняв такого жеста.
   - Оружие,- попросил референт-телохранитель. Это было  странно:  не  иначе
как разоружить полковника приказал сам "папа", потому  что  в  прошлый  раз,
когда Арчеладзе приходил сюда, у него не отнимали пистолета.
   - Карманы показать?- с издевкой спросил он, отдавая оружие референту. Тот
невозмутимо распахнул перед гостем дверь.
   - Прошу вас.
   "Папа" встретил его у порога, как-то по-дружески пожал руку  и  усадил  в
кресло  за  столик  под  торшером.  Сам  сел  напротив,  тем  самым  как  бы
подчеркивая неофициальность встречи. Одет он был не по-домашнему, а в  серую
тройку, словно только что вернулся с высокого приема. Банный день,  с  точки
зрения полковника, должен был несколько расслабить  хозяина,  создать  более
упрощенную обстановку.
   Полковник расстегнул кожаную папку с материалами по Ужгороду  и  деловито
начал доклад. От первого же сообщения  о  способе  переброски  золота  через
границу "папа"  насторожился  и  потом  уже  не  мог  скрыть  взволнованного
интереса. Он самолично стал просматривать заключение экспертиз,  фотографии,
а пленку с видеофильмом о контрольно-измерительной станции просмотрел дважды
и часто останавливал кадры.
   -   Любопытно,-   наконец   заключил   он,   принимая    свой    прежний,
спокойно-пристальный  вид,  -  где  сейчас  исполнитель?  Тот,   что   возил
амальгаму?
   - Убит,- сказал полковник.- Сразу же после встречи.
   - Вот как,- задумчиво  проронил  он  и  ослабил  узел  галстука.-  Эдуард
Никанорович...  я  не  могу  объяснить  для  себя  нескольких   вещей.   Что
происходит? Едва вы нашли Птицелова, как он тут же принял  яд.  Теперь  этот
старик... Странно умирают люди, правда?
   Он начал развивать какую-то  мысль  и  собирался  пойти  далеко  в  своих
обобщениях. Можно было сейчас назвать и при  желании  даже  показать  убийцу
старика Молодцова, но это не входило в планы  Арчеладзе.  Следовало  убедить
"пану", что информатор погиб случайно, от рук грабителей, однако шеф не  дал
говорить.
   - А последний факт меня вообще потряс,- напирая,  продолжал  патрон.-  По
моему поручению вы отыскали Кристофера Фрича. И что же? Наутро его находят с
петлей на шее... Я уже не вспоминаю сейчас Зямщица, который  наверняка  тоже
убит вскоре  после  встречи  с  вами...  Объясните  мне  что-нибудь,  Эдуард
Никанорович!
   -  Официальная  версия  уголовного   розыска   по   убийству   Молодцова-
ограбление,- сказал полковник.- Я затребовал дело к себе, но мне отказали. Я
допускаю мысль, что старика убрали. Что касается Зямщица, то, насколько  мне
известно, он был похищен неизвестными лицами. Об этом иностранце мне  вообще
нечего сказать, я  недавно  получил  информацию...  Кристофер  Фрич  никаким
образом  не  связан  с  проблемой  золотого  запаса.  Хотя,  впрочем,  я  не
проверял...
   - С какой же целью вели наблюдения за ним? - словно пику всадил патрон.
   - Фирма "Валькирия" занимается поисками неких кладов на Урале,- сдержанно
заметил Арчеладзе.- А все, кто  ищет  какие  бы  то  ни  было  сокровища  на
территории России,- мои "клиенты". Возможно, кто-то из них может навести  на
след золотого запаса.
   - Вы противоречите себе, Эдуард Никанорович...
   - Ничуть. Просто я раньше не рассматривал Фрича и его  фирму  в  качестве
своего  конкурента,-  отпарировал  полковник.-  Мне  известно,  что  он   не
проявляет интереса к золотому запасу. По крайней мере, такой  информацией  я
не располагаю. Но я его держу под контролем на  случай,  если  он  что-то  в
самом деле отыщет на Урале.
   Патрон принес бутылку минеральной воды, поставил на стол  два  стакана  -
это была пауза перед следующим ударом...
   - В таком случае мне непонятны ваши  действия,-  проговорил  он,  наливая
воду.- Зачем  потребовался  налет  на  фирму  "Валькирия"?  Вы  отрабатывали
действия группы захвата?
   Арчеладзе ощутил, как  в  груди  у  него  натянулась  и  тонко  зазвенела
гитарная струна. Если признать налет, немедленно последует вопрос по  поводу
захваченных  в  "Валькирии"  материалов.  А  "папе"  было  что-то  известно:
Комиссар не терял времени и, возможно, узнал какие-то сведения о налетчиках.
Через группу Кутасова сделать этого  он  не  мог  -  там  ребята  крепкие  и
сработали чисто. С Кристофером же навряд ли успел встретиться...
   -  Вас  неверно  информировали,-  сказал  полковник.-  Группа  захвата  в
"Валькирии" не работала.
   - Ах, вот как! - "Папа" приподнял брови.- А я посчитал, что вы  проводили
пленэр...
   Он что-то знал! Но не стал больше заострять внимание на фирме,  вероятно,
не имея веских аргументов. А может быть, избрал  тактику  -  выдавать  факты
своих сомнений, чтобы потом одним махом загнать в угол...
   - Мы не проводили пленэр,- отчеканил Арчеладзе.- А  вот  со  мной  кто-то
затевал игру. Впрочем, я догадываюсь кто... Шесть дней назад  я  возвращался
из Подмосковья и был задержан на посту ГАИ группой, напоминающей спецназ.  Я
не стал  докладывать  об  этом  лишь  потому,  что  меня  пытались  унизить,
оскорбляли мое личное достоинство. Я нашел способ и возможность расквитаться
самому.
   У полковника были подозрения, что спектакль на посту ГАИ был разыгран  по
заданию "папы" - как месть за Капитолину, либо  Комиссаром  -  за  погром  в
"Валькирии".  Однако  сейчас,  наблюдая  за  патроном,   Арчеладзе   заметил
неподдельный интерес, точно такой же,  как  во  время  доклада  о  перекачке
золота.
   - Что значит попытались унизить? - спросил он.
   - Пристегнули наручниками к решетке, раздели, ударили дубинкой,- объяснил
полковник. - В моем присутствии издевались над  женщиной,  которая  была  со
мной.
   Патрон возбужденно прошагал  по  кабинету,  поиграл  желваками  на  сухих
скулах.
   - С вами была... Капитолина?
   - Да, Капитолина.
   - Кого вы подозреваете? - после паузы спросил "папа".- Кто с вами затевал
игру?
   - Мой непосредственнный начальник,- заявил полковник.- Последнее время  у
нас были очень натянутые отношения...
   - Это не он! - определенно сказал патрон. Арчеладзе понял, что зря грешил
на Комиссара. "Папа" знал бы уже об этом и сейчас не  играл  желваками.  Для
него не было новостью, что полковник ездил  в  лес  с  Капитолиной  собирать
грибы. Но то, что он слышит  о  происшествии  на  посту  ГАИ  впервые,-  это
несомненно...
   Патрон вдруг озлился, возможно от упоминания о Капитолине.
   - Черт  знает  что  происходит  в  государстве!  Полный  беспредел!..  Вы
пытались выяснить, кто это был? Чьи люди?
   - Нет,- ответил Арчеладзе. - Я уверен, "пожарник" пытается сломать  меня,
взять отдел под свой контроль.
   - Повторяю, это не он! - почти закричал патрон.  Похоже,  защищал  своего
товарища...
   - У меня есть информация о налете на "Валькирию",- проговорил полковник.-
И сейчас мне пришла мысль, что налетчики и спецназ на посту ГАИ - одни и  те
же люди.
   Патрон глянул на него из-под бровей, неторопливо сел в кресло.
   - Возможно... Возможно,  они  убили  вашего  информатора  Молодцова,  они
задушили Крис гофера Фрича. Но Птицелова отравили не они, и тело  закапывали
тоже не они, а вы, Эдуард Никанорович. И вы же его выкопали... Или  опять  я
неверно информирован?
   Арчеладзе вынул рапорт вместе с газетной вырезкой.
   - Извините, шеф, я не могу работать, когда мне не доверяют,- заявил он  и
протянул рапорт. "Папа" прочитал его наскоро, аккуратно положил  на  край  с
гола.
   - Так, что еще?
   - Это приговор Кристоферу Фричу, опубликованный за сутки до его  смерти,-
полковник положил вырезку из газеты с рекламой концерта.
   "Папа" долго читал  объявление-  что-то  сопоставлял,  прикидывал,  затем
пробежал глазами небольшую статью о проекте переработки  старых  отвалов  на
золотых приисках Алдана, собственно, из-за которой и была сделана вырезка.
   - Возможно,- опять повторил он.- Но у меня  есть  основания  не  доверять
вам. Слишком серьезные основания. И вы не сможете прикрыться ни рапортом, ни
этой шпаргалкой!
   На пороге кабинета появился референт, видимо, вызванный  звонком,  кнопку
которого патрон незаметно надавил под столом.
   - Баня готова? - спросил он обыденным голосом.
   - Да, можно идти,- кивнул Нинзя.
   - Проводи генерала,- распорядился "папа".- Я скоро спущусь... Мы  с  вами
продолжим после бани, Эдуард Никанорович!
   Полковник  чувствовал  какой-то  подвох.  Скорее  всего,  пока  они   тут
беседовали, приехал Колченогий с Комиссаром, и теперь они должны  навалиться
втроем. "Папа" провел лишь разведку боем, основная схватка была  впереди,  и
уж наверняка с заготовленными неотразимыми аргументами. Иначе бы он угрожать
не стал... Арчеладзе мысленно  прикинул,  чем  располагает  на  самый  худой
случай, и в общем-то кое-что было для обороны и даже нападения.  Можно  даже
признать налет на "Валькирию", совершенный с  целью  завладеть  документами,
которые бы пролили свет на  некоторые  факты,  связанные  с  пропажей  части
золотого запаса. А документов могло не оказаться во взорванных сейфах, как и
дискет в разбитых компьютерах.  Кристофер  оказался  предусмотрительным!  Но
признать это следовало лишь в  том  случае,  если  предъявят  неопровержимые
улики. И наконец, оставался еще один козырь- задержанный однорукий палач, по
поведению и способу совершения преступления убийца старика Молодцова. Успели
ли доложить "папе" о нем?.. Есть еще майор Индукаев, который  видел  в  лицо
трех представителей Интернационала, весьма остро  заинтересованных  сбить  с
толку следствие и поиск золотого запаса.
   Голыми руками не возьмешь, ко всему прочему, существует истина -  в  бане
все равны...
   Но что сказать о Птицелове? Чем прикрыться?..
   Нинзя угодливо косолапил впереди, растворяя перед ним двери.
   Разумеется,  у  "папы"  были  веские  основания  не  доверять  Арчеладзе:
последнее время  полковник  практически  работал  бесконтрольно,  тем  более
завязал контакт с этим русским иностранцем- "человеком из будущего"...
   Однако он не ожидал того аргумента, который заготовил ему "папа".
   В предбаннике на  широкой  деревянной  лавке  лежал  Нигрей.  Видно,  его
втащили сюда за руки и ноги, без носилок, еще теплого, и он  окостенел  так,
как был брошен,- свесились руки, ноги в грязных ботинках разбросаны,  одежда
на груди насквозь пропитана почерневшей кровью,  к  которой  налипли  желтые
листья роз.
   Открытые глаза смотрели в потолок... Арчеладзе остановился в изголовье и,
сам того не заметив, встал на колени, чтобы закрыть Нигрею  глаза.  Он  едва
вытянул околевшую кожу век, прижал  их  ладонями.  На  миг  показалось,  что
мертвый от этого как бы расслабился, успокоился, заснул...
   Потом он снял галстук и подвязал нижнюю челюсть покойного.
   И не заметил, как за спиной оказался "папа".
   - Ну что, продолжим, Эдуард Никанорович?
   Полковник  медленно  поднялся  с  колен,  напоследок   зачесал   пальцами
спутанные волосы Нигрея, вытряс из них листочки роз и садовый сор.
   На столе в кабинете "папы", разложенная по порядку, оказалась портативная
радиоэлектронная аппаратура для прослушивания - вещественные доказательства,
неопровержимые улики.  "Папа"  ничего  не  комментировал,  и  так  все  было
предельно ясно. Он лишь пристально наблюдал за каждым движением  полковника,
и выпуклые глаза его напоминали два плавающих компаса.
   Полковник сел на прежнее место и попытался собраться с мыслями, однако до
предела натянутая струна звенела от малейшего прикосновения...
   -  Итак,  продолжим,-  заговорил  "папа"  сухим,  бесцветным  и   немного
визгливым голосом.- Впервые я столкнулся с некоторыми непонятными  явлениями
в нашем обществе, а точнее, в высших партийных  кругах  еще  лет  пятнадцать
назад. Мне показалось тогда, что в коммунистической  партии  существует  еще
одна, тайная, неподвластная ни руководящим органам, ни партийной дисциплине.
Все это время я занимался разгадыванием этих  ребусов  и  отслеживал  каждое
действие, анализировал каждое случайно оброненное слово крупных партийных  и
далеко не партийных мужей. И в последние годы пришел к  твердому  убеждению,
что в нашем государстве действует глубоко законспирированная  и  не  знающая
провалов   международная   организация.   Из   ее   недр   когда-то    вышла
коммунистическая идея с ее  философией,  трудами  по  экономической  реформе
человеческого общества, затем оттуда же  явилась  на  свет  идея  фашизма...
Одним словом, этот монстр способен родить все что угодно, но  лишь  то,  что
необходимо  в  данный  исторический  момент,-  от  учения  Фрейда  до  новых
религиозных течений и культов. Когда-то надводной частью этого айсберга  был
вполне  официальный  Коминтерн.  Сталин  сам  был  частью  незримой  системы
управления, хотя не подозревал об этом, и разгромил Коминтерн  лишь  потому,
что не смог подмять его под себя. Но и вождь ошибся, поскольку не знал,  что
подобные организации не подлежат ни разгрому,  ни  упразднению.  Они  просто
переформировываются, уходят в подполье и как бы  исчезают  из  поля  зрения.
Большинство политиков независимо от их ориентации  со  временем  попадают  в
сферу деятельности Коминтерна и незаметно начинают исполнять  чужую  волю...
Эдуард Никанорович, вы когда-нибудь задумывались об этом феномене?
   - Кто убил Нигрея? - спросил полковник.
   - Охрана приняла его  за  террориста,-  вымолвил  патрон.-  Обстановка  в
государстве вам известна... Но об этом чуть позже. А сейчас не отвлекайтесь,
отвечайте на вопрос.
   - Я не политик и не поддаюсь влиянию,- отчеканил Арчеладзе.
   - То есть осознанно выполняете чей-то заказ?
   - Верно. В данном случае ваш. Становилось ясно,  что  "папа"  подозревает
его в связи с Интернационалом...
   - Но я не давал задания шпионить  за  мной,-  "папа"  метнул  микрофон  с
присоской в окно - "прилипала" почти беззвучно легла на стекло.- Разумеется,
Эдуард Никанорович, сказать вам нечего. Однако и об  этом  поговорим  позже.
Попробую поставить вопрос иначе. Я не рассматриваю существование  Коминтерна
как вредной или враждебной организации. Наоборот,  считаю  его  единственной
реальной силой, способной управлять миром. Бороться с ним бессмысленно, да и
не нужно. Коминтерн давно  уже  диктует  политические  и  межгосударственные
экономические отношения. Только  он  знает,  где  начнется  война,  где  она
закончится и в чью пользу, где  и  какой  кандидат  получил  большинство  на
президентских выборах и почем будет баррель нефти через три года... Не стану
скрывать, Эдуард Никанорович: я давно ищу  прямой  выход  на  представителей
Коминтерна. В России они предпочитают действовать нелегально и  не  идут  на
контакт с политиками, но всегда имеют  возможности  воздействовать  на  них.
Создавая ваш специальный отдел, я уже знал, в чьих руках  находится  золотой
запас. А вы и ваши люди нужны были мне как раздражитель. Рано или поздно  вы
обязаны были почувствовать,  что  золото  не  разворовали,  не  растащили  в
карманах, что в мире существует эта вездесущая и всемогущая сила. Признаюсь,
я следил за каждым вашим шагом и убежден, что вы, Эдуард Никанорович,  вышли
на прямую связь с Коминтерном. И теперь  выполняете  его  волю,  особенно  в
последнее время. А поскольку  вам  было  рекомендовано  установить  за  мной
наблюдение  и   прослушивание,   я   сделал   вывод,   что   моей   персоной
заинтересовались. Так ли это?
   - Так,- признался полковник.- Но больше не спрашивайте ни о чем.
   - Понимаю,- многозначительно проронил патрон.- Причина единственная - мое
влияние на первых лиц в  государстве...  Эдуард  Никанорович,  вы  могли  бы
постепенно  вывести  меня  на  Коминтерн?  Или  как  там  он   называется?..
Организовать встречу с представителем?
   - Это невозможно,- заявил Арчеладзе.- Организация, которую  вы  называете
Коминтерном, сама избирает, с кем встречаться, с кем нет.
   - Дорогой Эдуард Никанорович, а вы повлияйте!- напористо сказал  патрон.-
Они тоже люди и поддаются влиянию. Думаю, это у вас получится.
   - Не хочу лежать в мусорном баке со струной на шее.
   - У вас нет выбора, генерал. Лежать в моем предбаннике тоже  не  очень-то
приятно,- намекнул "папа".- И Капитолина просит вас быть сговорчивее...
   - Капитолина? - вздрогнул полковник.
   - Да... Пока  вы  ищете  возможность  связать  меня  с  Коминтерном,  она
поживет... отдельно от вас.
   -  Постараюсь  что-нибудь  сделать,-   проговорил   Арчеладзе.-   Но   не
обольщайтесь, нет никакой гарантии...
   - А вы  постарайтесь!  -  посоветовал  патрон.-  Когда  нужно,  вы  очень
изобретательный человек. Например, для  меня  загадка  -  каким  образом  вы
умудрились подменить золотой значок у Зямщица. Но меня не интересуют секреты
вашего искусства. Важен результат!

   18
   Стратиг глянул через плечо, нависающие брови закрывали глаза.
   - Повтори.
   - Не изменяй судьбы,- попросил Мамонт.- Я знаю свой рок...
   - Ты знаешь свой рок? - медленно проговорил Стратиг.- Забавно  слышать...
Ну что же, идем!
   Он вынул из-под лавки топор, попробовал лезвие пальцем и, не оглядываясь,
направился к двери. Из гостиной был еще один выход- через парадное  крыльцо,
выводящее к реке. По этим коридорам и  лестницам  давно  не  ходили,  кругом
лежала пыль, вздымавшаяся под  ногами.  Стратиг  отвернул  массивные  медные
запоры и толкнул высокую створку: вечернее солнце  било  в  глаза,  на  воде
лежал его багровый  след.  По-осеннему  огненный  старый  парк  полыхал  над
головой.
   - Смотри на солнце! - приказал Стратиг. Смотреть на солнце  уже  было  не
больно: окутанное вечереющим небом, оно утратило ослепительный свет.  Мамонт
смотрел не мигая, и все-таки глаза начали слезиться. Он зажмурился и  увидел
пурпурный диск с четырьмя лучами, стоящими друг к другу под прямым углом.
   - Видишь свой рок?
   - Вижу...
   Стратиг молча срубил сучковатое деревце, точными ударами  отсек  ветви  и
вершину. Получился посох.
   - Вот тебе твой рок, ступай!
   - Куда?
   - На все четыре стороны.
   Мамонт сморгнул слезы, нетвердой рукой взял посох:
   - Что же, я повинуюсь року.
   - Теперь ты не станешь укорять, что я изменил судьбу?
   - Нет, Стратиг.
   - Ура!
   - Ура, я Странник...
   Он повернулся спиной к солнцу и пошел на восток. Мрачный взгляд  Стратига
холодил затылок, и даже когда парковая дорожка скрылась за черными  стволами
лип, Мамонт ощущал его и сдерживался,  чтобы  не  оглянуться.  Он  вышел  на
высокий и ветреный берег Волхова и остановился. опершись  на  посох.  Темная
вода играла багровыми бликами,  словно  осколками  разбитого  сосуда.  Через
несколько минут солнечная дорога истаяла, погрузилась в воду, и  с  востока,
из-за реки, начал медленно подступать мрак.
   Он не ощутил ни свободы, ни облегчения, присущих на первый взгляд всякому
страннику. Перед ним были открыты все стороны света, но воля  и  уверенность
закатились вместе  с  солнцем,  и  теперь,  прежде  чем  куда-то  двигаться,
следовало привыкнуть к своему новому состоянию. Сидя у воды на берегу  реки,
которая была сутью великого пути из Варяг в Греки, пути с Севера  на  Запад,
Мамонт признался себе, что никогда не знал и  не  знает  своей  судьбы,  что
всегда принимал желаемое за действительное и Стратиг наказал его - подал ему
посох странника. Полная воля и никаких обязанностей ни перед кем. Можно идти
куда глаза глядят, делать все, что заблагорассудится, и жить где хочется...
   Он не смог сломить гордыни, не сладил с заблуждением относительно  своего
рока и в результате своими руками сломал судьбу. Слушая плеск темной воды  в
густеющих сумерках, он начал осознавать, насколько  мудр  и  справедлив  был
Стратиг, задавая уроки гоям. Он избирал золотую середину между их  желаниями
и неведомым никому роком; он искусно лавировал по этой  неуловимой  грани  и
тем самым не изменял судьбу, а творил ее, высекал из камня,  как  скульптор,
постепенно срубая все  лишнее.  Но  взамен  требовал  безоглядного  доверия,
которого и не хватило Мамонту. Он не выдержал, может быть,  самого  трудного
испытания и теперь получил посох...
   Вначале появилась мысль вернуться, Мамонт с тоской оглянулся на холм, где
среди черных лип белели колонны музея забытых вещей,  однако  вспомнил,  что
уже тронулся в дорогу, что отмерил  посохом  первые  сажени  и  если  теперь
вернуться- не будет пути. К тому же, представ перед Стратигом, ему следовало
бы раскаяться, признать свою  беспомощность,  слабость  духа,  ибо  придется
просить милости, благоволения или даже пощады. И неизвестно, как поступит  в
таком случае управитель  земной  жизни  гоев.  Что,  если  подобный  возврат
усугубит положение и последует наказание еще более жесткое -  лишение  пути,
безумство...
   Нет! Коли уж дали посох - символ преодоления пути, придется мерить версты
- это тоже урок.
   И стало так жаль расставаться с тем, иным путем  Страги,  к  которому  он
незаметно привык, который уже набил, наторил своими ногами. Но все!  Отмечен
рубеж, проведена черта, и нечего  жалеть  о  прошлом.  Разве  что  не  успел
проститься с Дарой...
   Он стиснул зубы, отыскал на груди под одеждой медальон  и  вдавил  его  в
солнечное сплетение. И вместе с  болью  неожиданно  ощутил  прилив  какой-то
мстительной радости к самому себе - так  тебе  и  надо!  За  самонадеянность
нужно платить по самой высокой цене, а ему еще повезло: участь  странника  -
это не наказание.
   Повинуюсь року!
   Мамонт дождался, когда на небе вызреют звезды, в последний раз  оглянулся
на музей забытых вещей и медленно побрел берегом к далекому железнодорожному
мосту. Под  грохот  эшелонов  он  перебрался  через  Волхов  и,  оглушенный,
насквозь пронизанный холодным ветром от ревущих составов, спустился с насыпи
на гравийную дорогу,  бегущую  вдоль  полотна.  Мощный  автомобильный  свет,
вспыхнувший за спиной, заставил его свернуть на обочину.  Машина  пронеслась
мимо и резко затормозила.
   - Мамонт! - услышал он голос Дары.
   Красный свет задних фар слепил, обжигал глаза. Он так и не  смог  увидеть
ее, а ощутил на своей шее теплые, гибкие руки.
   - Милый, дорогой...
   Но отчего-то уже заледенела душа Странника.
   - Ты проводила Алешу? - спросил он, чувствуя непри-вычное спокойствие при
ее близости.
   - Да... Он уже в поезде.
   - Теперь проводи меня.
   Дара положила руку на его посох:
   - Зачем  ты  это  сделал?..  Я  предупреждала  тебя:  нельзя  противиться
Стратигу! Он не щадит никого, особенно из-бранных Валькириями...
   - Я не жалуюсь на свою судьбу,- проговорил Ма-монт.- Стратиг обошелся  со
мной справедливо
   - Он изменил твою судьбу!
   - Нет, Дара, ничего он не изменил. Так и должно быть и я  наконец  оценил
мудрость Стратига.
   - Мамонт, еще не все  потеряно!  -  горячо  заговорил;  она.-  Ты  можешь
вернуться. Я все устрою! Дай мне посох
   - Зачем?
   - Дай!- Она потянула на себя сучковатую палку.- Я пойду странствовать.  А
ты возвращайся! Я цыганка, мне привычно бродить по свету. Дай, милый!
   - Спасибо, Дара,- Мамонт притянул ее к себе вместе с  посохом.  -  Пойдем
вместе?
   - На сей раз вместе не получится,- с тоской сказала она.- Посох один...
   - Разломим пополам. Смотри, какой он высокий.
   - Разломим- не будет посоха,- возразила Дара.- Будет две  клюки...  Отдай
мне! А Стратигу скажи: я взяла на себя его гнев. Я могу это сделать! Я Дара!
   Мамонт бережно отнял ее руку от посоха, прижал ладонь к лицу.
   - Мне было так хорошо с тобой... И так не хочется расставаться!
   - Мне тоже, милый...
   - Ты не можешь пойти со мной? Дара склонила голову к его груди:
   - Могу... Все могу. Я пошла бы за тобой, но в таком случае я лишусь пути!
А зачем тебе беспутная цыганка? Тебе, избранному Валькирией! Прости,  милый,
я- Дара! И не хочу лишиться пути... Люблю свой урок!
   Она засмеялась, а Мамонту почудилось, будто заплакала. Он тронул пальцами
ее лицо, нащупал прикрытые веки - слез не было...
   - Прощай...
   - Погоди! - Дара подняла голову.- Стратиг поступил с тобой жестко: вручил
посох дорожный, но не указал пути...
   - Указал: на все четыре стороны.
   - И ты выбрал дорогу на восток? Пошел к "Стоящему у солнца"?
   - Да... Сначала я отыщу Валькирию! А потом...
   - Но почему же идешь на запад?
   Мамонт огляделся и вдруг понял, что потерял способность ориентироваться в
пространстве. Над головой кружился рой звезд: Вселенная  смешалась,  и  один
лишь Млечный Путь кое-как угадывался  на  небе.  Он  зажал  ладонями  глаза,
помедлил, стараясь согнать запечатленную зрительной памятью картину, и вновь
глянул вверх - перед взором плыли незнакомые созвездия, словно  он  оказался
на другой планете.
   - Что это? - спросил он, чувствуя озноб.
   - Четыре стороны света,- объяснила Дара.- Ты видишь сразу четыре пути.  И
можешь странствовать вечно... Но  никогда  не  придешь  туда,  куда  хочешь.
Стратиг отпустил тебе  участь  Странника-колоброда.  Я  предупреждала  тебя,
милый...
   - Прошу тебя! - Он схватил руки Дары.- Проводи меня на Урал! Я хочу найти
Валькирию! Помоги мне!
   - Наклони голову,- попросила она.
   Мамонт покорно склонился и ощутил на голове тугой обруч,  сдавивший  лоб,
виски и затылок. Машинально он потрогал рукой волосы и ничего не обнаружил.
   - Это главотяжец,- сказала Дара.- Пока ты в странствии,  не  снимай  его.
Сначала будет больно, неловко, но скоро привыкнешь.
   - Но я ничего не чувствую,- Мамонт потер лоб, виски.- Где он?
   - Осторожно, не порежь руку,- предупредила  Дара  и  чуть  опоздала  -  с
пальцев Мамонта закапала кровь.
   Тончайшая, невидимая нить ранила, словно лезвие  бритвы,  однако,  сжимая
голову, чудесным образом остановила вращение Вселенной. Все  стало  на  свои
места- звезды, созвездия, стороны света...
   - Теперь иди  и  ничего  не  бойся,-  удовлетворенно  проговорила  Дара.-
Прощай, милый!
   - Что же будет с тобой? - спохватился Мамонт.- Где найти тебя?
   - Ищи Валькирию! Я свидетельствую: ты сохранил ей верность!
   - А как же ты?..
   - Мой урок один на всю жизнь,- печально улыбнулась  она  и  отступила  на
шаг.- Спасибо, милый! Возле Вещего Зелвы я грелась  в  лучах  Знаний,  возле
тебя- в лучах любви.
   - Ты уходишь?!.- Мамонт подался к Даре, но не  дотянулся:  она  отступила
еще на шаг.
   - Уходишь ты, Странник. Я остаюсь,- она открыла дверцу  машины,  вытащила
волчью доху - подарок Стратига.- Возьми! Скоро зима, тебе  будет  холодно...
Возьми! Стратиг не зря одарил тебя! Он уже тогда предугадал твою  судьбу!  И
ничего не смог изменить!!
   Дара оставила доху на земле, отступила к машине. Дверца  захлопнулась,  и
вспыхнули яркие красные огни.
   - Ура! - послышалось сквозь гул двигателя, и  на  миг  в  неверном  свете
мелькнула поднятая рука.
   - Ура! - отозвался он вслед отъезжающей машине и вскинул посох.
   "Линкольн" унесся во тьму, разрезая ее лучами фар. Когда исчезли из  виду
задние габаритные огни, Мамонт поднял с земли волчью доху, набросил на плечи
и стал подниматься по высокому откосу  к  железнодорожному  мосту.  Путь  на
восток начинался на той стороне Волхова...
   Железные дороги стягивали  землю,  как  незримый  главотяжец  голову,  и,
наверное,   лишь   потому   человечество   не   потеряло   еще   способность
ориентироваться и передвигаться в пространстве.  Люди  тянулись  к  стальным
магистралям, как когда-то тянулись к  рекам  и  обживали  берега;  глубинная
территория  пугала  человека,  утратившего  естественные  земные  и   высшие
космические Пути. Боязнь неизведанного пространства  удерживала  его  вблизи
грохочущих железом дорог, с которых невозможно было  свернуть,  не  потерпев
катастрофы. Благие  намерения  сковывали  человеческую  исконную  страсть  к
свободному движению; физическая скорость преодоления пространства  подменяла
истинную,  соразмерную  с  человеческой  жизнью.  И  как  следствие,   резко
сократилось и Время, и Пространство - народам становилось  тесно  на  земле,
хотя огромные территории оставались пустынными, безлюдными, как и  несколько
тысячелетий назад.
   Жизнь вдоль искусственных магистралей на планете не обладала  житийностью
и быт- бытием...
   Сучковатый посох неведомым образом точно нащупывал впереди дорогу даже  в
том случае, когда Мамонт  шагал  по  темным,  сырым  лесам.  Оторвавшись  от
железнодорожной  магистрали,  он  ощутил  наконец   полное   одиночество   и
благодатный покой. Правда, составы все еще громыхали где-то слева, но больше
не тревожили; шумный стальной мир существовал сам по себе...
   Время от времени Мамонт вскидывал голову и отыскивал по звездам восточное
направление, хотя в этом не было никакой нужды: неведомым внутренним  чутьем
он точно выдерживал путь.
   Вместе с восходом солнца слетела легкая сонливость, ноги стали  легче,  а
главотяжец уже почти  не  ощущался,  опутанный  лесной  паутиной  -  следами
прошедшего бабьего лета. Мамонт  шагал  без  всякой  дороги,  от  жнивья  до
жнивья,  от  увала  к  увалу,  мимо  тихих  полупустых  деревень,  пересекая
проселки, ручьи и мелкие речки. Полегчавший посох отмеривал сажени,  веселил
руку и, словно намагниченный, все тянул и тянул вперед.
   Часто под ногами он замечал следы зверей, лосиные тропы, дорожки, набитые
коровьими копытами, однако не встречал ни единого человеческого следа.  Лишь
однажды за целый день  неожиданно  встал  на  пути  каменный  скотный  двор,
выстроенный  на  отшибе  утлой  деревеньки.  Огромный,   приземистый   сарай
располагался поперек движения и утопал в навозной жиже.  Можно  было  обойти
его стороной, но Мамонт, повинуясь внутреннему ощущению  пути,  пошел  через
грязь, влез в окно скотника и, ступая мимо теплых коровьих боков, миновал  и
эту преграду.  Волчий  запах  от  дохи,  похоже,  не  выветрился,  и  коровы
заметались на привязях, загремели цепями, и протяжный рев еще долго слышался
за спиной.
   И только вечером, на закате, когда впереди  оказалась  широкая  река  без
мостков и бродов, но с багровым солнечным следом, соединяющим берега, Мамонт
увидел человека- первого за целые сутки пути! Высокий седой старик занимался
делом странным - кормил огромную стаю диких гусей.  Он  ходил  по  берегу  с
мешком и щедрой горстью разбрасывал зерно. Птицы без всякой опаски  окружали
человека плотным широким кольцом, орали, лезли друг на друга, хватая корм, а
он спокойно, даже меланхолично опрастывал мешок за мешком.
   Мамонт направился к нему, обнаружив, что осторожные птицы  совершенно  не
боятся и его, с неохотой уступая дорогу.
   - Ура! - сказал Мамонт осипшим от долгого молчания голосом.- Я Странник.
   - Ура,- отозвался старик, занятый делом.
   Гуси бились о ноги, жадно поглощали корм и своим ором  заглушали  голоса.
Наконец старик вытряс на землю последний мешок и взглянул на Мамонта:
   - Вижу, что Странник... Но дальше пути тебе нет. Снимай главотяжец!
   Ступить было невозможно ни назад, ни вперед: вокруг плотно сидели  тысячи
птиц и их шевелящиеся спины покрывали землю...

   - С легким паром! - усмехнулся Воробьев и распахнул дверцу  машины  перед
Арчеладзе.- Прошу, генерал!
   Полковник не обратил  внимания  на  иронию,  сосредоточенный  и  мрачный,
оттолкнул Воробьева и сел за руль.
   - Повтори-ка последние слова Нигрея.
   - Последние слова?..
   - Записанные у тебя на автоответчике! Воробьев наконец  заметил  взрывное
состояние шефа и произнес настороженным голосом:
   - "Передай шефу... снова был в музее одного художника... Клиент  прежний.
Едем в аэропорт Шереметьево..."
   - Куда? - вскинулся Арчеладзе.
   - "В аэропорт Шереметьево,- сказал Воробьев.- Все повторяется".
   - Что повторяется?
   - "Все повторяется",- процитировал он.- Так в записи... Нигрей сказал.
   - Теперь понятно,- выдохнул полковник и погнал машину под склоненную  рею
шлагбаума.- Зямщиц встретил в Шереметьево нового миссионера... И привез  его
сюда! Все повторяется...
   Оставив позади охраняемую дорогу -  подъезд  к  правительственным  дачам,
Арчеладзе остановил машину на обочине и уткнулся лицом в руль.
   - Ну, с-суки, вы у меня поплачете! Я  вам  устрою  баню!  -  сквозь  зубы
выдавил он.
   - Что случилось, Никанорыч?- встревожился Воробьев.
   - Нигрея застрелили... Не могу! Садись за баранку! Они поменялись местами
и несколько минут сидели молча.
   - Куда едем? - наконец спросил Воробьев.- Не стоять же...
   -  Витька  видел  миссионера,  потому  и  хлопнули,-  тяжело   проговорил
полковник.- И "папа" видел... Но договориться с ним не смог.  Ух,  с-суки...
Не прощу им Витьку! Еще бы Капитолину вырвать у них! Развязать руки...
   Воробьев снова выдержал паузу и спросил:
   - Куда ехать-то?..
   - Что ты раскудахтался?! - закричал Арчеладзе.- Не знаю куда! Не знаю!
   - Какого хрена мы стоим тут?! - возмутился Воробьев.-  Надо  действовать!
Ты же командир! Командуй! Привык темнить, все сам, сам!.. Мы вечно как пешки
у тебя!
   - Помолчи,- тихо оборвал его полковник.- Дай мне  привыкнуть.  Витьку  же
убили... А я ему когда-то "мочалку" давал! Своей рукой!
   - Хватит, Никанорыч! - отрезал Воробьев и запустил двигатель.-  Они  что,
Капитолину взяли заложницей?
   -  Взяли...  Это  Комиссар!  Только  он  мог!..  Наверняка   заперли   на
какой-нибудь конспиративной квартире.
   - Я помню адреса. Могу вспомнить...
   - Это хорошо,- одобрил, но тут же разочаровался полковник.- Что дальше?
   - Выручим... Капитолину,- не сразу сказал Воробьев.- А потом...
   - Что потом? Сразу поставим себя вне закона!
   - А мы уже и так поставлены  вне  закона,-  вдруг  заявил  он.-  О  каких
законах речь, Никанорыч? Посмотри вокруг!
   Арчеладзе мысленно согласился с ним: игра, предложенная "папой", не имела
ничего общего ни с государственной политикой, ни с  какими  бы  то  ни  было
правилами  приличия.  Все  это   напоминало   мафиозные   разборки,   крутую
конкуренцию бандитских шаек, где хороши все средства. Правда, оставалась еще
некая  атрибутика  государственного  уровня-  официальные  органы,  воинские
звания, субординация, и это всегда смущало, а следовало  бы  давно  признать
полное беззаконие и авантюрность действий высокопоставленных  чиновников.  И
поступать соответствующим образом...
   Но как не хотелось верить в это!
   - Поехали в отдел! - вдруг скомандовал Арчеладзе.- Ты вспоминай адреса. Я
займусь новым миссионером!
   Едва они отъехали, как Воробьев  заметил  "хвост".  Черная  "Волга"  была
слишком приметной и  неудобной,  чтобы  вести  наблюдение,  и  то,  что  она
двигалась за машиной полковника в открытую, означало практически его  арест,
гласный надзор. Это было естественно: "папа" стремился  предупредить  всякую
неожиданность. Комиссар со своими службами работал на него...
   - Я оторвусь, Никанорыч,- сквозь  зубы  выдавил  Воробьев.-  Мне  это  не
нравится.
   - Оторвешься здесь- прихватят в  другом  месте,-  отмахнулся  полковник.-
Пусть катаются, работа у них такая.
   - Нет, я понимаю, но это меня оскорбляет! Я еще не под конвоем!
   - Как хочешь...
   Воробьев прибавил скорость - "Волга" двигалась метрах в пятидесяти  и  не
отставала. Выбрав момент и не сбавляя  газа,  он  перескочил  разделительный
газон и поехал по  встречной  полосе,  изредка  мигая  фарами.  "Конвой"  не
пожелал повторять рискованного маневра и, судя по движению машины, испытывал
растерянность. Через километр на  газоне  сначала  появились  железобетонные
столбики, а потом стальные разделительные  ленты.  Преследователи  оказались
отрезанными и, чтобы не упустить полковника, двигались капот в капот:  можно
было рассмотреть даже лица сидящих в машине людей.  Воробьев  несколько  раз
лихо уходил от столкновения со встречными автомобилями  и,  когда  появилась
возможность, свернул на какую-то дорогу, углубился в лес и остановился.
   - Фу! Спина мокрая...
   Окольными путями, через  подмосковные  села,  они  выехали  на  Кольцевую
дорогу и в отдел добрались лишь к  десяти  часам  вечера.  А  все  оказалось
напрасно - черная "Волга" поджидала у подъезда на Лубянке...
   Комиссар по приказанию "папы" обложил плотно. Телефоны  отдела  наверняка
прослушивались,  и  если  прошляпил  дежурный  помощник,   то   какой-нибудь
"сантехник" или "уборщица"  насадили  "клопов"  в  кабинеты.  Таким  образом
полковнику указывали, что он под полным контролем  и  остается  единственный
путь  -  выполнить  требование  "папы":   вывести   его   на   представителя
Интернационала, организовать встречу.
   При  всей  своей  прозорливости  и   информированности   "папа"   глубоко
заблуждался, полагая, что Арчеладзе установил  контакты  с  Интернационалом.
Вернее, за эту незримую и жестокую организацию принимал совершенно  иную,  с
которой полковник действительно установил отношения.  Скорее  всего,  службы
Комиссара, отслеживая передвижения и встречи начальника специального отдела,
не могли добыть никакой конкретной информации о русском иностранце. "Человек
из будущего" был  недосягаемым,  уходил  из-под  наблюдения  и  не  оставлял
никаких следов и улик. Поэтому Комиссар, а по  его  разведданным,  и  "папа"
решили, что полковник сотрудничает с Интернационалом. Захваченный  и  убитый
на  месте  "преступления",  Нигрей  стал  последним  тому   доказательством.
Кристофер Фрич сам приезжал к Комиссару на дачу  и  договаривался  с  ним  о
розыске тела отца, об экспедиции на Урал - то есть о вещах,  можно  сказать,
житейских. Они не касались тем, которые больше всего интересовали  "папу"  и
ради которых он заводил игру с богатеньким мальчиком.  Теперь  под  каким-то
предлогом старший Зямщиц привез нового миссионера на дачу самого "папы",  но
контакт снова не  получился.  Интернационал  не  отвечал  на  домогательства
"серых кардиналов" в России: ему нужен был кто-то другой либо вообще  никто.
По всей вероятности, перерожденный, переформированный  Коминтерн  за  долгие
годы легального существования создал в стране собственное  "государство"  со
своими структурами и системами и не нуждался ни в чьих услугах.
   В отделе, кроме помощника и двух дежурных оперативников, никого не  было.
Этих людей полковник хорошо знал- подбирал когда-то сам и два года берег  от
всяких передвижек и сокращений. Он  попросил  помощника  вызвать  на  работу
Капитолину, и  тот  сразу  же  набрал  ее  домашний  телефон.  Арчеладзе  не
сомневался в заявлении "папы", что Капитолина находилась  в  его  руках,  но
важно было узнать, где ее взяли. Он боялся думать  о  самом  худшем,  внушал
себе, что все обойдется благополучно, однако логика подсказывала: если  Капу
задержали на улице, в неожиданном месте, и никто не  видел,  как  увозили  и
кто, Комиссар мог очень просто отказаться от этой акции,- слова же патрона к
делу не пришьешь. Заложницу объявят без вести  пропавшей,  и  даже  портреты
расклеят на щитах возле отделов милиции... Если же ее под каким-то предлогом
увезли из дома, на глазах у родителей. - будет у кого расспросить.
   Полковник хотел  определить  для  себя  степень  риска.  которому  сейчас
подвергалась Капитолина, и исходя из этого определить способ своих действий.
   Гора свалилась с плеч: отец Капы сообщил, что около девятнадцати часов за
дочерью пришла служебная  машина  и  по  распоряжению  начальника  (то  есть
Арчеладзе!) она выехала в командировку на несколько дней. Родители абсолютно
не волновались, наверняка полагая, что  "командировка"-  это  лишь  нехитрая
уловка, а на самом деле Капитолина находится в доме у полковника... Комиссар
все продумал, но как человек  новый  в  Министерстве  безопасности,  слишком
понадеялся на секретность адресов  конспиративных  квартир,  находившихся  у
него в распоряжении. (Упрятать заложницу куда-то еще было не так-то просто!)
Да, эти адреса были в специальной картотеке, недоступной даже для работников
элитарного отдела Арчеладзе, но оставались люди, которые когда-то на  память
знали каждую. А  Воробьева  к  тому  же  знали  в  лицо  многие  содержатели
конспиративных квартир, поскольку он  не  один  год  занимался  обеспечением
режима секретности оперативной работы и не раз проверял эти  квартиры  и  их
хозяев. Комиссар не просчитал этот момент, иначе бы попытался нейтрализовать
Воробьева.
   И все-таки сомнения оставались. Капитолину  могли  спрятать  в  квартире,
приобретенной в течение  последнего  года,  когда  Воробьев  уже  работал  у
Арчеладзе, либо вывезти в какой-нибудь ближайший областной город и  передать
местному управлению МБ. На этот случай полковник готовился к крайним  мерам,
для чего велел дежурному помощнику собрать группу Кутасова на  тренировочной
базе, экипировать и находиться в полной боевой форме.
   Пока Воробьев составлял по памяти  список  конспиративных  квартир  и  их
содержателей,  а  потом  обзванивал  из  телефона-автомата  на  улице  своих
подчиненных, Арчеладзе взял у дежурного ключ и вошел в камеру к  однорукому.
Тот лежал на кровати, отвернувшись лицом к стене,  и  даже  не  шевельнулся,
услышав стук решетчатой двери. Врач, дежуривший у него,  встал  со  стула  и
застегнул халат.
   -   Помощь   оказана,   товарищ   генерал,-   доложил   он.-    Состояние
удовлетворительное. Психически подавлен...
   -  Ничего,  сейчас  еще  подавим,-  проговорил  Арчеладзе  и  подошел   к
задержанному.- Встать!
   Тот нехотя поднялся, скрывая за этой ленью боль, и замер.
   - Говорить не намерен,- коротко дыша, проговорил он.
   - Я тоже,- бросил Арчеладзе.- Обстановка изменилась,  не  до  разговоров.
Одевайся, сейчас тебя перевезут в укромное место. С этого часа ты мой личный
пленник. Я вынужден изъять тебя у государства и у закона.
   Это ему не понравилось: в неярком свете камеры тревожно  блеснули  глаза.
Видимо, оставаясь в официальном учреждении, он  на  что-то  рассчитывал.  Во
всяком случае, этот поворот оказался для него неожиданным.
   - Как ты думаешь, сколько дадут за тебя,  если  потребую  выкуп  с  твоих
хозяев? - спросил полковник.
   -  Гроша  ломаного  не  дадут,-  проговорил  однорукий,  довольно   ловко
натягивая брюки.
   - За живого, может быть, и не дадут,- предположил полковник.-Но за голову
обязаны дать. Что бы ты ни говорил, но твое начальство заинтересовано сейчас
в твоей смерти. Так что с драной овцы хоть шерсти клок.
   Однорукий промолчал, оставаясь внешне спокойным, хотя пальцы его потеряли
ловкость и не справлялись с пуговицами на рубашке. Врач заметил это и  хотел
помочь, но задержанный вдруг взорвался:
   - Отойдите от меня! Я вас не просил!
   - Спокойно, Коля,- урезонил его Арчеладзе.- Ты же смертник,  так  и  веди
себя соответственно, как настоящий камикадзе.
   - Слушайте, генерал! - гневно заговорил однорукий.- Неужели вы до сих пор
не уяснили, с кем имеете дело? Мы вас  однажды  уже  предупреждали!  Второго
предупреждения не будет.
   - Предупреждали? - изумился полковник.- Что-то не помню!
   - На посту ГАИ. Помните? Или вы ничего не поняли?
   -  Ах,  на  посту!..  А  я-то  погрешил  на  других  людей!  -  засмеялся
Арчеладзе.- Знать бы, ни одного бы живым не  отпустил...  Между  прочим,  на
посту я вас переиграл! Это вы должны были сделать выводы, Коля! А  вы  после
этого  попытались  всучить  мне  майора-ракетчика.  Для  вашей   организации
несолидно, ей-Богу!
   Однорукий пропустил это мимо ушей, выдавил сквозь зубы:
   - Теперь доигрались, генерал.
   - Ну, ты наглец, Коля! - усмехнулся полковник.- Сидишь в  моей  камере  и
мне же угрожаешь. Ладно, пошли на новое местожительство.  Может,  там  спеси
поубавится. Я для охраны  приставлю  ребят,  которые  тебя  брали.  Ты  двух
порезал, так вот один скончался, до клиники не довезли.
   Однорукого привели в дежурку, усадили лицом к стене.
   Полковник достал из  шкафа  протез  -  достижение  электроники  и  точной
механики,- легонько постучал им по голове задержанного.
   - Этот котелок у тебя не варит, так  поноси  пока.  А  протез  я  передам
твоему начальству,- он сложил пластмассовые гибкие пальцы  в  фигу.-  Вот  с
этой комбинацией.
   Арчеладзе  приказал  дежурным  оперативникам  доставить   однорукого   на
тренировочную базу  к  Кутасову,  посмотрел  список  адресов  конспиративных
квартир, которые предстояло проверить Воробьеву и его группе в течение ночи,
распорядился,  чтобы  ни  в  коем  случае  не  делали   попыток   освободить
Капитолину. После этого пошел в свой кабинет. Звонить Зямщицу можно  было  и
со служебного телефона, не стесняясь,  что  его  прослушивают.  Их  разговор
будет записан на пленку и немедленно передан Комиссару...
   Давний сослуживец оказался дома и почти сразу взял трубку.
   - Гогия, ты памидоры любишь? Кушать - да, а так - нэт,- начал с  анекдота
Арчеладзе, чтобы быть узнанным.- Кстати, ты брюки от краски отчистил?
   - Ты что хочешь сказать?- настороженно спросил Зямщиц.
   - А то, что ты подумал.
   - Зачем? - Бывший сослуживец все понял.
   - Хочу подарок вручить,- сказал полковник и повертел в  руке  протез.-  С
сюрпризом.
   - Когда?
   - Минут через двадцать.
   - Поздно уже...
   - Лучше поздно, чем никогда.
   - Если так - буду,- после паузы согласился Зямщиц.
   - Стой на месте, я тебя увижу,- предупредил Арчеладзе и положил трубку.
   Зямщиц оставался теперь единственным доступным человеком, который знает в
лицо нового миссионера, прибывшего вместо Кристофера Фрича. Все повторяется!
Полковник умышленно назначил встречу через такое  короткое  время:  наружная
служба Комиссара не успеет взять под наблюдение, если только не ведет его за
Зямщицем  круглосуточно.  А  от  своего   "хвоста"   Арчеладзе   рассчитывал
от-делаться, пока едет к месту встречи. От четкости  этой  операции  зависел
весь ее дальнейший ход.
   К старому условленному месту, те Зямщиц когда-то выпачкал краской  брюки,
полковник подходил пешком,  оставив  машину  во  дворе  какого-то  магазина.
Черная "Волга", увязавшаяся следом сразу же от здания  на  Лубянке,  отстала
под светофором на Гоголевском бульваре, где Арчеладзе, нарушая все  правила,
пролетел перекресток под красный, выбрав просвет  в  плотном  потоке  машин.
Двух минут хватило, чтобы затеряться в проездах и переулках, сбив  со  следа
наглый конвой.
   Полковник дважды прошел мимо машины Зямщица по разным  сторонам  улицы  и
слежки за ним не обнаружил. Но что-то  все-таки  удерживало  его  подойти  к
"Вольво" и сесть в кабину. В который раз он  пожалел,  что  после  похищения
Зямщица-младшего велел Воробьеву выловить всех "клопов" из квартиры и одежды
бывшего сослуживца,- оставлять надолго такие вещи было опасно.
   Делая третий круг возле  места  встречи,  Арчеладзе  в  цепочке  прохожих
подобрался к машине как можно ближе и забрался в телефонную будку. Стекла  в
"Вольво" имели окраску типа "хамелеона"- темнели при ярком свете и  светлели
в темноте, поэтому, приглядевшись, можно было  различить,  кто  находится  в
салоне. На водительском месте  хорошо  просматривалась  голова  Зямщица:  он
вертелся, выглядывая  полковника.  И  кто-то  был  еще  на  заднем  сиденье!
Полковник присел, чтобы видеть на просвет стекла  машины,  и  вдруг  заметил
четкие контуры головы и плеч человека.
   Зямщиц  явился  на  встречу  не  один,  и  это  означало,  что  Арчеладзе
приготовили ловушку. Старый сослуживец  не  мог  притащить  с  собой  самого
миссионера, которого встречал в Шереметьево:  роль  Зямщица  была  еще  пока
непонятна в этой игре - то ли удобный связник, поскольку работает в  МИДе  и
выполняет отдельные поручения Интернационала, то ли  птица  покрупнее,  если
привозил гостя к "папе" на дачу. Все это еще предстояло выяснить, ради  чего
полковник и хотел встретиться с Зямщицем.
   Голова человека помаячила на фоне стекол  всего  полминуты  и  пропала  -
похоже, он полулежал на заднем сиденье и хотел до поры до  времени  остаться
незамеченным. Соваться в машину было опасно,  хотя  подмывало  прямо  сейчас
выяснить, что замыслил бывший сослуживец. Полковник с  сожалением  вышел  из
будки и зашагал прочь, направляясь к магазину, во дворе которого стояла  его
машина. Если бы Капитолина была на свободе и  в  безопасности,  можно  бы  и
рискнуть, обеспечив прикрытие, но сейчас он не имел права на  риск.  Поэтому
он даже не стал ждать, когда Зямщиц покинет условленное место, чтобы поехать
за ним, а сразу отправился в Безбожный  переулок,  надеясь  там  перехватить
бывшего сослуживца. Зямщиц подъехал к своему дому  минут  через  пятнадцать,
поставил машину на стоянку и вышел из нее не один.  Его  спутником  оказался
человек лет сорока в длиннополом кожаном плаще. Теперь он уже  не  скрываясь
направился вместе с Зямщицем к подъезду и исчез за дверью.
   Полковник выждал минут десять - никто не появлялся,- сел в свою "Волгу" и
набрал телефон Кутасова на тренировочной базе.
   - Сережа, возьми с собой двоих ребят и  немедленно  ко  мне,-  он  назвал
адрес.- Я тут встречу.
   База находилась на берегу  Клязьминского  водохранилища,  в  упраздненном
пионерском лагере,- даже если  ехать  с  "попугаем"  и  сиреной,  все  равно
потребуется около часа. Конечно, удобнее бы было держать Кутасова где-нибудь
поближе, под рукой, однако полковник опасался, что в пределах города  группа
захвата может быть легко блокирована либо потеряет  возможность  маневра.  В
конце концов, Кутасов служил в качестве  "засадного  полка",  удар  которого
должен быть всегда внезапным  и  сокрушительным.  Но  вполне  возможно,  что
такого удара и не потребовалось бы сегодняшней ночью...
   Полковнику пришлось самому  в  течение  этого  часа  наблюдать  за  домом
Зямщица, но ни он, ни его спутник на улицу не выходили, а  свет  в  квартире
был лишь в одном окне. "Рафик" Кутасова появился в Безбожном переулке  около
полуночи. Арчеладзе забрался в салон и только тут обнаружил,  что  вызванная
группа прибыла в полной боевой амуниции, тяжелая от  доспехов  и  оружия,  и
скорее напоминала космонавтов, чем бойцов. Он приказал снять все  лишнее,  и
пока ребята выпрастывались из бронежилетов, поставил  задачу  Кутасову.  Сам
полковник остался в "рафике", который загнали поближе к дому между деревьями
на газоне, а полегчавшие бойцы в одном камуфляже затаились  между  машин  на
автостоянке. Кутасов взял монтажку, ковырнул ею крышку багажника, и сразу же
сработала сигнализация "Вольво"- замигали  фары  и  забился  между  высокими
домами прерывистый сигнал. Расчет был верный: в окна наверняка смотрели  все
автовладельцы, но выскочил на улицу только один хозяин. Он подошел к  машине
не сразу, сначала огляделся, поводил стволом пистолета по сторонам, и никого
не заметив поблизости, решился  и  подергал  ручки  дверей.  Потом  осмелел,
отомкнул  замок  и,  отключив  сигнализацию,  попытался   захлопнуть   капот
багажника. Автостоянка была хорошо освещена, и потому полковник заметил, как
Зямщиц бесшумно осел на землю и в тот же миг исчез. Через  несколько  секунд
его впихнули в "рафик" - на голове черный мешок, руки в наручниках.  "Мидак"
был перепуган и ошеломлен так, что первые минуты  лежал  без  движения,  как
парализованный. Он не  умел  владеть  собой  в  подобных  ситуациях,  и  это
обстоятельство разочаровало полковника: бывший сослуживец все-таки  оказался
мелкой птахой...
   - Гогия, ты памидоры любишь? - спросил Арчеладзе и ответил:  -  Кушать  -
да, а так - нэт.
   Зямщиц медленно сел, ухватившись сомкнутыми руками за сиденье.
   - Арчеладзе? - глухо, через ткань мешка спросил он.
   - Кого встречал в Шереметьево два дня назад? Быстро отвечай! -  Полковник
встряхнул "мидака".
   - Никанорыч!..
   - Ну?! Быстро! - Арчеладзе сдернул мешок с головы.
   - Я не знаю...
   - Знаешь, если встречал!
   - Меня попросили...
   - Кто? - рявкнул полковник и встряхнул Зямщица еще раз.- Кто попросил?
   - Виталий Борисович...- начал было "мидак" и спохватился: - Никанорыч, не
лезь в эти дела! Не трогай...
   - Кристофера Фрича встречал тоже по его  просьбе?  Зямщицу  стало  плохо,
налились кровью глаза - похоже, бывший сослуживец страдал гипертонией.
   - Ты можешь выпотрошить меня,- прохрипел он,- и ничего не добьешься... Не
дадут и шагу сделать... Уберут  обоих...  Как  Кристофера...  Они  своих  не
щадят!
   - А по чьей просьбе  возил  гостя  на  правительственную  дачу?-  напирал
Арчеладзе.- Кто просил устроить встречу?
   - Никанорыч, ты что хочешь? Деньги? Славу?.. Куда ты суешься?
   - Где у тебя ключи от квартиры?- вдруг спросил полковник  и,  как  мешок,
поднял "мидака" с пола, усадил.
   - Зачем?..
   - Хочу познакомиться с твоим гостем!- Арчеладзе стал  обшаривать  карманы
Зямщица- ключи оказались в куртке.
   - Не ходи туда, Никанорыч!
   - Его встречал в Шереметьево?
   - Нет!.. Не трогай этого человека! Это не тот! Полковник приоткрыл дверцу
машины, подал ключи Кутасову.
   - Возьмешь в квартире гостя,- приказал он.- Веди в машину. И вещички  его
прихвати.
   Зямщиц обмяк, потерял самообладание:
   - Ты сошел с ума... Не ведаешь, что творишь,
   - Ведаю,- отрезал полковник.- Я изымаю тебя у  государства  и  закона.  И
твоего гостя - тоже!
   - Что значит- изымаю?.. Как понимать?
   - Понимай так: я объявил вам личную войну,- заявил Арчеладзе.-  Теперь  у
меня своя тактика и стратегия. Ты мой пленник, и жизнь твоя в моих руках.
   - Я не делал тебе плохого, Никанорыч! Мы же были товарищами!
   - Не делал?!- Полковник схватил его за грудки.- Зачем гостя взял с  собой
на встречу? Ну?!
   - Он сам!.. Я не мог отказать,- признался "мидак".- Он хотел убить тебя!
   - И ты привез убийцу?
   - Виноват, Никанорыч... Они давно повязали меня. И сына держали...
   - Как зовут гостя? - сбавив тон, спросил Арчеладзе.- Кто он, откуда?
   - Виталий Борисович... А кто такой- спрашивать не принято.
   - Кого встречал в Шереметьево?
   Зямщиц смотрел умоляюще, но не нашел снисхождения.
   - Мне не жить, найдут...
   - Кого?!
   - Альфреда Каузерлинга,-  выговорил  "мидак".-  Остановился  в  гостинице
"Россия". Прилетел рейсом из Мадрида.
   - Кто организовывал встречу на правительственной даче?
   - Виталий Борисович... Я только как извозчик! Арчеладзе похлопал  его  по
плечу, вздохнул:
   - Ладно... товарищ! Я тебя помилую. Иди домой.  Сейчас  принесут  ключ  -
сниму наручники.
   Зямщиц вжался спиной в сиденье, замотал головой:
   - Не пойду! Нельзя!.. Они найдут, достанут!
   - Не бойся, иди,- взбодрил полковник.- Если ты был  извозчиком,  какой  с
тебя спрос? Я отведу от тебя подозрения. Ты ничего не сказал.
   - Никанорыч, не выгоняй меня! Я из машины не выйду!
   - Ты что, заболел? У тебя мания преследования. "Мидак" придвинулся к окну
и вдруг посмотрел со злостью:
   - Ты всегда такой был, Арчеладзе! Ты никогда не жалел  человека.  "Гогия,
ты памидоры любишь?  Кушать  -  да,  а  так  -  нэт!"  И  с  людьми,  как  с
помидорами...
   - Я презираю мелких людей! - с ненавистью сказал полковник.- Меня  тошнит
от маленького человечка! Карлики создали культ карликов, Россию превратили в
лилипутию! Ненавижу эту мелкую тварь!
   - Но их много! - устрашился "мидак".- Их легионы! И длинные  руки...  Они
тебя зарежут. Или сам выпрыгнешь из окна...
   Полковник молча достал из кейса протез однорукого, сунул  кукиш  под  нос
Зямщица:
   - А это видел?
   "Мидак" сжался, вскинул испуганные глаза- протез ему был знаком! Отпихнул
его, закрылся рукой, как от наваждения.
   - Зачем ты ездишь в музей художника Васильева?- спросил Арчеладзе.
   - Меня заставляли! Давали нож...
   - Зачем?!
   - Порезать три картины,- признался Зямщиц.- А я  не  могу!  Мне  страшно!
Охватывает ужас... Перед птичьим взором!
   - Что же они сами не могут порезать эти картины? Или легче резать людей?
   - Не знаю.-  "Мидака"  потрясывало.-  Они  не  могут  войти...  Не  могут
перешагнуть порога! Там какая-то энергия... Тело корежит.
   В это время за  дверью  послышался  шорох,  кто-то  поскребся.  Арчеладзе
открыл- бойцы тащили обездвиженного гостя.
   - Что с ним? - спросил полковник, уступая дорогу.
   - Пришлось  отрубить  паралитиком,-  объяснил  Кутасов.-  Никак  не  идет
добровольно...
   - Вези обоих на базу,- приказал Арчеладзе.- Допрашивать стану сам. И будь
на связи. Сегодня пленэр на всю ночь...
   Под воздействием  нервно-паралитического  газа  лицо  задержанного  гостя
Зямщица, Виталия Борисовича, исказилось в судороге; он протяжно икал, хватал
ртом воздух, но даже в таком неестественном состоянии полковник  узнал  его.
Майор Индукаев довольно точно описал  этого  человека,  и  с  его  слов  был
составлен фоторобот.
   Перед Арчеладзе на полу "рафика" лежал тот самый  моложавый  полковник  -
один из трех организаторов подложной версии о золоте в ракетной шахте.
   Арчеладзе проводил взглядом машину Кутасова и сел в  свою  "Волгу".  Надо
было вернуться в отдел и послать дежурных  оперативников,  чтобы  установили
точное местонахождение нового миссионера -  Альфреда  Каузерлинга.  Опасаясь
прослушивания, полковник не хотел звонить по радиотелефону, однако на  табло
вдруг загорелась лампочка вызова.
   - Товарищ генерал, только что по спецсвязи звонила  Капитолина,-  доложил
дежурный полковник.- Она сбежала и находится сейчас в вашей квартире.
   Не медля ни  секунды,  испытывая  прилив  какого-то  азартного  восторга,
вызванного Капитолиной, полковник помчался к своему дому. Хотя его  дом  был
крепостью и охранялся ОМОНом, оставаться долго там ей было нельзя. По дороге
он мысленно перебирал адреса своих конспиративных  квартир,  куда  бы  можно
было на время спрятать Капитолину, но ни одной подходящей не нашел: Комиссар
через своих "стукачей"  в  отделе  наверняка  знал  их.  И  тогда  Арчеладзе
вспомнил о визитной карточке, подаренной женщиной с вишневыми  глазами.  Вот
где можно было укрыть Капу!
   На ходу, действуя  одной  рукой,  полковник  отыскал  в  записной  книжке
визитку и набрал номер указанного там телефона.
   - Слушаю вас,- ответил голос пожилой женщины.
   - Вам передавала привет Надежда Петровна Грушенкова,-  сообщил  он.-  Моя
фамилия Арчеладзе. Простите, что так поздно...
   - Очень приятно. Вам нужна помощь?
   - Да, на несколько дней спрятать... одну женщину.
   - Хорошо,- мгновенно согласилась она.- Приезжайте к  кинотеатру  "Россия"
на Тверскую и позвоните оттуда. Вас встретят.
   Арчеладзе подъехал к воротам своего дома, и они сразу распахнулись  перед
машиной- охрана не дремала. Он даже не стал запирать двери, оставил  "Волгу"
у подъезда и  побежал  по  лестнице.  Можно  было  открыть  квартиру  своими
ключами, однако чтобы не пугать Капитолину, он позвонил. Дверь  распахнулась
на всю ширину. Мощный удар в спину забросил его в  переднюю,  прямо  в  руки
каких-то людей  в  черных  масках-чулках.  Полковника  придавили  к  полу  и
профессионально завернули руки.
   По горлу скользнула тугая, холодная струна...

   19
   Это был Драга- хранитель Земных Путей, в урок которого входило  встречать
весной и провожать осенью перелетных птиц. Покормившись, гуси разбивались на
косяки, поднимались в небо и, громко переговариваясь, уходили на юг. Скоро у
ног Драги осталось всего лишь четыре птицы, в основном подранки,  выбившиеся
из сил. Они покорно побрели за стариком к  большому  крестьянскому  дому,  в
одиночестве стоящему у самой реки. Страннику ничего  не  оставалось  делать,
как пристроиться в хвост этому клину.
   Драга впустил гусей во двор, где гоготало и хлопало крыльями десятка  два
таких же подранков, и лишь после этого отворил дверь перед Мамонтом.
   - Входи, Странник.
   Мамонт оставил посох у двери и вошел в сумрачную по-вечернему избу. Пахло
свежеиспеченным хлебом, от русской печи исходило благодатное тепло, домашний
уют расслаблял мышцы, обостряя усталость. Старик угощал его постными щами  и
отварной осетриной, но сам не притронулся к пище,  внимательно  наблюдая  за
гостем. После ужина он постелил старый полушубок на широкую лавку, бросил  в
изголовье подушку.
   - Ложись, подниму рано.
   Странник лег, укрылся волчьей дохой и мгновенно уснул. На рассвете  Драга
разбудил его и пригласил пить чай.
   - Стратиг разгневался на тебя,-  прихлебывая  чай  из  блюдца,  заговорил
старик.- И Дару наказал, что дала тебе главотяжец.  А  мне  велел  затворить
перед тобой путь. Дальше пойдешь куда глаза глядят.
   - Где я сейчас нахожусь? - спросил Мамонт.
   - Не спрашивай, иди себе да иди,- отмахнулся Драга,- куда кривая выведет.
   - Я ищу Валькирию,- признался Странник.- Иду к "Стоящему у солнца". Прошу
тебя, Драга, не лишай пути.
   - Ты- Странник,- вздохнул старик.- А всякого странника ждут лишения.  Это
не мной  заведено,  не  мне  и  поправлять  судьбу.  Рад  бы  помочь,  да  я
всего-навсего стою вот здесь, на распутье, да охраняю дороги. Можно сказать,
путевой обходчик... С юга на север и с севера на юг хоть птицы летают, а  по
земле почти никто не ходит. Раз в год Авега пройдет или сам Стратиг. И пусто
потом!..
   Драга откровенно тосковал от своего урока, а больше, пожалуй, от безлюдья
в этом глухом месте.
   - Оставайся у меня зимовать?- вдруг  предложил  он.-  Ты  тоже  подранок,
поживешь до весны, поправишься, а там иди себе...
   - Не могу,- сказал Мамонт.- Не знаю, что с моей  Валькирией.  Приснилось,
что Атенон сделал ее Карной.
   - Если сделал, то тут уж ничего  не  поправишь,-  заключил  Драга,  между
делом похрустывая баранками.- Отрастут волосы- вернется твоя Валькирия...  А
чем ты Стратига прогневил?
   - Отказался от урока...
   - Что он пророчил тебе?
   - Посылал на Азорские острова, Страгой  Запада.  Старик  чуть  не  уронил
чашку с огненным чаем.
   - И ты отказался?
   Мамонт лишь пожал плечами и опустил голову. Драга возмущенно  забегал  по
избе, затем потряс над гостем сухими, костлявыми руками.
   - Да ты хоть понимаешь, от какого урока отказался?! Я бы  тебя  на  месте
Стратига лишил ума! Хотя что тебя лишать? По-моему, ты и так  сумасшедший...
Не тянул ты такого урока, как я. не живал на Пути, вот и  не  оценил  своего
урока. Страга Запада - это же благодать-то какая! Десятки подручных гоев под
твоей властью, а Дары! Какие Дары вокруг! Всякое  твое  желание  будет  вмиг
исполнено.  Берег  теплого  моря,  западный  водный  путь-  Гольфстрим...  И
безраздельная воля над изгоями!
   - Наверное, это все и на самом деле прекрасно,- согласился Странник.-  Да
мне показалось, Страга- не мой рок.
   - Ему показалось!  -  Возбужденный  старик  сел  на  лавку.-  Скажи,  что
захотелось к Валькирии, вспомнил космы ее...
   - Да,- согласился Странник и отыскал  медальон  на  груди.-  Есть  ли  ее
космы? Целы ли, не знаешь?
   - Откуда мне знать?
   - Снился крик Карны...
   - Значит, ищи Карну,- определенно заявил Драга.- Долго же бродить тебе по
свету... Запомни, Странник: мир гоев  существует  лишь  потому,  что  каждый
строго исполняет свой урок и предназначение. Это изгои  живут  без  света  и
потому творят, что вздумается, это они считают, будто  могут  сами  изменить
свою судьбу, поскольку не владеют реальностью бытия.
   Старик подошел к окну, выглянул на улицу и прислушался. Мамонту почудился
какой-то долгий, пронзительный крик.
   - Что это?
   -  Вечные  странники,-  проговорил  Драга  и  стал  собираться.-   Пошли,
встретим...
   В небе медленно плыла стая лебедей. Старик вышел ей навстречу  и  вскинул
руку.  Птицы  вдруг  замедлили  полет,  забили   крыльями   воздух,   словно
наткнувшись на  невидимую  стену.  Строй  смешался,  но  в  птичьих  голосах
послышалась радость. Драга медленно опустил руку к земле,  и  вслед  за  ней
опустилась и стая.
   - Ура! - воскликнул он, и птицы  дружно  загомонили,  закивали  головами,
выгибая шеи - будто кланялись старику.  Он  же  развязал  мешок  и  принялся
рассыпать ячмень. Косясь на Мамонта,  лебеди  склевывали  зерно  с  каким-то
степенным достоинством. Чуть позже на горизонте появилась еще одна  пара  и,
покружив над рекой,  тяжело  опустилась  на  землю.  Лебедушка  сразу  села,
распустив крылья и уронив голову, а лебедь закричал требовательно, вытягивая
шею к старику. Тот же отмахнулся:
   - Да вижу, вижу, погоди!
   Разбросав зерно, Драга взял лебедушку на руки, бесцеремонно опрокинул  ее
вверх животом, раздул густой пух с каплями засохшей крови.
   - Ничего, перезимует у меня,- сказал он лебедю.- К  весне  свинец  выйдет
сам, а раны зарастут... А ты иди! Иди!
   Старик понес подранка ко двору, но лебедь не  отставал,  семенил  следом,
покрикивая жалобно и просяще. Драга  замахнулся  на  него  рукавом  длинного
дождевика:
   - Ступай, сказано! Подкрепись да отваливай. Кормить нечем, у меня  и  так
столько ртов... Весной прилетишь, если не забудешь!
   Наклевавшись зерна, лебеди поднялись на крыло и, описав  круг  над  домом
Драги, потянули на юг. А этот еще топтался на месте,  кричал  то  в  сторону
двора, куда старик посадил лебедушку, то вслед улетающей  стае  и,  наконец,
сорвался, взмыл в небо и с криком устремился вдогонку за  четко  вычерченным
на горизонте клином.
   Мамонт  отчего-то  долго  не  мог  успокоиться  после  этого,  а   старик
раскочегарил остывающий самовар и снова уселся за стол.
   - Все как у людей,- сказал он.- Бестолковая  птица...  Ведь  сказано  же,
чего кричать? Никакого терпения нет... Много  ли  до  весны-то?  Не  успеешь
оглянуться... И ты оставайся.  Навигация  кончилась,  надо  бакены  на  реке
тушить, вешки собирать, чтобы со льдом не унесло,- работы  много.  А  весной
путь бы тебе открыл, самый короткий.
   Старик, кроме всего, служил бакенщиком на реке...
   - Не могу я,- с сожалением признался Мамонт.- Пойду искать свою Карну.
   - Где же ты найдешь? Карны живут высоко в горах, только крик  и  слышно,-
объяснил Драга.- А весной они спускаются в долины, плетут венки и танцуют. Я
тебе покажу, где это. Куда ты сейчас, без пути? Будешь кружить,  колобродить
всю зиму.
   - Повинуюсь року...
   - Эх ты,- глубоко вздохнул старик.- Неужто не понял до сих пор -  не  рок
это - наказание! Тебя пути лишили!... Разгневал ты Стратига, и даже не  тем,
что отказался от урока.
   - Чем же еще?
   - А тем, что ты, изгой, был избран Валькирией. Он не властен над  ними  и
потому не любит избранных. Жаль, не предупредили  тебя...  Рано  или  поздно
тебе откроется путь к Весте, ибо лишь  избранные  получают  доступ  к  Вещей
Книге, будь они трижды изгоями в прошлом. Наши предки не зря придумали  это:
таким образом омолаживается кровь гоев и свежесть восприятия Знаний. И  если
избранный Валькирией пройдет искушение золотом и  высшей  мудростью,  то  он
обретает дух Вещего Гоя. Последний, кто прошел все эти испытания, был Страга
Запада, цыганский барон Зелва.
   - А сам Стратиг?..
   Драга не спеша налил чай в блюдце, поднял его на  пальцах  и  полюбовался
струйкой пара.
   - Род Стратига- самый древний род гоев. Из него вышли  многие  светлейшие
князья, а по  женской  линии  почти  все  становились  царствующими  особами
арийских народов. Свой урок и титул Стратиг получил по наследству, и, думаю,
справедливо. Но вся беда- не был избран Валькирией. И никогда не  прикасался
ни к космам ее, ни к Весте. Авеги приносят ему соль Знаний, но дают  столько
же, сколько всем гоям. Он же хотел быть Вещим.
   -  Мне  казалось,  в  мире  гоев  нет  противоречий,-  после  паузы  тихо
проговорил Мамонт.- И есть гармония, единство разума и духа.  Но  неужели  и
тут нет совершенства?
   - Ах, вот что ты ищешь, Странник! - негромко рассмеялся Драга.- Гармония,
совершенство... Все  относительно  в  мире.  Будучи  на  земле,  никогда  не
достигнешь солнца, даже если будешь подниматься на самую высокую  гору.  Оно
всегда будет выше тебя. Только две вещи- Разум и Дух можно  совершенствовать
бесконечно... Да, брат, тебе бы соль добывать, а не бродяжить.
   Старик повздыхал, допил чай и убрал со стола.  И  вдруг  словно  забыл  о
госте- растянул по избе старую сеть и принялся чинить, надев  тусклые  очки,
связанные за дужки веревочкой. Мамонт побродил  возле  него,  таким  образом
напоминая Драге о себе,- казалось, еще чуть-чуть, и он  поможет  чем-нибудь,
однако занятый делом, старик его не замечал. Тогда  Странник  постоял  возле
топящейся печи, погрелся и взял с лавки волчью доху.
   - Мне пора, пойду.
   - Ну никакого терпения нет!  -  возмутился  старик.-  Вынь  да  положь...
Ладно, так и быть, укажу я тебе дорогу, открою путь. Стратигу скажу:  ты  не
Валькирию искать пошел, а гармонию. Он и успокоится...
   - Спасибо, Драга! - обрадовался Мамонт, торопливо надевая доху.
   - Погоди, может, еще  и  ругать  станешь,-  проворчал  тот.-  Путь-то  не
простой. Это ты сюда летел, как курьерский поезд...
   - Что я должен сделать?
   - А начать все  сначала,-  заявил  старик.-  Ступай-ка  на  станцию,  тут
берегом километра четыре, садись в поезд и езжай, как весной ездил.
   - Весной я был на машине,- растерянно сказал Странник.
   - Теперь машины нет, отправляйся на поезде.- Драга вывел его  на  улицу.-
Не пешком же идти...
   - Но у меня нет денег...
   - Попросись на товарняк, если нынче берут,- посоветовал он.- А то  продай
что-нибудь и купи билет. Путь у тебя один - все сначала,  и  тут  над  тобой
ничьей власти не будет! Сам себе Стратиг!
   Мамонт взял посох, однако подумал, что теперь вроде бы и ни к чему тащить
с собой тяжелую сучковатую палку. Вогнал ее в мягкую еще землю - весной даст
побеги, пустит корни - и пошел вдоль реки. Скоро и в самом  деле  послышался
грохот железной дороги, потом за пригорком показалась  станция,  по  которой
Мамонт мгновенно определил,  где  находится.  Названия  реки  и  станции  не
требовали перевода, сохранив значение на вечные времена- Суда...
   Отсюда и началось настоящее странствие.
   До Череповца он добрался в открытом вагоне с мелким коксующимся углем,  и
за дорогу  так  запорошило  глаза,  что  долго  потом  текли  черные  слезы.
Металлургический  монстр  напоминал  незатухающий  вулкан,-  сажа,  пепел  и
неизвестный едкий газ забивали дыхание и вызывали астматический кашель.
   Пока он бродил между  путями,  неожиданно  приметил  состав  из  открытых
платформ, на которых стояли высокие рулоны ленточного металла. Судя по тому,
как зашипели у колес  отпускаемые  тормоза,  поезд  собирался  трогаться,  и
Мамонт, не  раздумывая,  забрался  в  один  из  рулонов,  как  в  бочку.  Он
рассчитывал доехать таким образом до Вологды, куда  по  весне  не  один  раз
приезжал на глухариную охоту и где был  хороший  знакомый-  милиционер  Боря
Козырев, с которым однажды случайно  встретились-  вместе  подкрадывались  к
одному поющему  глухарю  с  разных  сторон.  Тогда  бы  можно  было  продать
документы  и  достать  через  него  какую-нибудь   справку,   удостоверяющую
личность. Козырев работал в разрешительной системе - регистрировал печати  и
охотничье оружие.
   Ехать в рулоне было хорошо, не  смущала  ни  теснота,  ни  ледяной  холод
стали,- главное, не обдувало ветром. Состав  без  остановки  промчался  мимо
пассажирского вокзала и притормозил лишь на  грузовой  станции  за  городом.
Мамонт спешился и,  поблуждав  по  необъятной  сети  железнодорожных  путей,
выбрался к жилым домам. Время было уже к полуночи,  пустынный  город  гремел
под ботинками, как железная бочка. Пока он шагал к центру, встречались  лишь
бродячие собаки да редкие автомобили. Вологда показалась ему тихой и  мирной
страной,  существующей  как  бы  вне  страстной  и  взбудораженной   России.
Пользуясь безлюдьем, Мамонт долго  грелся  у  Вечного  огня  на  центральной
площади, пока не стало клонить в сон. Потом он гулял по скверу возле церкви,
бродил по ночным улочкам  и,  когда  начало  светать,  отправился  на  улицу
Пушкинскую, где находилась разрешительная система. Вместо чердака  каменного
особнячка какой-то новоиспеченный  буржуй  выс-троил  офис  с  решетками  на
окнах, рядом стоял новый синий дом с мезонином, в окне которого горел свет и
стрекотала пишущая машинка. Все было огорожено  высоким  забором,  и  стоило
Мамонту приблизиться к нему, как сразу же послышался  яростный  лай  собаки.
Мамонт уже набродился и надышался свежим вологодским воздухом,  так  что  не
хотелось больше никуда уходить. Он решил  ждать  Козырева  здесь,  чтобы  не
пропустить момента, когда он придет на работу.  Никого  знакомых  в  Вологде
больше не было, если не  считать  егеря  в  Верховажском  районе  за  двести
километров от города.
   С рассветом сон начал одолевать окончательно, и Мамонт решил забраться во
двор разрешительной системы, чтобы там подремать  где-нибудь,  пристроившись
не на глазах у ранних прохожих. Он принес поддон из-под кирпича  со  стройки
напротив, приставил его к забору и осторожно залез во двор. Пес  в  соседнем
дворе лаял не переставая, и когда  Мамонт  пристроился  в  углу  на  дровах,
завернувшись в доху, услышал голос, окликающий собаку.
   То ли от усталости, то ли от дремы ему почудилось, что голос  этот  очень
знаком. Однако сон оборвал мысль, и до слуха доносился лишь  собачий  лай  и
стук машинки, как музыкальный фон к этому тревожному сну. Время  от  времени
Мамонт просыпался: на улице светлело, а свет в балконном окне соседнего дома
тускнел. Пес за забором чуял чужого человека и честно отрабатывал свой хлеб.
В ушах начинало звенеть от его лая. Мамонт глянул в щель и увидел на крыльце
маленького лохматого фокстерьера, сидящего на цепи. Он ласкался  и  облаивал
одновременно: обрубленный хвост радостно мельтешил над спиной. В  это  время
кто-то вышел на балкон мезонина, и Мамонт услышал окрик:
   - Тимка! Мать твою... Заткнись!
   И  снова  голос  почудился  знакомым!  Фокстерьер  на   несколько   минут
"заткнулся", Мамонт вновь задремал и вдруг во сне вспомнил, чей  это  голос!
Этого не могло быть, потому что отец давно умер,  а  вместе  с  ним  как  бы
замерла и память - ни лица, ни голоса уже  не  хранила.  И  вот  теперь  все
возникло, возродилось до последней черточки и интонации.
   Мамонт выбрался из своего логова и  ушел  в  дальний  угол  двора,  чтобы
видеть  балкон  соседнего  синего  дома.  Утренний  ветерок  трепал  детские
ползунки, развешанные на веревках. Из  приоткрытой  балконной  двери  тянуло
теплым парком, а свет за окном почти померк. Почуяв движение, пес забрехал с
новой силой, забряцал цепью по доскам крыльца. Мамонт окончательно  стряхнул
сон и теперь ясно осознавал, что здесь не может быть отца, но,  вероятно,  в
этом доме жил человек с похожим голосом, и ему  хотелось  еще  раз  услышать
его...
   Вдруг фокстерьер замолк, и Мамонт увидел, что пес  забрался  на  какие-то
доски, натянул цепь и теперь,  радостно  поскуливая,  дрожит  от  радости  и
ласкается к нему, к Мамонту, словно признал в нем знакомого.
   - Тимка,  Тимка,-  негромко  позвал  он,  еще  больше  возбуждая  собачий
восторг. Пес вытанцовывал, стоя на задних лапах и давясь на ошейнике.
   Увлеченный странной собачьей радостью, Мамонт не заметил, когда на балкон
мезонина вышел человек,  а  случайно  вскинув  взгляд,  увидел  мужчину  лет
сорока, бородатого, всклокоченного, с воспаленным,  блестящим  взглядом.  На
плечи был наброшен белый, потертый полушубок, посеревший от долгой носки.
   Он смотрел молча и пристально, будто пытался узнать, кто перед ним, и  не
узнавал.
   И облик этого человека показался Мамонту знакомым...
   Около минуты они смотрели друг на друга, и тут  мужчина  подался  вперед,
натолкнулся на поручень балкона.
   - Мамонт?!- крикнул он.- Я узнал тебя, Мамонт! Как ты здесь?!
   Но в этот миг Мамонт не мог объяснить себе, почему испугался этого крика:
возможно, сказалась бессонная ночь, сдавали нервы,  а  возможно,  вспомнился
опыт встречи  с  Гиперборейцем  посреди  многолюдной  столицы.  Или  уже  не
хотелось быть узнанным в мире изгоев?
   Он метнулся к забору, в один мах перескочил его  и  побежал  в  березовый
сквер.
   А за спиной все еще слышался до боли знакомый, настигающий голос:
   - Куда же ты?! Мамонт?! Стой! Не узнаешь?..
   На улице уже мелькали прохожие, кренились набок  перегруженные  автобусы,
увозя народ с остановки, а Мамонт бежал, невзирая на то что  бежать  нелепо,
что он слишком заметен  среди  степенно-сонливых  людей.  Впереди  оказалась
река, но дорожка вывела  его  к  горбатому  пешеходному  мосту.  Длиннополая
расстегнутая доха меховым шлейфом летела за спиной. На другой  стороне  реки
он перешел на шаг, забрел в кусты, висящие над водой, и сел на камень.
   И только тут он понял, отчего побежал и чего  испугался.  Можно  было  не
смотреться в отражение на воде...
   Как врач-психиатр, он знал, что значит  "узнать"  себя  самого  в  другом
человеке, услышать свой голос из чужих уст. То, что не произошло в  насосной
камере Кошгары под нескончаемый  и  мучительный  звон  капели,  могло  очень
просто произойти здесь, на вольном пространстве. Начинать сначала  следовало
с прежней осторожностью, ибо весь путь мог повториться на другом уровне и  в
других условиях, если позволить себе расслабиться.
   Отыскав  рынок,  Мамонт  потолкался  среди  народа,  высмотрел   молодого
чеченца, торгующего бананами, и предложил ему купить документы. Похоже,  тот
знал толк в этом товаре,  пролистал  со  знанием  дела,  одобрил,  что  есть
московская прописка, открытая виза в Канаду,  а  водительское  удостоверение
годится для всех стран мира, и предложил пятьдесят  тысяч.  Мамонт  не  стал
торговаться - этих денег хватило бы до Перми и еще дальше. Чеченец в довесок
подарил ему связку бананов и поцокал языком, бесцеремонно ощупывая доху.
   - Не продается,- сказал Мамонт и поспешил затеряться в толпе.
   Он съел всю связку  недозрелых  тропических  фруктов  и  ощутил  зверский
аппетит. Хотелось основательной пищи- хлеба, мяса,  картошки,  но  уже  и  в
российской глубинке рынок напоминал банановую республику,  как,  впрочем,  и
вся страна. Искать что-либо существенное не оставалось времени -  до  поезда
на Екатеринбург оставалось менее часа.
   Как в Кошгаре, опасаясь замкнутого пространства,  Мамонт  купил  билет  в
плацкартный вагон и сел  в  поезд.  Выдавая  постельное  белье,  проводница,
женщина лет тридцати пяти, неожиданно предложила ему бритву, словно  угадав,
что он в странствии без всякого багажа.
   - Я отпускаю бороду,- испытывая к ней благодарность, сказал Мамонт и  тут
же для себя решил, что и впрямь нужно отпустить бороду,  коли  начинать  все
сначала.
   В вагоне было жарковато, поэтому он лег в рубашке, укрывшись простынею, и
через минуту уже ничего не видел и не слышал...
   А проснулся от прикосновения чьих-то рук: его укрывали одеялом, заботливо
подтыкая с боков. В тягучей полудреме ему почудилось, что  это  -  Дара,  ее
ласковые и трепетные руки, и Мамонт начиная уж  было  узнавать  в  полумраке
знакомый, милый образ, вишневые глаза, но усилием воли  отогнал  наваждение,
памятуя пригрезившееся собственное отражение в человеке, вышедшем на  балкон
мезонина. Это была проводница,  однако  неяркий  вагонный  ночник  сглаживал
какие-то ее особые черты, создавая некий усредненный, идеальный  женственный
образ, так похожий на образ Дары. Половину жизни Мамонт мотался  в  поездах,
испытал сервис от общих вагонов до спальных "люксов", и  никогда  нигде  его
так заботливо не укрывали от холода. А проводница между тем пошла по  вагону
дальше, унося ворох одеял для тех, кто мерз.
   Когда она возвращалась назад, Мамонт тихо окликнул ее и спросил, где  они
едут.
   - Скоро Котельнич,- шепотом сказала проводница.- Спите, вам еще далеко...
   - Здесь близко моя родина,- неожиданно для себя  признался  Мамонт,  хотя
избегал всяких разговоров.- Село Тужа...
   - А-а,- протянула она и, кажется, улыбнулась.- Хорошо. Спите.
   Утром бабушка сошла в Вятке,  а  вместо  нее  сел  парень  лет  двадцати,
беловолосый и ясноглазый, но  какой-то  замкнутый  и  одинокий,  потому  что
молодая пара, видимо устав  друг  от  друга  в  тесноте  вагона,  попыталась
завести с ним дорожную дружбу. Парень  устранился  от  них  и  часа  полтора
смотрел неподвижно в окно, ничего за ним не замечая. Потом он куда-то исчез,
а вернулся уже пьяный, с остекленевшим взглядом  и  запекшимися  до  коросты
губами.
   Неожиданно в грохочущем  пространстве  за  вагоном  послышался  надрывный
крик:
   - Ва! Ва! Ва!..
   И поезд отозвался ему густым, могучим ревом:
   - Ва-а-а-а!..
   Парня вдруг встряхнуло, лицо исказилось то ли от злобы, то ли от  страха,
из лопнувших пересохших губ засочилась кровь. Он как  лунатик,  с  невидящим
взором побрел в тамбур вагона.
   Юная пара, лежа на одной полке, радостно защебетала,  тем  самым  как  бы
стряхивая оцепенение от страха. И на миг будто  бы  воцарился  покой,  но  в
следующий момент Мамонт услышал, а точнее, ощутил хлопок открываемой двери в
тамбуре. Наверное, и проводница ощутила то же самое, потому что  на  секунду
опередила его...
   Она успела заметить, как этот белокурый парень вылетает  из  тамбура  под
откос. Машинально, по профессиональной  привычке  сорвала  стоп-кран.  Ее  и
Мамонта ударило о дверь перехода в тамбуре,  в  вагоне  что-то  загрохотало,
послышались возгласы и крики.
   Поезд остановился, прокатившись с полкилометра  на  тормозах.  Проводница
выскочила из вагона и, легкая, в туфельках на тонких каблучках, помчалась  к
последним вагонам. Мамонт устремился за ней, но тут же и  отстал.  А  состав
дернулся, спустил  воздух  тормозов  и  начал  медленно  набирать  скорость.
Машинист получил команду диспетчера двигаться дальше...
   Мамонт вскочил на подножку какого-то вагона, стараясь увидеть, успела  ли
сесть проводница. И когда поезд уже набрал скорость, заметил, что она еще на
насыпи- просто на миг исчезла из виду- и теперь  уже  не  сможет  сесть.  Он
бросил поручни и прыгнул на землю, скатился по откосу, врубившись  в  густой
ивняк. Состав уже прогромыхал мимо, а проводница все бежала назад, увязая  в
текучем щебне насыпи.
   Он догнал ее, когда вокруг стояла полная тишина,  а  впереди  замаячил  в
траве какой-то темный предмет, похожий на рваную  тряпку.  Белокурый  парень
лежал вниз лицом, укатившись от железной  дороги  на  несколько  метров.  Не
прикасаясь к  нему,  можно  было  определить,  что  он  мертв:  голова  была
вывернута затылком вверх, из драного свитера на груди торчали веером деньги.
Однако проводница, опустившись  перед  ним  на  окровавленные,  исцарапанные
колени,  пыталась  развернуть  его  голову,  но  от  волнения  лишь   больше
заламывала ее.
   - Что с тобой? Что с тобой, милый?- исступленно приговаривала  она.-  Ну,
вставай! Вставай!.. Что ты лежишь, земля холодная!
   Мамонт оттащил ее от мертвого, усадил на  землю,  но  проводница  рвалась
назад, бесслезно всхлипывая. Он ударил ее по  щеке,  затем  обнял  и  крепко
прижал к груди. Она натужно пошевелилась, стараясь вырваться, как  пойманная
птица, и медленно затихла.
   Несколько минут они сидели неподвижно, пока  холодный  ветер  не  остудил
разгоряченные бегом мышцы и не растрепал по земле зеленые денежные  бумажки.
Проводница опомнилась,- вскочила на ноги.
   - Тебе нужно уходить! - решительно, заявила она.-  Сейчас  сюда  пригонят
дрезину. Приедет железнодорожная милиция... Иди, иди, милый!
   - Дара!- позвал он, понимая, что перед ним совершенно другая женщина.
   - Я не Дара! - закричала она.- Иди отсюда! Уходи!
   - А ты?
   - Мне нужно остаться здесь! Он выбросился из моего вагона.
   - Я тебя не оставлю! - заявил Мамонт и взял ее за руку.- Уйдем вместе. Он
все равно мертв!
   Он потащил проводницу за руку, и первые метры она сопротивлялась, рвалась
назад. Только теперь он заметил, что она стоит босая на холодной,  мерзнущей
земле. Мамонт схватил ее на руки и понес. Сломленная, она лишь тихо  плакала
и повторяла:
   - Он же ехал в моем вагоне. Я отвечаю за него! Как ты не  можешь  понять?
Он же ехал в моем вагоне...

   Хватило мгновения, чтобы  понять  всю  технологию  ритуального  убийства:
кольцо струны сдавило горло под нижней челюстью, и сидевший на  спине  палач
даже не напрягал рук, затягивающих петлю.  Они  знали  уязвимое  место,  где
человеческая  жизнь,  как  подземный  родник,   выбивалась   из   толщи   на
поверхность...
   - Снимите! - вдруг сказал кто-то, стоящий над головой.-  Для  плебея  это
слишком роскошно.
   Кольцо  расслабилось,  струну  сдернули  с  шеи.  Двое  в  масках  рывком
поставили полковника на ноги. Прямо перед собой он увидел того, от  которого
зависела сейчас жизнь и смерть. Сквозь прямоугольный  вырез  маски  смотрели
малоподвижные, пристальные глаза. Так смотрят хирурги перед тем, как  начать
операцию...
   "Ассистенты" ждали команды,  удерживая  полковника  за  руки,  взятые  на
излом.
   - Позволим ему сделать это самому,- проговорил "хирург".
   Он  неторопливо  взял  со  стола  пистолет  Арчеладзе,  загнал  патрон  в
патронник и,  вытащив  обойму  из  рукояти,  швырнул  ее,  не  глядя  назад.
Полковник, только освободившийся от струны, поймал себя на мысли, что ч  эти
решающие  секунды  продолжает  анализировать  поведение   и   слова   убийц,
продолжает вести никому не нужное следствие. А они, то ли играя благородных,
то ли соблюдая ритуал,  не  спешили  без  всяких  хлопот  умертвить  жертву.
Полковник заметил в глазах "хирурга" какое-то  профессиональное  наслаждение
от этой медлительности.
   - Если вы верующий, даю вам время  прочитать  молитву,-  проговорил  он.-
Можете написать письмо.
   - Напишу письмо,- сказал полковник.
   - Только без излишеств,- предупредил  "хирург".-  Иначе  адресат  его  не
получит.
   - Понимаю...
   - Проводите в комнату,- распорядился он. "Ассистенты" ввели  Арчеладзе  в
кабинет, усадили  за  письменный  стол,  включили  лампу.  "Хирург"  положил
пистолет на край стола.
   - Даю вам полную самостоятельность.
   Палачи  вышли,  притворили  за  собой  дверь.  В  зале  громко  заработал
телевизор: по ночной программе шла какая-то порнуха, голос  переводчика  был
нудный и неприятный.
   Прислушиваясь к нему, полковник положил перед собой лист бумаги, взял  из
стакана ручку...
   И даже сейчас он продолжал беспрерывно анализировать ситуацию! Они давали
самостоятельность, чтобы самоубийство выглядело естественно: человек написал
письмо - что-то вроде "в моей смерти прошу никого не винить"- и пустил  себе
пулю в лоб... Так и выглядели многие самоубийства, будто  заразная  болезнь,
охватившие государственный аппарат, особенно с девяносто первого года.
   Наверное, "хирург" вот так же точно приходил ко всем...
   Арчеладзе остановил взгляд на пистолете. Абсолютно холодный  рассудок  не
подчинялся ситуации, душа не  вздрагивала  от  близости  смерти.  Он  держал
ручку, занесенную над листом бумаги, а думал о  том,  что  быть  задавленным
струной- это особая честь, воздаваемая по положению жертвы либо по  каким-то
иным  ритуальным  соображениям.  А  он  -  плебей,  которому  хватит  одного
патрона...
   Он вдруг откинул ручку, явственно представив себя мертвым.
   За стеной нудил голос переводчика, напоминая метроном, отсчитывающий срок
жизни:  телевизор  включили,  чтобы  заглушить  звук  выстрела...  Полковник
огляделся.  В  кабинете  был  обыск,  но  какой-то  беглый,   поверхностный.
Возможно, Арчеладзе помешал своим приходом  или  этих  искусных  палачей  не
очень-то интересовала личная жизнь жертвы. Они знали о полковнике все...
   Взгляд его зацепился  за  дверцу  шкафа  в  мебельной  стенке,  куда  был
вмонтирован сейф. Поражаясь своей расчетливости, он достал ключи,  глядя  на
входную дверь, спокойно открыл шкаф и потянул сначала карабин.  Однако  рука
помимо воли отставила его и легла на ложе арбалета.  Все  это  он  делал  не
глядя, на ощупь- внимание было приковано к двери...
   Механизм натяжения тетивы работал от  небольшого  усилия  левой  руки,  а
правая тем временем уже вкладывала короткую пластмассовую стрелу со стальным
сверкающим наконечником.
   Ничего они не знали о жизни полковника! Как, впрочем, он и сам ничего  не
знал о ней, Бог весть почему купив однажды этот арбалет Дорогая игрушка была
совершенно не нужна ему и стояла несколько лет  невостребованной.  Помнится,
от нее загорелись глаза у Воробьева, и ведь почему-то не отдал  тогда,  хотя
намеревался...
   Нелогичность его жизни теперь спасала саму жизнь.
   Направив арбалет на дверь и  не  вставая  с  кресла,  он  взял  пистолет,
приставил ствол к  мягкому  подлокотнику  и  выстрелил.  Затем  ударом  сшиб
настольную лампу и затаился в темноте.
   Через несколько секунд дверь отворилась, и в  светлом  проеме  показалась
черная фигура кого-то  из  палачей.  Он  сделал  несколько  шагов  вперед  -
полковник надавил спуск.
   Поющий звук тетивы напоминал  звон  гитарной  струны.  Вошедший  упал  на
живот, руки заскребли по паркету. Арчеладзе спокойно перезарядил арбалет, не
меняя положения,- за стеной орал телевизор. В дверном проеме  показался  еще
один-  черные  маски-чулки,  натянутые  на  голову,  делали  их   совершенно
неотличимыми друг от друга. Полковник дал ему возможность переступить  порог
и выстрелил. Палач упал на колени, скрючился и замер, прислонившись боком  к
шкафу. В тот же  миг  телевизор  смолк.  Полковник  вскочил  с  кресла  и  с
арбалетом наперевес пошел к двери, умышленно стуча ботинками.
   Третий убийца выходил из зала. Он снял маску -  скрываться  уже  не  было
нужды. Стрела толкнула его назад, в зал. Полковник встал в дверях: перед ним
лежал "хирург"...
   Потом он содрал маски с "ассистентов", обыскал одежду, но  ничего,  кроме
двух пистолетов, пакета с новыми гитарными струнами, не  нашел.  Отправляясь
на свое дело, они не брали с собой документов.
   Все трое были совершенно незнакомы,  а  полковник  надеялся,  что  увидит
кого-нибудь из тех, кто вербовал майора Индукаева. Короткие  и  однообразные
прически выдавали их принадлежность к какой-то военной либо  военизированной
организации, где существовала дисциплина и иерархия Об этом же говорили  три
одинаковых кожаных плаща, по-хозяйски повешенных в передней, хотя  остальная
одежда была пестрой.
   Арчеладзе выгреб содержимое тайника, устроенного между двойными  входными
дверями, уложил в  хозяйственную  сумку,  бросил  туда  же  немногочисленные
трофеи. Арбалет спрятал в чехол вместе с запасом стрел,  запер  квартиру  на
ключ и спустился  вниз.  "Волга"  стояла  у  подъезда,  поэтому  можно  было
незаметно положить вещи - омоновцы дежурили у ворот.
   Выезжая со двора, он вдруг подумал, что этих  леги-онеров  смерти  кто-то
привез к дому и, возможно, теперь их машина находится где-то поблизости.  Не
исключено, что там  есть  водитель,  наблюдавший  за  воротами,  ездить  без
документов по Москве, особенно в ночное время,- неоправданный для них  риск.
Значит, должен  быть  четвертый  с  водительским  удостоверением.  Полковник
отъехал за дом и остановился. Улица в обе стороны была пуста,  у  обочин  ни
одной машины.
   Он набрал телефон  дежурного  помощника,  поглядывая  в  зеркало  заднего
обзора.
   - Слушаю,- сонным голосом отозвался дежурный.
   - С Капитолиной ты разговаривал сам? - спросил Арчеладзе.
   - Так точно!
   - Ты узнал ее голос?
   На том конце возникла заминка, видимо помощник пытался  сообразить,  куда
клонит начальник.
   - Нет,- с трудом признался он.- Она сама сказала..  Назвалась.  Я  с  ней
никогда не говорил по телефону, товарищ генерал, не успел еще...
   - Понятно! - бросил он и удержался, чтобы не назвать его идиотом.
   По-идиотски поступил он сам, когда сломя голову помчался домой и не задал
этих вопросов дежурному сразу.
   Легионеры Интернационала знали, что Капитолина- заложница "папы", и точно
просчитали, как можно заманить Арчеладзе домой.
   - А что случилось, товарищ генерал? - осторожно поинтересовался дежурный,
   - Да ничего,- спокойно проронил полковник и заметил, как  позади  машины,
наискосок пересекает улицу какой-то человек в дутой пуховой  куртке.-  Будут
спрашивать: я - дома, велел не будить.
   - Есть! - хмыкнул отчего-то помощник.
   Полковник положил трубку, откинул  спинку  сиденья  и  перебрался  назад.
Человек  направлялся  к  машине,  руки  держал  в  карманах  и  шел   как-то
неуверенно,  будто  раздумывал,   подходить   или   нет.   Полковник   сидел
пригнувшись, с пистолетом наготове. Бросок из машины при его  росте  сделать
было невозможно - обязательно застрянешь в дверцах. Если  это  четвертый  из
легиона, то надо заманить в машину.
   Свет от фонаря бил в лобовое стекло, освещал передние спинки сидений,  но
заднее оставалось в тени. Человек прошел мимо машины метрах в трех-  смотрел
на просвет, есть ли кто в кабине, и когда оказался  под  фонарем,  полковник
мгновенно узнал его. Физиономию старшины с поста  ГАИ  он  запомнил  на  всю
жизнь... Только сейчас вместо цинизма была боязливая настороженность.
   Он был четвертым, однако неполноправным и, видимо,  исполнял  обязанности
извозчика. То, как он подходил к машине, выказывало  его  непрофессионализм.
Старшина годился лишь для  операции,  где  надо  было  унизить,  растоптать,
надругаться над человеком. Ему не полагался кожаный плащ...
   Внутри самого Интернационала тоже были плебеи,  недостойные  стрелы,  как
он, Арчеладзе,- гитарной струны.
   Старшина не решился подойти к машине, наверное не имел таких  инструкций,
однако появление "Волги" на улице его смутило. Он перешел на противоположную
сторону и стал в тень  дома,  вероятно,  поджидал  своих  хозяев.  Полковник
осторожно опустил стекло дверцы на толщину пистолетного ствола, хладнокровно
прицелился и надавил спуск. Хлопок выстрела приглушил  салон  машины,  остро
запахло порохом. Плебей опрокинулся навзничь, и из разодранной пулей  куртки
вылетел сноп белого пуха.
   Арчеладзе пересел за  руль,  запустил  двигатель  и,  не  включая  света,
помчался по пустынной улице. Выехав на Садовое кольцо, он выставил на  крышу
машины синего "попугая" и полетел по осевой линии.
   На тренировочной базе  у  ворот  дежурила  охрана  из  внутренних  войск-
солдаты срочной службы, недокорм-ленные в  юности  и  теперь  худосочные,  с
длинными, торчащими шеями. Они умели лишь становиться "во фрунт" да исправно
козырять начальству. За забором бывшего пи-онерского лагеря, кроме  отдельно
выгороженной базы, находилась еще и сержантская полковая школа подразделения
внутренних  войск.  Эти  юнцы  иногда,  как  дети,  висели  на  изгороди   и
мечтательно таращились на бойцов группы Кутасова, когда те  тренировались  в
специальном учебном городке. И все-таки  это  была  самая  надежная  охрана,
поскольку даже высшее руководство внутренних войск не ведало, кого  охраняет
и чья это тренировочная база.
   Кутасов сидел в штабном  коттедже  вместе  с  экипирован-ными  бойцами  -
видимо, обсуждали что-то серьезное. Ни кто не ожидал приезда  Арчеладзе,  и,
захваченные  врасплох  начальством,  невеселые  парни  и  вовсе  помрачнели.
Кутасов подал команду "смирно", однако полковник  отмахнулся  позвал  жестом
капитана в командирскую комнату.
   Он не знал, как начать разговор, а получилось само собой.
   - Спасибо, Сережа, за службу,-  сказал  полковник.-  Все  свободны.  Если
"пожарник" начнет разбирательство проверку - ссылайтесь на меня. На все были
мои приказы Нужны письменные - напишу сейчас же своей рукой.  В  общем,  все
валите на меня.
   - Как на покойника, да? - с некоторым вызовом спросил капитан.- Насколько
я понимаю, вы решили умереть?
   - Нет, теперь мне умирать нельзя,- Арчеладзе "не заметил" иронии.-  Но  и
вас не могу подставлять... Я с этой ночи  ухожу  на  нелегальное  положение.
Все. Я вам теперь не начальник.
   - Ив наших услугах больше не нуждаетесь? -  продолжал  нажимать  капитан,
глядя вызывающе и дерзко.- Да... Мы ждали этого разговора, товарищ  генерал.
И дождались... Сначала повести за собой, заставить поверить, а потом бросить
на произвол судьбы?
   - Не могу рисковать вами,- признался полковник.
   - А мы что  для  вас?  Пешки?  Чурки  с  глазами?-  взъярился  Кутасов  и
побагровел.- Или вы думаете, не ведаем, что творим? Не знаем,  с  кем  имели
дело в "Валькирии"?.. Нет, Эдуард Никанорович, теперь поздно! Теперь мы  вас
будем в спину толкать, чтобы вперед шли!
   - Кажется, ты не понял, Сережа,- вздохнул Арчеладзе и вытащил из  кармана
пакетик со струнами- полный аккорд.- Я объявил личную войну  Интернационалу.
Меня вынудили это сделать... Эта война - тайная, невидимая. На нее  с  ратью
не ходят. Они нас струной, а мы их - стрелой.
   - Ну да, конечно! - всплеснул руками капитан.- У  наших  генералов  болит
душа за Отечество, а у нас, сирых и убогих,- пет. Мы ему за харч служим,  за
доппаек!
   - Не обижайся, капитан...
   - Что  я  ребятам  скажу?  Тятька  на  войну  не  берет?-  Кутасов  резко
отвернулся, добавил: - Идите сами и говорите... За одного Пономаренко  хотят
десять дублей. Опять на "Валькирию" собираются... Выйдут из-под  контроля  и
начнут молотить всех, кто не так посмотрел. Нельзя  в  мирное  время  будить
воинский дух. А его разбудили...
   - Давай так, капитан,- Арчеладзе хлопнул его по  плечу  и  встал.-  Этого
разговора не было. Забыли! Не ожидал такого оборота...
   - Тогда мы  ждем  приказа,-  деловито  заметил  Кутасов.-  Сколько  можно
париться в этой сбруе?
   Он рассчитывал вести войну в одиночку и приказывать только самому себе. И
отвечать за себя. Но теперь его толкали в спину...
   - Ситуация изменилась,- проговорил он.- Работать  придется  без  сбруи...
Начинайте немедленно готовить новую базу. На этой мы  вряд  ли  просидим  до
утра. Все оборудование, спецтехнику, оружие вывезти с территории сейчас  же.
Это, во-первых.
   - БТР жалко,- вдруг посетовал капитан.- Придется оставить, а мы  из  него
такую машину сделали...
   В этом взбалмошном, веселом трюкаче с "Мосфильма" действительно разбудили
воинский дух...
   -  Во-вторых,  отряди  двух  человек  в  гостиницу  "Россия",-  продолжал
Арчеладзе.- Там находится некто  Альфред  Каузерлинг.  Живет  в  простеньком
номере, неприметный  на  вид,  но  при  нем  два  профессионала  типа  этого
однорукого... Каузерлинг нужен мне живым.
   - Понял,- деловито проронил Кутасов.- Пленных  тоже  вывозить?  Вместе  с
оборудованием?
   - Зямщица отпустить.
   - Он боится, не уйдет.
   - Выгнать! Пусть спасается сам!... Оставить  одного  Виталия  Борисовича,
которого взяли в Безбожном переулке.
   - А этого, с протезом?
   Полковник не ожидал, что разбуженный в нем воинский дух настолько силен и
потому жесток. На войне как на войне...
   - В моей машине лежит арбалет,-тихо проговорил он.
   - Понял,-сказал капитан.
   - Труп со стрелой- в мусорный бак. Куда-нибудь поближе к редакции газеты.
Пока все.
   Кутасов ушел отдавать распоряжения группе, а  полковник  сел  и  обхватил
голову руками. Он позволил расслабиться себе всего лишь на  минуту  и  почти
физически ощутил, как дух войны на это время покинул его душу  и  завис  над
головой.
   Через минуту он  позвонил  по  телефону  спецсвязи  дежурному  помощнику,
намереваясь спросить о Воробьеве, и неожиданно услышал незнакомый голос. Это
могло означать, что в  отделе  уже  хозяйничают  люди  Комиссара.  Полковник
положил трубку.
   Бойцы Кутасова деловито собирали свои пожитки: обычные фронтовые  хлопоты
перед выездом к новому месту дислокации. Пристегнутый наручниками к шведской
лесенке,  пленный  стоял  во  дворе  и   ждал   отправки.   От   воздействия
нервно-паралитического газа  у  него  осталась  икота,  не  позволяющая  ему
держаться  с  высокомерием,  хотя  он  и  пытался  смотреть  поверх   головы
Арчеладзе. Виталий Борисович не случайно являлся в часть майора Индукаева  в
форме полковника. Он и в самом деле был профессиональным  военным,  выправка
которого не скрадывалась и гражданской одеждой.
   - Майора Индукаева вы вербовали втроем,- сказал полковник.- Двоих я взял.
Где третий?
   Он не надеялся услышать прямой ответ,  хотя  этот  легионер  выглядел  не
таким фанатичным, как однорукий убийца.
   - Я сделал ошибку,- вдруг признался Виталий Борисович.- Из вас  следовало
сделать соратника, а не врага.
   - Да, тут вы просчитались,- подтвердил Арчеладзе.- Так где же  третий,  с
язвой желудка?
   - У нас с вами есть шанс исправить ее,-  гнул  свое  пленный.-  Мы  ценим
способных офицеров.
   В этой войне пленных можно было не брать: "языки" умели молчать...
   - Это у вас есть шанс,- заметил полковник.- Как только  доставят  ко  мне
Альфреда Каузерлинга, я вас отпущу на волю. А там вам немедленно наденут  на
шею струну. Но если вы сдадите мне третьего, что  был  с  вами,  обещаю  вам
достойную смерть, от стрелы.
   Пленный хотел ответить резко, но предательская икота заткнула рот.
   - Товарищ генерал, Воробьев на связи,- доложил Кутасов.- Что-то важное...
   Арчеладзе чуть ли не вбежал в штабной коттедж, схватил трубку.
   - Едва нашел тебя, Никанорыч! - возбужденно заговорил Воробьев.- В отделе
уже люди Комиссара...
   - Знаю, докладывай!
   - Я нашел барышню,- сообщил тот.- Отдыхала в квартире на Черногрязской...
   - Где она сейчас?
   - Недавно ушла, с час назад... Хозяина спать уложила и ушла.  Хозяин  еще
теплый.
   Иносказание Воробьева переводилось очень просто и страшно...
   - Езжай к ее  дому,  постарайся  перехватить  на  подходе,-  распорядился
полковник.
   - Да я тут уже полчаса болтаюсь,- сказал Воробьев.- Пока не было. Маме  с
папой не звонила.
   - Сейчас приеду! - Арчеладзе бросил трубку.
   Легионер  Интернационала  все  еще  сидел  на  привязи.  Похоже,  утратил
надменное спокойствие, дергался, переступал ногами, однако дожимать  его  не
было времени. Полковник бросил свою "Волгу" и взял одну из оперативных машин
Кутасова - старый с виду "Москвич" с форсированным двигателем.
   Капитолина могла позвонить или появиться в любую минуту. Арчеладзе хорошо
представлял ее состояние:  она  перешагнула  ту  черту,  которую  не  смогла
переступить даже после тяжелейшего оскорбления и унижения на посту  ГАИ.  Ее
нужно было спасать от этой войны, ибо, беспощадная, она бросала свои семена,
из которых вырастал монстр воинственного духа.
   Благодатная  почва  для  этих  семян  была   подготовлена   всей   жизнью
Капитолины...
   Арчеладзе  проехал  по  пустынному  Звенигородскому  шоссе,  обогнул  дом
Капитолины, высматривая машину Воробьева, и был замечен его  оперативниками:
на "хвост" сел "жигуленок", принадлежащий отделу.  Полковник  остановился  у
обочины и вышел из машины.  Его  узнали  и  сразу  же  отцепились.  А  через
несколько минут подъехал Воробьев.
   - Гони своих к моему дому,- приказал Арчеладзе
   Пусть ждут там. Предупреди: может быть милиция и еще кое-кто  из  легиона
кожаных плащей.
   - Что за легион? - не понял Воробьев.
   - Потом покажу,- пообещал он.- Долго объяснять... Их видеть надо.
   Около часа полковник  бродил  по  Звенигородскому  шоссе,  вслушиваясь  в
каждый ночной звук, иногда оживлялся, если  в  тишине  раздавались  одинокие
шаги, шел навстречу, а потом разочарованно отступал: опять не она...
   И потому как приближалось утро, полковник вздрагивал все  чаще  на  любой
стук каблуков, поскольку никогда не назначал ей таких свиданий,  не  страдал
от ожидания и не знал,  как  звучат  ее  шаги.  На  рассвете  он  неожиданно
разглядел решетку Ваганьковского кладбища и вспомнил Птицелова.
   Кладбищенский парк был уже голый и черный, как весной, и  морозный  запах
осеннего утра,  стойкая  тишина,  светлеющее  небо  -  все  с  поразительной
точностью походило на тот весенний день. И оттого, что полковник до  предела
напрягал слух, уловил едва различимый птичий крик.  Он  выключил  шипящую  в
кармане рацию и вплотную приблизился к забору.
   Крик повторился! Чудесный голос неведомой птицы  завораживал,  очаровывал
слух, наполняя душу неуместным, каким-то ребячьим восторгом.
   - Еще! Еще! - попросил полковник.
   Однако за спиной, где-то в  районе  Краснопресненской  набережной,  гулко
ударили крупнокалиберные пулеметы, и  эхо  рассыпалось  по  городу  тысячами
стучащих каблучков. А мгновение спустя тяжелой поступью загремели  орудийные
выстрелы.
   Но этот громогласный рев войны  уже  не  в  силах  был  заглушить  голоса
одинокой птицы...

   20
   В Перми Мамонт попытался продать пистолет -  последнюю,  теперь  ненужную
вещь, однако сколько ни бродил по рынку, а  потом  по  окрестным  магазинам,
найти приличного покупателя не мог. Здесь,  как  и  в  Вологде,  было  много
бананов, кавказцев - "Макарова" оторвали бы с руками, но  Мамонта  одолевала
неприятная мысль, что он продает чью-то смерть.  На  стоянке  большегрузного
транспорта,  где,  ожидая   выгрузки,   тосковали   шоферы,   он   высмотрел
подходящего, кому можно было отдать оружие,  отозвал  в  сторону  и  показал
пистолет. Тот под видом того, что надо занять денег, ушел к своим  товарищам
и привел с собой восьмерых здоровых мужиков. Если  бы  Мамонт  за  несколько
секунд до этого не ощутил опасности и не скрылся в базарной толчее,  его  бы
наверняка просто ограбили.
   Отчаявшись  продать  опасный  товар,  Мамонт  вернулся  на   вокзал,   на
оставшиеся деньги купил  синюю  поношенную  фуфайку,  обменял  свои  дорогие
ботинки на кожаные армейские сапоги с портянками из шинельного сукна и купил
билет до Соликамска. В суматошном пригородном поезде  гульба  началась,  еще
когда стояли у перрона,- создавалось впечатление, что весь разномастный  люд
давно знаком, и лишь два вьетнамца, оказавшиеся в одном купе с Мамонтом,  да
молодая женщина с девочкой лет  четырех  оставались  незаметными  и  тихими.
Рассчитывать ни на верхнюю, ни на багажную  полку  было  нечего:  худенькие,
мальчикообразные вьетнамцы забили все огромными сумками. Когда  с  сумерками
поезд тронулся и включили свет,  Мамонт  заметил,  что  молодая  мама  одета
старомодно и оттого выглядит здесь как-то неестественно:  приталенный  жакет
со  стоячим  воротничком,  ослепительно-белая  кружевная  блузка  с   черным
бантиком, шелковые перчатки и небольшая шляпка на гладко зачесанных и свитых
в пучок на  затылке  волосах.  Пахнуло  временем  Тургенева,  провинциальным
театром, милым очарованием. Девочка сидела у нее на коленях,  прижималась  к
матери и время от времени что-то шептала ей на ухо.  Они  занимались  только
друг другом и от этого были счастливы.
   Мамонт намеревался поспать сидя, однако вьетнамцы выложили на стол пакеты
и начали что-то есть -  отвратительный  гнилостный  запах  ударил  в  нос  и
разнесся по всему вагону. Сдерживая тошноту, Мамонт попытался  дышать  ртом,
как в грязном туалете, но долго не выдержал. А вьетнамцы ели эту пищу и тихо
ворковали друг с другом, как два мышонка.  Женщина  достала  тонкий  носовой
платочек и теперь дышала через него, а дочка уткнулась ей в грудь.
   - Убирайтесь отсюда,- сказал Мамонт.- Идите в тамбур.
   Вьетнамцы переглянулись и  невозмутимо,  с  каменными  лицами  продолжали
доставать что-то из пакетов и есть. Мамонт огляделся и повторил то же  самое
на английском. Человечки мгновенно вскочили и исчезли вместе со своей пищей.
И вернувшись потом, забились в угол, застыли, не подавая признаков жизни.
   Мамонт пересел к ним, благо что места было достаточно, и освободил  полку
для женщины с ребенком- Она подложила под голову сумочку,  легла  и  уложила
рядом девочку. И снова до слуха сквозь лязг дороги долетел их  шепоток.  Под
него Мамонт и уснул, откинувшись спиной к жесткой стенке купе. И во  сне  он
продолжал  прислушиваться  к  нему,  чтобы  отвлечься  от   грохота   колес,
мно-гоголосого ора гуляющих пассажиров и звона катающихся по  полу  бутылок.
Когда же этот фон неожиданно стих и во всем мире остался лишь шепот матери и
дочери, Мамонт проснулся и заметил, что вьетнамцы в своем уголке  занимаются
любовью, так же скрытно и тайно, как мыши: один из них был женщиной,  только
который- определить было невозможно.
   Сначала Мамонт подумал, что все пассажиры угомонились  и  заснули  -  был
четвертый час утра, однако, выглянув в проход,  увидел,  как  по  нему  идут
двое- милиционер, обвешанный своими причиндалами от свистка до наручников, и
за ним -  гражданский  с  длинной  дубинкой  в  руке.  Они  кого-то  искали,
неприкрыто, словно скот в стойлах, рассматривая пассажиров. Мамонт огляделся
- спрятаться было некуда,  а  уйти  незамеченным  невозможно.  Вьетнамцы  же
куда-то исчезли, хотя мгновение назад терлись друг о  друга  в  своем  углу.
Можно было лечь и укрыться фуфайкой, изображая спящего, но было стыдно перед
женщиной, которая, слушая дочку, чему-то тихо улыбалась.
   Милиционер встал напротив купе Мамонта и  подбоченился,  гражданский  был
рядом, поигрывал дубинкой, смачно  стуча  ею  по  своей  ладони.  Интерес  к
Мамонту был написан на простоватых, самоуверенных лицах...
   И вдруг девочка легко перескочила с рук матери на колени Мамонта,  обвила
ручками шею и прижалась головкой к небритой щеке. Он инстинктивно обнял ее и
замер, глядя в надменное лицо милиционера. Тот уже отстегивал  наручники,  а
его помощник стоял в боевой позе. Они  несколько  секунд  смотрели  друг  на
друга, после чего страж порядка мотнул  головой  и  скорым  шагом  пошел  из
вагона. За ним потянулся и гражданский, вяло опустив руку с дубинкой.
   Мамонт отнял девочку и заглянул ей в глаза:
   - Спасибо, Дара.
   - Я не Дара,- поправила она.- Я Дарья.
   - Это одно и то же.  Девочка  огладила  колкую  щетину  на  подбородке  и
улыбнулась:
   - Ты как ежик.
   - Я отпустил бороду,- сказал Мамонт. Она перепорхнула к матери на  колени
и зашептала и ее маленькое ушко с тонкой  серебряной  сережкой.  Под  ногами
что-то закопошилось. Вьетнамцы умудрились спрятаться под нижними  полками  в
пространстве между багажными ящиками и стенкой. Они сели на прежнее место, и
их сдвоенное очертание напоминало какое-то странное, двуликое существо.
   Мамонт понял, что, пока эти мать и  дитя  рядом,  ему  ничто  не  грозит.
Девочка скоро уснула на руках, и женщина бережно уложила ее на полку. Мамонт
заглянул в соседнее купе, где после милиции пьяный ор  стал  еще  громче,  и
негромко произнес:
   - Тихо, девочка заснула.
   Его не услышали -  таращили  красные  безумные  глаза,  кто-то  потянулся
рукой:
   - Иди сюда! Чего тебе?!
   - Заткните рты, изгои! Дева спит! - каким-то незнакомым, звенящим голосом
произнес он и сам испугался  его.  Прокуренное,  воняющее  винным  перегаром
пространство вагона  будто  всколыхнулось,  как  от  ударной  волны,  слегка
заложило уши. Стало тихо, лишь еще слышался стук колес  да  шелестящий  звон
катающихся по полу бутылок.
   Мамонт вернулся к себе и уже больше  не  спал  до  самого  Соликамска.  В
полумраке купе он молча переглядывался с молодой  женщиной  или  смотрел  на
безмятежно спящую девочку. Было предчувствие, что они исчезнут,  как  только
покинут вагон. Так оно и случилось. К рассвету поезд притащился в Березники.
Женщина взяла на руки дочку и пошла к выходу, опустив глаза. Мамонт  выбежал
в тамбур и через открытую дверь вагона увидел, как она  прошла  по  перрону,
поднялась по ступенькам виадука и, когда достигла его вершины, вдруг истаяла
в зареве восходящего солнца.
   - Ура! - негромко сказал он, подняв руки.  В  Соликамске  ему  без  труда
удалось  найти  попутный  транспорт  до  Чердыни-  на   лесоскладе   станции
разгружались лесовозы. Здесь уже не спрашивали денег и брали пассажиров  для
компании в дороге. От Чердыни он ехал уже на перекладных, от села к селу,  и
в Нароб добрался лишь к вечеру.
   Испытывая волнение, Мамонт побродил по  знакомому  поселку:  с  восточной
стороны на горизонте стояли горы, и вершины их еще были освещены  отблесками
зашедшего солнца. Потом он отыскал дом учителя Михаила Николаевича и  открыл
калитку. Хозяин колол дрова, а его дети носили по одному полену и укладывали
в поленницу. Мамонт поздоровался, называя его по имени, но почувствовал, что
учитель не узнает его.
   - Вы помните меня? - спросил Мамонт. Михаил Николаевич оперся  на  топор,
приставленный к чурке, глянул из-под рыжих бровей:
   - Нет, что-то не припомню...
   - Летом был у вас, мед привозил от Петра Григорьевича,- объяснил  он.-  Я
Мамонт, а теперь Странник.
   - Извините, не помню,- признался учитель. Его дети, выстроившись в ряд, с
любопытством разглядывали гостя. Было странно, что  его  не  помнили  здесь,
однако Мамонт допускал и это: за  лето  пчеловод  присылал  сюда  не  одного
своего гостя...
   - Вы не знаете, где сейчас Ольга? - спросил он.
   - Какая Ольга? - насторожился Михаил Николаевич.
   - Дочь участкового из Гадьи.
   Он пожал плечами, помотал головой:
   - К сожалению, нет... У нас  свой  участковый,  а  гадьинского  не  знаю.
Простите...
   Вежливость учителя делала его неуязвимым, любой вопрос как с  гуся  вода.
Мамонт попрощался и вышел на улицу. За спиной снова застучал топор...
   Больше не задерживаясь, Мамонт направился в горы, к  Петру  Григорьевичу.
Драга наверняка знал, где Валькирия, да и расставались они друзьями.  Ночная
дорога его не смущала, напротив, идти в  темноте  было  безопаснее,  хотя  в
горах бродили и люди генерала Тарасова и  Савельева,  и,  возможно,  команды
Интернационала из фирмы "Валькирия". В лесу стояла  темень,  и  если  бы  не
золотистый палый лист, отражающий звездное небо, идти бы пришлось на  ощупь.
Через несколько километров он услышал треск мотоцикла в горах и, когда среди
деревьев замелькал свет фар, свернул в сторону. Мотоциклист пронесся мимо на
большой скорости, так что ничего  не  удалось  рассмотреть.  Мамонт  осветил
зажигалкой след: протектор был с  крупными  шипами  -  такие  колеса  обычно
бывают у спортивных кроссовых мотоциклов.
   Часа полтора он шел в полной тишине, лишь  шуршал  лист  на  подмерзающей
земле да время от времени пошумливала на порогах  далекая  речка  за  лесом.
Потом неожиданно послышались песня  и  стук  тележных  колес.  Голос  певца,
нетрезвый и заунывный, доносился откуда-то с гор и будто стекал в долину.
   Ой да ты калина, ой да ты малина,
   Ты не стой, не стой, да на горе крутой.
   Лошадь фыркала, почуяв на дороге человека, Мамонт  отступил  за  деревья.
Телега протарахтела вниз, увозя с собой песню, и в лесу вдруг посветлело:  в
горах повсюду лежал снег. Он ступил через  его  границу,  четко  отбитую  на
проселке, и сразу ощутил зиму. Дорога оказалась хорошо наезженной  легковыми
машинами и мотоциклами, а по обочинам бегали зайцы.
   Пасека приближалась вместе с шумом воды  на  речке.  Мамонт  уже  узнавал
очертания гор, заснеженные вершины которых  поднимались  к  звездному  небу,
машинально  прислушивался,  но   вокруг   стояло   полное   безмолвие.   Ему
представлялось, как сейчас встретит его Петр Григорьевич, как темно сверкнет
его черный глаз и,  радостный,  шепотом  сообщит,  что  Ольга,  как  всегда,
хлопочет в бане - кого-то выхаживает, отмачивает  соль  или  огнем  выжигает
болезни. И тогда Мамонт придет к ней и скажет:
   - Ура! Я - Странник!
   Или нет, не так! Лучше просто стать перед ней и сказать:
   - Здравствуй, моя Валькирия. Я вернулся.
   И все начнется сначала...
   Собаки на пасеке почуяли его издалека, залаяли  дружно  и  вмиг  нарушили
безмолвие: эхо забилось среди  гор,  и  пространство  залилось  нескончаемым
криком:
   - Ва! Ва! Ва!..
   Мамонт не выдержал и побежал, не ощущая усталости. Впереди, среди  сосен,
уже зачернел дом с темными окнами, когда через дорогу  перемахнула  неясная,
расплывчатая тень- то ли лось, то ли огромная  собака.  Он  замедлил  бег  и
приблизился к размашистому следу, пересекшему проселок.
   На снегу были четкие отпечатки босых человеческих ног...
   В этот же миг  из  Дома  выскочили  собаки,  закружились  возле  Мамонта,
облаивая  его  со  всех  сторон,  и  растоптали  следы.  В  окнах  забрезжил
красноватый свет - то ли свеча, то ли керосиновая лампа.  Увлекая  за  собой
всю свору, Мамонт подошел к крыльцу, и в это время из дома с ружьем в  руках
выскочил Петр Григорьевич.
   - Ура! Я Странник,- сказал Мамонт и вскинул руку.
   - Странник?- настороженно спросил пчеловод и поставил ружье к ноге.- Я уж
подумал - медведь.
   - Я не медведь - Мамонт! - пошутил он, несколько смущенный тем,  как  его
встречают.
   - Ну, заходи, заходи, странник,- проговорил Петр Григорьевич,  освобождая
дорогу.- Места хватит...
   Мамонт вошел в избу- на  столе  светилась  тусклая  лампа  с  закопченным
стеклом. Обстановка никак не изменилась за это время: те же  резные  столбы,
щепки, запах меда и прополиса.
   - Здравствуй,  Петр  Григорьевич,-  сказал  Мамонт.-  Извини,  что  среди
ночи...
   - Ничего, брат, ко мне в любое время  захаживают,-  отозвался  он,  вешая
ружье на стену.- Сейчас чайком угощу, в печи  стоит,  поди,  не  остыл.  Или
медовушки с устатку выпьешь?
   Было непонятно, признал его  хранитель  Путей  -  Драга  или  все  это  -
обыкновенное  его  гостеприимство.  Мамонт  прибавил  света  в  лампе,  снял
фуфайку. На столе были разложены книги, открытые на закладках,  и  несколько
кип машинописных рукописей.
   - Философией балуюсь,- объяснил пчеловод, доставая чайник.-  Разрабатываю
одну любопытную теорию... Ты, странник, поди, голодный, так я щей  разогрею.
Печь горячая, да и щи не совсем стылые.
   - Ты что же, не узнаешь меня, Петр Григорьевич?- спросил Мамонт.
   - Как не узнаю? Узнаю! - засмеялся он, орудуя ухватом у печи.
   Мамонт  сел  на  лавку,  вытянул  ноги-  только  сейчас   почувствовалась
усталость...
   - Я исполнил урок Стратига,- сказал он.- Я  нашел  золото...  Но  Стратиг
задал мне новый: хотел отправить на Азорские острова, Страгой  Запада.  И  я
отказался... Он вручил мне посох и отправил Странником.
   - А что в наши края-то занесло?- поинтересовался Драга.
   - Ищу Валькирию,- признался Мамонт.- Пусть  она  решит  мою  судьбу.  Что
скажет, то и будет.
   - Она что, где-то здесь? Валькирия-то?- осторожно спросил он.
   Мамонт смешался, не зная, как расценить поведение старика.
   - Пришел у тебя спросить,- неуверенно проговорил он.  Драга  поставил  на
стол два знакомых высоких стакана, налил медовухи из темного графина.
   - "Летающие тарелки" здесь летают. Снежный  человек  у  меня  под  окнами
ходит... А где Валькирии живут- не знаю.
   Мамонт ощутил прилив негодования-  старик  актерствовал  перед  ним,  как
перед изгоем!
   - Не валяй дурака, Драга! - звенящим голосом проговорил он.- Я  Странник,
но я- гой! Я избран Валькирией!
   - Да вижу, вижу, что странник,- заохал Петр Григорьевич  и  коснулся  лба
Мамонта.- Ты уж не волнуйся, жар у тебя. Эвон голова горит, оттого и  несешь
околесицу. Выпей-ка медовушки.
   Сколько ни всматривался, сколько ни вслушивался Мамонт, не заметил и тени
фальши: старик играл безупречно. Мамонта не признавал- Стратиг  предупредил,
кто он теперь.
   Все начиналось сначала...
   Мамонт выпил стакан до дна. Петр Григорьевич тут же его наполнил снова.
   - Выпей  еще  да  ложись.  А  утром  я  тебе  травы  заварю,  с  маточным
молочком...
   От второго стакана  на  пустой  желудок  у  Мамонта  закружилась  голова,
онемели губы.
   - Хорошо,- глухо вымолвил он.- Понимаю, это мне  наказание...  Но  ты  же
можешь сказать, где Ольга?
   - Это какая Ольга? - вскинул лохматые брови старик.
   - Врач из гадьинской больницы. Ты  ведь  не  можешь  отказаться,  что  не
знаешь ее!
   - Я не отказываюсь,- мгновенно согласился Петр Григорьевич.- Что знаю, то
знаю. Бывала у меня, больных пользовала...
   - Где она?
   - Слыхал, будто уехала в город,- охотно объяснил он.- Будто у  нее  жених
тут на лесосплаве погиб. Так после этого уехала. А что молодой девке  делать
в наших краях?
   - В какой город?
   - Вот этого не знаю! Хорошая девка была,  и  докторша  толковая,  хоть  и
молодая,- забалагурил старик.- Иная в ее годы укола  поставить  не  может  -
тычет, тычет... А эта в вену с одного раза попадала.
   Глаз у старика неподдельно заблестел.  Спрашивать  о  чем-либо  еще  было
бессмысленно. Мамонт попросил стакан медовухи, выпил и  тяжело  откинулся  к
стене.
   - Я гой! - предупредил он и погрозил пальцем: - Понимаю тебя, Драга... Но
я - гой!
   - Гой! Гой еси, добрый молодец! -  подтвердил  старик.-  Пойдем-ка  спать
уложу. Утро вечера мудренее.
   Он лег с этой последней фразой Петра Григорьевича, застрявшей в сознании.
Была надежда на утро: Драга мог с  кем-нибудь  посоветоваться,  пока  Мамонт
спал, и принять либо изменить прежнее решение. Утром его могли встретить как
гоя-Странника, признать избранного Валькирией, а  не  морочить  голову,  как
изгою. Пчеловод спать больше не ложился, хлопотал в другой половине  избы  и
тихо напевал:
   Ой да ты калина, ой да ты малина,
   Ты не стой, не стой, да на горе крутой.
   Утром Драга стал  поить  его  отваром  горькой  травы,  чем  окончательно
разрушил ночную надежду. Он считал странника больным, несущим  бред,  а  это
значило, что решение Стратига в отношении Мамонта не изменено. Он  отказался
пить лекарство, поскольку чувствовал себя совершенно  здоровым,  через  силу
похлебал щей, чтобы  не  упасть  в  дороге  от  голодной  слабости,  и  стал
собираться.
   - Остался бы, пожил,- заботливо предложил старик.-  Куда  ты  пойдешь  на
зиму глядя?
   - Куда глаза глядят,- неопределенно ответил Мамонт.- Я Странник.
   - В горы пойдешь? - осторожно поинтересовался он.
   - И в горы, и в долины... По всему миру.
   - Тогда возьми шапку.- Драга сдернул с вешалки  лохматый  волчий  треух.-
Поморозишься, уши-то и сегодня прихватит. Да еще вот котомку  собрал.  Какой
же ты странник без котомки?
   - Спасибо и на этом,- Мамонт принял шапку и солдатский вещмешок, вышел на
крыльцо, щурясь от слепящего, сверкающего снега.
   :- Счастливый путь!- сказал Драга.- Не поминай лихом  и  прости,  что  не
так.
   - Ура! - Мамонт взмахнул рукой и, забросив котомку  за  плечо,  захрустел
стылым, сыпучим снегом.
   Собаки провожали его с километр, облаивая, будто медведя, потом  отстали,
исчезли за поворотом, а в ушах все бился долгий певучий крик:
   - Ва! Ва! Ва!..
   А еще через километр он услышал в горах монотонный, урчащий гул, и прежде
чем  в  небе  показалось  оранжевое   крыло   дельтаплана,   Мамонт   увидел
стремительную его тень, бегущую по голубоватым снегам. Драга держал курс  на
запад...
   Назад хранитель  Путей  возвращался  на  большой  высоте,  так  что  этот
маленький самолетик напоминал парящую в  небе  птицу.  Тем  временем  Мамонт
стоял на дороге и ловил попутный транспорт до Гадьи. Редкие легковые  машины
не брали и даже  не  останавливались,  пролетая  мимо:  видимо,  здесь  тоже
боялись случайных попутчиков. Наконец ему удалось,  махнув  волчьей  шапкой,
остановить лесовоз с громыхающим прицепом.
   Водитель его был тот самый, что не однажды приезжал на пасеку и  привозил
туда Ольгу...
   - Ты меня не узнаешь? - спросил Мамонт.
   - Не-а,-  отозвался  тот,  не  удосужившись  даже  толком  посмотреть  на
пассажира.- Вот шапочку узнаю. Знакомая шапочка.
   И это был весь разговор за всю дорогу до Гадьи. На  краю  поселка  Мамонт
спрыгнул на землю, махнул водителю. Не удостоив  даже  взглядом,  он  погнал
лесовоз куда-то в сторону поселка Дий: возможно, спешил,  потому  что  опять
вечерело...
   В Гадье было тепло, еще зеленела  трава  возле  деревянных  тротуаров,  и
павшие  листья,  не  успев  почернеть,  золотились  на   земле,   однако   с
северо-запада гнало низкие, холодные тучи,  заслоняющие  багровый  солнечный
закат. Мамонту было тревожно и неуютно: чем ближе подходил он к "Стоящему  у
солнца", тем меньше оставалось надежд.
   В больнице  горел  свет,  ветер  разносил  дым  из  трубы,  и  его  запах
ассоциировался с запахом жилья. Мать Ольги  была  в  приемной,  переставляла
лекарства в стеклянном медицинском шкафу. Тяжелый свиток волос  не  умещался
под  белым  колпаком,  пришпиленным  к  ним  заколками.   Это   были   космы
Валькирии...
   - Ура! Я Странник,- провозгласил Мамонт от порога и снял шапку.
   Она посмотрела с легким недоумением, прикрыла створку шкафа.
   - Да, прошу вас, проходите...
   - Конечно, вы меня не узнаете?- с легким вызовом спросил он.
   - Нет,- напряженно вымолвила она, вглядываясь.- Хотя  погодите.  Вы  были
летом у нас?
   - Был! Был! - чуть не крикнул Мамонт.- Это я, я, Мамонт!
   - Садитесь сюда, на кушетку,-  пригласила  она.-  Не  волнуйтесь.  У  вас
что-то болит? Вам плохо?
   - У меня ничего не болит! - заверил он.- Но мне  очень  плохо,  никто  не
узнаёт. Я же гой! Странник! Это мне наказание от Стратига.
   - Я ничего не пойму,- растерянно улыбнулась она,- Вы зачем пришли?
   - Ищу Валькирию!
   - Чем же я могу помочь? Здесь больница...
   - Она - ваша дочь, Ольга!
   - Ольга- Валькирия?- как-то странно изумилась она.- О чем вы  говорите?..
Что с вами?
   - Это с вами - что! - Мамонт ударил  шапкой  об  пол.-  Вы  же  меня  все
узнаёте! Но делаете вид!...  Делаете  из  меня  сумасшедшего!  Понимаю,  это
наказание... Я сам решил все сначала... Стратиг лишил меня пути! Но я пришел
сюда. Я нашел дорогу, разорвал все замкнутые круги. И пришел!  Так  помогите
же мне, гои!
   -  Чем  же  помочь  вам?  -  со  страданием  спросила  она  и   почему-то
огляделась.- Успокойтесь, пожалуйста... Хотите, сделаю укол?
   - Ты же Валькирия!  -  крикнул  он  и  выхватил  из-под  ворота  железный
медальон.- Ты Валькирия и мать Валькирии! Вот, смотри! Сокол! Это  дала  мне
моя Валькирия, твоя дочь! Она избрала меня!
   Женщина  вдруг  преобразилась,  участливый  и   беспомощный   взгляд   ее
посуровел,  расширились  и  похолодели  глаза.  Властной  рукой  она   взяла
медальон, висящий на шее Мамонта, взглянула на сокола и, не выпуская его  из
ладони, зажала в кулак.
   - Так ступай и ищи  ее!  -  Ударила  медальоном  в  солнечное  сплетение,
добавила со вздохом: - Рок жребия, таинство избрания... Никто не властен над
нами.
   - Где же искать ее?- Мамонт спрятал медальон и поднял шапку.- В горах?  В
пещерах?
   - Где уронила обережный круг,-  неопределенно  сказала  она.-  Иди,  иди!
Странник... Ты должен знать, где это случилось. Один ты!
   Он понял, что  больше  ничего  не  добиться:  недружелюбие  матери  легко
объяснилось - не без участия Мамонта дочь ее стала Карной. Однако и  за  то,
что хотя бы признали  его,  он  испытывал  благодарность.  Никто  больше  не
отважился нарушить запрет Стратига!
   Мамонт ушел из больницы с желанием  немедленно  бежать  в  горы,  но  под
холодным ветром, несущим снег, пришел в себя. Вчера можно было  пускаться  в
дорогу и в ночь- знал, куда идти, но сегодня  дремлющие  на  горизонте  горы
показались ему пустыми и зловещими. Хотя бы  переночевать  где,  чтобы  уйти
поутру, при солнце, когда душа радуется свету и горит надежда.
   Где Валькирия уронила обережный круг?  Видимо,  существует  закон.  Карна
исполняет свой урок там, где обронила этот круг,  где  утратилась  ее  сила-
хранить избранного...
   Мамонт действительно один знал, где это случилось - в  горах,  неподалеку
от памятного камня со знаком жизни, где избранный Валькирией Страга  Севера,
бывший разведчик Виталий Раздрогин, назначил свидание  с  Ингой  Чурбановой.
Именно там Валькирия уронила обережный круг и Данила-мастер  был  смертельно
ранен в грудь.
   И вновь подняла его над Мамонтом и тем самым спасла от гибели...
   Все сначала! Впереди был опять долгий, в сотни километров путь, только по
зимним горам.
   Но это был Путь!
   Мамонт все-таки решил переночевать в Гадье и отправился к  домику  Любови
Николаевны, слепой и больной женщины-Варги,-  другого  места  в  поселке  не
было. Однако не выдержал и завернул  к  дому  Ольги  взглянуть  на  памятное
место. В окнах стояла темень, а во дворе лаял пес. Мамонт открыл  калитку  и
вдруг увидел свою машину- "уазик" Ивана Сергеевича.  Если  уж  сначала,  так
сначала! Бочком, чтобы не достала собака, он пробрался к машине, заскочил  в
кабину и взялся за руль. Явственно почудился запах лета, жар солнца,  духота
ночи у безвестной разлившейся речки, и заболела кожа, "вспомнив" ожоги...
   И заболела душа.
   Мамонт отыскал кусок проволоки, согнул ее  пополам  и  всунул  в  старый,
разболтанный замок зажигания. По-видимому, участковый иногда  гонял  "уазик"
по своим делам: аккумулятор был заряжен и  горючего  полтора  бака.  Он  без
труда запустил двигатель, сдал назад к самым воротам, чтобы отгородиться  от
пса и открыть запор, по-воровски распахнул створки и выкатился со двора.
   У колодца он остановился на несколько минут,  долил  воды  в  радиатор  и
вырулил на знакомую дорогу к поселку Дий.
   Все повторялось. Ночевать он, как и в первый раз,  остановился  за  Дием,
только загнал машину подальше от дороги в лес, чтобы на сей раз никто не бил
камнем окна. Снега тут еще не было, и он  не  опасался  погони,  если  вдруг
участковый хватится, что угнали "УАЗ". Мамонт наломал  сучьев  -  топора  не
было, и затопил печку в салоне. Постель из машины исчезла,  однако  осталась
пристегнутая к стенке  кровать  с  поролоновым  матрацем.  Он  лег,  укрылся
фуфайкой, подложив  в  изголовье  шапку,  и  загипнотизированный  отблесками
пламени в глазницах печного поддувала заснул крепко и без сновидений.
   А к утру выпал снег,  и  все  заискрилось  в  восходящем  солнце.  Мамонт
выскочил из машины, схватил пригоршню какого-то еще теплого, будто  ватного,
снега и растер лицо.
   - Ура! - крикнул он солнцу.- Я Странник!
   И неожиданно обнаружил вокруг машины цепочку сле-дов, оставленных  босыми
человеческими ногами...
   Зямщица быть здесь не могло! Он бродил где-то в Алтайских горах, куда его
доставила и отпустила Дара. Но кто-то же преследовал Мамонта!..
   Или пугал, помня легенду о Зямщице?
   Было неприятное ощущение,  что  кто-то  смотрит  в  спину  из-за  ближних
деревьев. Мамонт огляделся и сел в машину, проверил пистолет: хорошо, что не
нашел  покупателя...  Если  его  запугивали,  чтобы  держать  в   постоянном
напряжении, то угадать, кто это делал, было невозможно. То ли  люди  убитого
им генерала Тарасова, то ли Интернационала,  возможно,  и  гои  -  хранители
сокровищ Валькирии.
   Озираясь, Мамонт развязал котомку, собранную  Петром  Григорьевичем.  Там
оказался каравай хлеба, горсть крупной, серой соли в мешочке и пластмассовая
банка с медом. Он обрадовался хлебу и соли - символам земли и  солнца:  хоть
таким образом, но Драга все-таки намекнул, что узнал Мамонта! И как  бы  тем
самым просил прощения, что не может сделать это  открыто,  повинуясь  власти
Стратига. Мамонт отщипнул кусочек, макнул его в соль и  съел:  для  завтрака
достаточно...
   Он ехал всю дорогу в приподнятом настроении, хотя иногда  глаз  улавливал
пятна следов на снегу, напоминая о преследовании. Однако человеческих больше
не попадалось: по первому снегу бродили лоси да  скакали  вездесущие  зайцы.
Его подмывало заехать к серогонам, к Паше Зайцеву,  но  появилось  сомнение,
что и здесь его не  признают,  а  что  на  уме  у  атамана,  когда  в  руках
гранатомет?
   Ни на старом волоке, ни на мертвой  дороге  не  было  ни  единого  следа.
Кажется, люди в эту пору сюда уже не заглядывали.  Мамонт  остановился  лишь
один раз, возле подорванного  на  гранате  "Опеля",  валяющегося  в  кювете.
Скорее всего, серогоны сняли с него все, что снималось,- от  машины  остался
один покореженный остов, напоминающий пустой черепаший панцирь.
   В сверкающем безмолвии явственно слышалось, как бьется сердце и  шелестит
в ушах кровь.
   Не доезжая Кошгары, он свернул в карьер и, пробуровив  глубокий,  набитый
сюда с берегов снег, остановился у осыпи. Впереди были только горы-  хребты,
скаты, каньоны речных долин и перевалы. Несмотря на белизну, побитую  серыми
пятнами голого камня, они выглядели мрачновато,  хотя  Мамонт  уже  проходил
этим путем, мог ориентироваться без карты и знал, что там, наверху,  не  так
уж и страшно.
   Довольно быстро он поднялся  на  водораздельный  хребет  Вишеры  и  Уньи,
устроившись между скал,- на вершине тянул приличный ветер,- съел кусок хлеба
с солью и немного меда со снегом. И потом шел каменистым плато, пока  совсем
не стемнело. Он знал, что спать в эту ночь не придется: дров, которые он нес
с собой, и котомки могло хватить лишь часа на четыре-пять, при условии, если
жечь костерок в консервной банке. Чтобы  спастись  от  ветра,  он  сразу  же
принялся сооружать себе берлогу из камней и снега, с  узким  лазом,  который
потом заделал изнутри. Разогревшись от работы,  он  выждал  полчаса  и  лишь
потом запалил огонь.
   Этой ночью из всех утраченных им когда-либо вещей он больше  всего  жалел
подарок Стратига- волчью доху...
   К утру у него загноились  глаза  и  потрескались  губы.  Мамонт  расширил
отверстие в крыше - дрова давно сгорели, и ждал, когда начнет светлеть небо.
И вместе с  его  голубизной,  с  таянием  крупных,  ярких  звезд  он  ощутил
облегчение. Встав на ноги,  он  выдавил  спиной  стенку  убежища  и  наконец
распрямился, размял затекшее в тесноте тело.
   В полусотне метров прямо перед ним на снегу стояло существо, напоминающее
человека.  Сумерки  не  позволяли  рассмотреть  его,  виделся  лишь   живой,
шевелящийся  силуэт,  и  видение  это  длилось  секунд  десять,  после  чего
неизвестный спутник Мамонта метнулся за камни и пропал.
   Мамонт протер снегом гноящиеся глаза, достал холодный пистолет и  побежал
к месту, где только что было это существо. Осмотрел камни,  расщелины  среди
скал и ничего, кроме следов, не обнаружил.
   На сей раз, кажется, это был  настоящий  снежный  человек,  ибо  ни  один
современный, даже самый завзятый "морж" не выдержал бы  ночи  на  камнях.  А
судя по следам, этот до самого утра топтался  вокруг  убежища  Мамонта  либо
лежал на снегу под ветром.
   Это был рок: в прошлый раз, направляясь к заветному камню,  он  тащил  за
собой бандитов генерала Тарасова. Сейчас - какое-то чудовище...
   Первые километра два в это утро он шел с  тревогой,  часто  и  неожиданно
оглядывался, надеясь уловить за спиной какое-то движение,  но  скоро  дорога
увлекла его: впереди маячил Поясовой Камень - хребет "Стоящего у солнца". На
вершинах и голых плато снега почти не было, но в неглубоких седловинах между
ними Мамонт тонул по пояс. К полудню он выбрался на Поясовой Камень и, чтобы
не терять времени, пообедал на ходу, заедая хлеб и соль  снегом.  Отсюда  до
заветного камня оставалось километров шесть. Мамонт отлично помнил  путь  от
него ко входу в пещеры, возле которого Валькирия уронила  обережный  круг  и
Данилу-мастера достала пуля... Мамонт спешил, чтобы засветло прийти к  этому
месту и отыскать лаз в пещеру: только этим путем  Карна  может  выходить  на
поверхность...
   Главный хребет оказался почище, выдутый ветрами снег лежал  под  скалами,
между камнями, а по всему плато виднелась щебенистая  залысина,  похожая  на
суетливую тропинку. Мамонт перевалил на восточную сторону хребта  и  отыскал
взглядом заповедный камень-останец со знаком жизни. Несколько правее и  чуть
выше его начинался развал крупных глыб, среди которых и был вход  в  пещеру.
Солнце стояло уже на уровне с вершиной хребта, через час в сибирском  склоне
начнутся сумерки... Он направился прямо к развалу, утопая в снегу,-  прыгать
по камням было опасно. И тут вспомнил, что где-то позади  за  ним  идет  это
человекообразное  существо,  по  всей  видимости,  ориентируясь  по   следам
Мамонта. А он сейчас пробуравливал в снегу глубокую тропу, тем самым выдавая
вход.
   Все повторялось!
   Мамонт затаился  в  камнях  и  долго  прислушивался,  осматривая  гребень
хребта, ярко освещенного  солнцем.  Даже  крошечный  предмет  сейчас  бросал
длинную тень, и любое движение немедленно бы отрисовалось на склоне, как  на
гигантском экране. Прошло минут пятнадцать, снежный  человек  не  появлялся,
лишь ветер гнал поземку, сдувая с плато остатки снега.
   Внезапно безмолвие нарушилось криком, словно кто-то пробовал голос:
   - Ва!..
   Эхо взметнулось над головой и унеслось к границе леса.  Забыв  обо  всем,
Мамонт выскочил из засады и сдернул шапку.
   - Ва! Ва! Ва! - всколыхнулась тишина плачущим голосом.
   -  Карна,-  прошептал  он  и  вдруг  увидел,  что  у  заповедного   камня
поднимается в небо мятущийся столб дыма.
   От предчувствия, что она рядом, затрепетала душа  и  ознобило  спину.  Не
разбирая дороги, Мамонт побежал по склону, засмеялся, закричал на ходу:
   - Валькирия! Карна!
   - Ва-ва-ва!..-  откликнулась  она  радостным  криком.  В  этот  миг  свет
переломился, солнце пало за кромку хребта, и восточный  склон  погрузился  в
голубые сумерки. Но Мамонт заметил, как от заповедного камня навстречу  ему,
едва касаясь снежных застругов, летит стремительная, легкая фигурка. И будто
волосы трепещутся на ветру!
   Делая огромные скачки, он мчался вниз, и ноги всякий раз, доставая земли,
находили твердую, надежную опору. Сблизившись, они не столкнулись, а как  бы
одновременно взлетели и медленно опустились  на  землю,  обняв  друг  друга.
Остановилось дыхание, замерло сердце,  и  прежде  чем  ожили  снова,  минуло
время...
   - Карна, Карна,- зашептал и закричал он.- Я искал  тебя,  шел  к  тебе...
Валькирия!
   Спортивная вязаная шапочка слетела с ее головы, и  упали,  раскручиваясь,
длинные волосы...
   -  Данила,-  вдруг  вымолвила  она.-  Данила-мастер...  Мамонт  отпрянул,
заглядывая в лицо.
   - Я не Данила... Я Мамонт!
   Она же с неистовой  силой  вновь  обхватила  руками  его  шею,  зашептала
безумно:
   - Прости меня, прости меня! Я не поверила  в  сказку!  Но  ты  все  равно
пришел! Ты спас меня!
   Мамонт едва оторвал ее руки: чужое, незнакомое лицо, бордовые коросты  на
обмороженных щеках, носу, коростные, в простуде, губы, мазки сажи...
   - Кто ты? - чего-то страшась, спросил он.
   - Не узнал меня? - счастливо засмеялась она, порываясь обнять.- Не узнал?
Я опоздала, но пришла!..
   - Инга?!
   - Это я! - Смех ее тоже показался безумным, на губах выступила кровь.- Ты
приходил сюда? Ты ждал меня, Данила?!
   - Я не Данила! - закричал Мамонт, встряхивая ее за плечи.-  Посмотри  же,
посмотри! Ну?
   Эхо вторило крикам, и над горами клокотал бесконечный звенящий голос:
   - Ва! Ва! Ва!..
   Инга вдруг шагнула назад, осела в снег, лихорадка била руки.
   - Кто же ты?.. Кто?!
   Он взял ее за обмороженные, в волдырях, руки, опустился на колени.
   - Я прилетел к тебе на  вертолете,-  стараясь  успокоить  ее,  проговорил
Мамонт.- Помнишь? А потом ты полетела со мной и показала мне этот камень...
   Она медленно приходила в себя, словно просыпаясь от болезненного, тяжкого
сна.
   - Где же... Данила? Данила-мастер?
   - У Хозяйки Медной горы,- объяснил Мамонт.
   Она заточила его в свои чертоги на сто лет. А через сто лет он вернется и
придет к камню.
   Так просил передать когда-то Страга Севера, зажимая рану на груди...
   - Через сто лет.- Ее взгляд остекленел.- Как долго ждать...
   - Ты не пришла в назначенный день, и Хозяйка взяла его к себе.
   - Мне было трудно поверить,- с болью призналась она.- А поверила... стало
поздно.
   Мамонту вдруг показалось, что Инга умирает: жизнь тускнела в  ее  глазах,
закрывались веки с опаленными ресницами. Он поднял ее  на  ноги,  встряхнул-
безвольно мотнулась голова...
   - Инга! Инга!!
   - Га-га-га!..- словно крик стаи гусей, пронеслось над головами.
   - Мы пойдем с тобой искать, слышишь? Мы найдем Данилу-мастера!
   - Найдем?- чуть оживилась она.- Ты знаешь дорогу к Хозяйке  Медной  горы?
Знаешь?
   - Знаю! - Мамонт поднял ее на руки и понес к костру.- Сейчас темнеет... А
завтра мы найдем дорогу!
   Огонь был разложен возле  заповедного  камня,  и  его  пламя  высвечивало
обветшавший знак жизни. Судя по кругу  кострища  и  пеплу,  он  горел  здесь
давно, может быть, месяц. Рядом лежала куча заготовленных дров, а на плоском
камне стоял закопченный котелок и несколько пустых консервных банок. Видимо,
Инга спала у  костра,  укрываясь  прожженным  во  многих  местах  верблюжьим
одеялом.
   Оставив ее у огня, Мамонт нарубил  пихтового  лапника  -  благо,  что  не
рядом, сдвинул костер и сделал постель на раскаленных камнях.  Когда  лапник
оттаял и прогрелся, уложил Ингу,  накрыл  одеялом  и  до  полуночи  отпаивал
медовым кипятком, грел ноги в волчьей шапке и горло горячим песком,  набитым
в носок. Она оживала, и когда растаяла льдистость в ее глазах, а взгляд стал
осмысленным, медленно погрузилась в сон. Мамонт укрыл ее с головой и сам лег
с подветренного бока, ощущая живительное, целебное тепло от горячей хвои...
   Обостренный слух улавливал каждый звук, но всю эту ночь  в  горах  кричал
только ветер...
   На рассвете Мамонт распалил большой костер, разбудил Ингу и  просушил  ее
пропотевшую насквозь одежду.  Забота  о  другом  человеке  вдохновляла  его,
стушевывала и  притупляла  остроту  собственных  переживаний.  Тепло  и  сон
усмирили воспаленное сознание неожиданной спутницы. Она вспомнила о себе  и,
пока Мамонт сушил одежду,  разодрала,  расчесала  скатанные,  давно  забытые
волосы.
   Солнце в это утро вставало без зари, заключенное в радужный ореол, сквозь
который прорывались и уходили в космос три тончайших стремительных луча.
   - Я Странник! Ура! - воскликнул Мамонт, ощущая прилив энергии.
   Инга вдруг встрепенулась, в глазах ее мелькнула едва  уловимая  печальная
радость.
   - Данила говорил,-  вспомнила  она,  озарилась  этим  воспоминанием,-  "Я
Страга, ура!"... Что это значит? А почему ты говоришь - Странник!
   - Потому что Данила был Страгой,- объяснил Мамонт,  забрасывая  на  плечи
котомку с притороченным к ней одеялом.- А мы с тобой - Странники.
   Он вновь сориентировался, выбрал направление  к  развалам  глыб  и  пошел
вперед, пробивая путь  в  глубоком  снегу.  Расстояние,  которое  они  вчера
пролетели друг к другу, почти не касаясь земли, сегодня одолевали  несколько
часов. Мамонт обследовал развал, обошел каждую  глыбу,  отвернул  с  помощью
Инги несколько камней- входа не было...
   Он лег на снег, закрыв глаза, попытался в  воображении  восстановить  всю
ситуацию и передвижения в тот трагический день  двадцать  девятого  августа.
Память сохранила все до мельчайших деталей: кажется, вот тот  камень,  из-за
которого Мамонт стрелял, а там,  чуть  повыше,  в  серых  курумниках,  лежал
раненый Страга...  В  памяти  было  все,  но  зимний  пейзаж  делал  приметы
однообразными и обманчивыми. Мамонт поднялся  вверх  по  склону  и  внезапно
обнаружил, что ищет не здесь, что нужный развал камней находится много левее
и выше, чем этот.
   И снова они распахивали сугробы, утопая в жестком, крупитчатом, как соль,
снегу. Инга шла за  ним  покорно  и  терпеливо,  и  было  невыносимо  стыдно
обмануть ее надежды. Мамонт в точности повторил  весь  путь,  пройденный  им
вместе с раненым Страгой, и пришел к камню, под которым был лаз в пещеру.
   - Здесь! Сейчас, сейчас...- Он ухватился за край глыбы, налег всем телом,
напрягся и потянул на себя. Руки Инги,  вцепившиеся  в  острый  скол  камня,
оказались перед самым лицом, и Мамонт увидел, как из лопающихся волдырей  на
ее пальцах потекла розовая сукровица...
   Они своротили глыбу - под ней оказался сухой и чистый от снега щебень. Не
веря своим глазам, Мамонт разрыл, разворошил его руками и сел на снег.  Было
полное ощущение, что он снова ныряет в  воду,  бесполезно  тычась  руками  в
каменистое дно, а стремительный поток выбрасывает его на поверхность,  несет
и швыряет на отмель.
   Инга сидела, съежившись, и тихонечко дышала на свои пальцы.
   Мамонт наконец вскинул голову, огляделся и неожиданно  понял,  отчего  не
может отыскать вход: пейзаж в этом месте менялся в зависимости от освещения!
Солнце, двигаясь по небосклону, всё время вырисовывало  все  новые  и  новые
очертания скал, глыб,  останцев,  и  следовало  дождаться  такого  состояния
света, когда бы картина на натуре полностью совпала с той, что оставалась  в
памяти. Вот почему этот вход в пещеру, казалось бы  бесхитростно  доступный,
становился недосягаемым, даже если уже был здесь!
   - Найдем! - воскликнул он, забираясь выше по склону.- За мной!
   Солнце, перевалив полдень,  теперь  стремительно  падало  за  хребет.  По
голубым снегам двигались тени, и перед взором  вдруг  открывались  невидимые
раньше  скала,  гряда  каменистых  отрогов  и   глубокие   седловины.   Горы
шевелились, дышали, как живые, бесконечно меняя свою форму. В  короткий  миг
Мамонт уловил нужный свет и наконец взял  точный  ориентир-  на  вздыбленный
островерхий развал, возникший на склоне.
   - Там!- Он засмеялся и махнул рукой на север.-  Смотри!  Это  там!  Возле
скал!
   Они еще не добрались до этих глыб, но Мамонт уже начал узнавать место.  И
для этого годилось любое освещение...
   Перед ними был перевал, с некоторых пор называемый перевалом  Дятлова:  в
феврале пятьдесят  девятого  года  здесь  при  необъяснимых  обстоятельствах
погибла группа опытных горных туристов из  девяти  человек.  Неизвестно,  по
какой причине они среди ночи разрезали палатку  изнутри  и  в  ужасе  бежали
вниз, к границе леса, босые, полураздетые.  Их  обнаружили  в  километре  от
стоянки уже весной. Шестеро попросту замерзли,  но  больше  не  вернулись  в
палатку, хотя бы для  того,  чтобы  взять  одежду.  У  троих  были  странные
переломы ребер, однако и они умерли от переохлаждения...
   Все это произошло на склоне горы Солат-Сяхла,  что  в  переводе  с  языка
манси означает "Гора Мертвецов".
   Ничего не  сказав  Инге,  но  чтобы  убедиться  самому,  Мамонт  все-таки
завершил  этот  путь  и  пробился  к  скале.  Сомнений  не  оставалось:   на
выветренном камне висела памятная доска с барельефом старшего группы Дятлова
и перечнем фамилий погибших.
   А ниже стоял полустершийся знак смерти...
   - Уходим! - приказал Мамонт.- Здесь нельзя оставаться!
   Инга совсем уже выбилась из сил за целый день  блуждания  по  снегу.  Она
ничего не знала о перевале и не  видела  этой  зловещей  доски:  как  только
Мамонт останавливался, спутница садилась на снег и начинала дремать...
   Он взял Ингу на руки и понес  вниз,  к  спасительной  границе  леса,  все
глубже погружаясь во тьму, ползущую с востока. Он шел  по  склону  наискось,
чтобы как можно дальше уйти от знака смерти и приблизиться к камню со знаком
жизни. И когда достиг леса, оказался посредине между ними.
   Не медля ни секунды, пока еще  брезжил  на  небе  слабенький,  отраженный
свет, он завернул Ингу в одеяло, надел ей  на  ноги  вместо  горных  ботинок
волчью шапку и принялся рубить дрова.
   Никогда еще жизнь не была такой  сверхплотной,  чтобы  сосредоточиться  в
лезвии топора. И никогда он так крепко не держал в руках судьбу, воплощенную
в топорище. Он крушил сухостойник, что не дорубал -  ломал  о  камни,  и  по
тому, как росла куча дров, возрастала с нею надежда.
   Он  натесал  щепы,  окрутил  ее  берестой,  выложил  дрова   клеткой   и,
опустившись на колени, бережно достал спички.
   Жизнь теперь сосредоточивалась в спичечной серной  головке  и  напоминала
сверхплотную звезду...
   - Смотри! - вдруг крикнула Инга и скинула с себя одеяло.- Смотри!
   Она засияла в полумраке, указывая рукой в горы.
   От заветного камня со знаком жизни шел высокий человек со свечой в  руке.
Маленький огонек озарял огромное пространство  и,  не  колеблясь  от  ветра,
солнечным лучом тянулся вверх.
   Над непокрытой пегой головой старца, на крепкой руке с плетью,  распустив
крыла, восседал филин, и огненный птичий взор был глубок и  бесконечен,  как
вечность...






 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...
Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]  [5] [6] [7] [8] [9]  [10] [11] [12] [13] [14] [15]

Страница:  [15]