Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]  [5] [6] [7] [8] [9]  [10] [11] [12] [13] [14] [15]

   5
   В этом году Инге Чурбановой исполнилось восемнадцать лет.
   Время до августа позволяло поработать в  Ныробе  и  забраться  в  долину,
лежащую между реками Вишерой и Колой, где была одна из  огромных  "площадей"
на "перекрестке  Путей",  чтобы  затем  оттуда  пройти  в  верховья  Вишеры,
перевалить Уральский хребет и спуститься к заповедному  камню.  Залечь  там,
зарыться, затаиться и ждать двадцать девятое августа -  день,  когда  должны
встретиться Данила-мастер и  Инга.  Подглядывать  за  чужим  свиданием  было
нехорошо, но если  верить  сказкам,  то  грядущая  встреча  сулила  сенсацию
космического порядка. Возле останца, меченного знаком, должны сойтись  Правь
и Явь, вода и пламень, бытие и небытие,  правда  и  вымысел.  Одним  словом,
должна была свершиться мечта.
   Между тем совсем стемнело, и все машины, идущие  от  Соликамска,  светили
лишь фарами в лицо, и, как кошки ночью,  все  были  серы.  Возле  поста  они
уважительно сбрасывали скорость, и Русинов оживлялся - не инспектор ли?  Тот
же подрулил лихо,  по-хозяйски.  Вылез  из  кабины,  потянулся,  размялся  -
подзасиделся за рулем, далеко ездил...
   Он был один, и Русинов  с  облегчением  спрятал  листок  с  координатами.
Сейчас подойдет и извинительно скажет -  ошибочка  вышла,  гражданин,  прошу
извинения...  Но  инспектор  неторопливой  походкой  прибрел  к  отстойнику,
постучал жезлом по дверце:
   - Ну что, загораешь?
   Русинов успел набрать в рот пищи, сказал сдавленно:
   - Ужинаю...
   - Это хорошо,- одобрил тот.- А что без света?
   - Аккумулятор берегу,- пробурчал Русинов, однако же  включил  лампочку  в
кабине.
   - Да, аккумуляторы сейчас дорогие... Заметно было, что настроение у  него
изменилось - инструкции получил! - но извиняться при этом не спешил.
   - Так куда же ты направляешься? - спросил он, стабильно перейдя на "ты".
   - На речку раков ловить! - прожевав, засмеялся Русинов.
   - Ну, раков у нас не водится,- серьезно заметил гаишник.- А  вот  люди  в
наших краях теряются.
   - Какие люди?
   - А вот такие, наподобие тебя,- он открыл дверцу. Русинов сидел босой.
   - И много потерялось?
   - За все годы считать, так много!
   - Сколько за последние, допустим, двадцать лет?
   - За двадцать? - Гаишник приподнял жезлом фуражку  на  голове,  считая  в
уме.- А четверо!
   Он врал! Или за те три года, что Русинов не приезжал сюда, потерялось еще
двое...
   - Ну, это мало...
   - Как сказать- мало... Четверых мы только знаем, это на моей памяти,-  он
косил свой ленивый и внимательный глаз на внутренности  кабины.-  А  сколько
пропало, которых не знаем? Никто не считал.
   - Неужто бывает, что человек пропадает, а  родная  милиция  -  ни  в  зуб
ногой? - продолжал играть простачка Русинов.- Не порядок.
   - Наведи с вами порядок,- проворчал тот.- Лезете хрен знает куда  и  хрен
знает зачем. Будто медом намазаны горы... Вот  если  потеряешься  и  вызовут
вертолет - знаешь сколько за него  платить  придется?  Если,  конечно,  тебя
найдут?
   - Сколько?
   - Машину свою продашь, так еще и должен останешься...
   - Ну, если так, я лучше пропаду  насовсем,-  засмеялся  Русинов.-  Машина
чужая, платить нечем...
   - Вам, дуракам, все смешочки! - насторожился инспектор.- А нам  по  горам
бегать да по тайге. Мы-  не  вертолеты  же...  Значит,  так:  вешай  номера,
забирай ключи и документы на машину.
   - А права?
   - А права будут на этом  посту,-  отчеканил  инспектор.-  Поедешь  назад-
вернут.
   - Вот это у вас порядочки! - ахнул Русинов, чуя, как  этот  лентяй  между
делом вяжет его по рукам и ногам: сказал-то - всего на месяц, в  отпуск!  Не
явись вовремя - подождут и поднимут тревогу...
   - Да вот такие уж,- согласился гаишник.-  А  как  за  вами  еще  контроль
наладить? Кто узнает, в горах человек или уехал? Тут все на глазах...
   Он точно работал на Службу! И ездил советоваться к "егерю", как поступить
с этим Русиновым. "Егерь" все понял и взял его в ежовые рукавицы.
   - Беречь надо людей-то,- добавил гаишник.- С милиции спрашивают, вот и мы
спрашиваем...
   "Егерь" наверняка уже вышел на связь и доложил  по  команде,  что  бывший
завлаб Института Русинов объявился в пределах региона, что снаряжен, судя по
продуктам, надолго, что морочит голову отпуском  и  чистым  воздухом.  Через
несколько часов "егерю" дадут рекомендации и режим наблюдения за объектом...
   - А еще везде кричат -  свобода  личности!  -  заметил  Русинов  и  босым
выскочил на теплый асфальт.- Победа демократии!..
   - Это еще не все,- сказал инспектор.- В Чердыни заедешь в турбюро  и  там
зарегистрируешься. И  получишь  рекомендации,  как  вести  себя  в  условиях
горно-таежной местности и отдаленности.
   - Во как! - усмехнулся Русинов:  "егерь",  по  всей  видимости,  сидел  в
Чердыни, в этом турбюро, и пожелал познакомиться  и  "пощупать"  его  лично.
Круто брали!
   - В чужой монастырь со  своим  уставом  не  ходят,-  назидательно  сказал
гаишник.
   - Это верно! Да только я в Чердынь не собирался!
   - Тогда в Красновишерске- все одно...
   - Я и туда не хочу!
   Инспектор развел руками, недоуменно свистнул:
   - Где же ты рыбачить собрался? Сказал же - на Колве?
   Он помнил каждое его слово!
   - На Колве, да поближе где-нибудь...
   - Все равно регистрироваться надо! - отмахнулся он.-  Хоть  в  луже  рыбу
лови потом...
   Гаишник сунул ему документы с ключами, выложил из своей  машины  номерные
знаки и отправился на проезжую часть. Русинов прикрутил номера, убрал еду  с
капота и бесценные бумаги в рюкзак и, прежде чем сесть за  руль,  подошел  к
инспектору.
   - Командир, скажи, пожалуйста... На кой ляд ты  меня  держал  здесь  семь
часов? - спросил он с прямой  откровенностью.-  Сказал  бы  сразу  все  свои
условия, и дело с концом. Я из-за тебя в баню опоздал!
   - На кой?- поморщился он.- На кой... Откуда я  знал,  какие  нынче  будут
условия? Все же меняется... А ты нынче - первая ласточка. Вот и ездил...  На
кой... Гляди, через недельку повалят!
   - Ну, если так,- с некоторым удовлетворением бросил Русинов, хотя на душе
опять заскребло: ездил "стучать"! Может быть, чтобы в начале  июня  в  горах
никого не было из савельевской фирмы! У этих-то права не отбирали и  фамилии
не   спрашивали,    с    почетом    встретили,    сопроводили,    обеспечили
беспрепятственный проезд, под козырек.
   Выезжая на трассу, Русинов неожиданно увидел полное к себе равнодушие  со
стороны гаишника и стал отметать подозрения. Может, они на этом посту  и  не
"стучат" вовсе. ГАИ могут использовать вслепую:  прикажут  изымать  права  у
всех иногородних водителей, особенно из  крупных  городов  и  столицы,-  они
будут исправно отбирать. А что, зачем - не их ума дело. "Егеря" же сидят  по
своим местам и лишь управляют...
   На следующий день утром он был в Чердыни...
   Через этот древний город  проходил  Великий  Северный  путь,  на  котором
"сидели" Строгановы, держали его в руках, а вместе с ним и все Зауралье. Они
еще знали земные и небесные пути, имели представление о "перекрестках",  ибо
все города закладывали в этих точках. Они еще владели не только территорией,
но и Пространством, четко осознавая себя владыками всего Северного Урала.
   Русинов  отыскал  турбюро  и  по  виду  помещения  сразу  определил,  что
новшество  это  введено  год-два  назад  якобы  для  контроля  за   "дикими"
туристами. В коридоре на стенах висели плакаты  по  технике  безопасности  в
лесу, горах и на воде. И  само  здание,  вернее,  помещение  в  трехэтажном,
наверняка строгановском, особняке с лепными карнизами  еще  не  было  толком
обжито. Можно было представить, сколько они платили за аренду! Значит,  либо
издержки за все несет Служба, либо нашелся  предприимчивый,  сообразительный
мужичок,  который  понял,  что  деньги  делать  можно  из   ничего,   обирая
"полудурков", стремящихся в горах сломать себе  шею.  Тут  же,  в  коридоре,
висел ценник пребывания туриста в районе из  расчета  двадцать  дней  -  сто
тысяч рублей! И ценник  тарифов,  взимаемых  за  нарушения  правил  пожарной
безопасности,  замусоривания  лесов,  порубки  деревьев.  В  зависимости  от
ущерба, если не заведено уголовное дело,- до пятисот долларов! Скорее всего,
эта контора существовала специально для отпугивания "дикарей": съездит  один
раз, натерпится страхов и, вернувшись с пустыми  карманами,  больше  уже  не
сунется.
   Кроме всего, в пожароопасный период доступ  в  леса  и  горы  прекращался
вообще.
   Без всяких разведчиков, тайных наблюдателей и  "егерей",  без  специально
подготовленных людей, имея под руками человек пять бойких и  ходких  парней,
можно было управлять  внутренней  жизнью  огромного  пространства,  куда  бы
уместились Италия, Франция, пара Австрий. Пустынные места  сделали  бы  этих
людей всесильными, а полномочия их- неограниченными. Власть такого  турбюро,
по  представлениям  европейской  цивилизации-  третьестепенной,   пустяковой
организации, созданной во имя сервиса и  прислуги,  для  России  могла  быть
неоспоримой и высшей. Как тут понять ее, Россию?..
   И в другое время Русинов был бы благодарен такой власти.
   Две девушки в обставленном мягкой мебелью кабинете  пили  чай.  На  столе
стоял компьютер, в углу - телефакс - совершенно лишние  вещи  для  районного
турбюро. Все-таки кто же финансирует?..  Русинов  заплатил  деньги,  получил
путевку, красочно отпечатанную на  хорошей  бумаге,  и  за  отдельную  плату
туристическую карту Северного Урала.
   - Радиомаяк брать будете? - вдруг спросила одна из девушек.
   - А зачем мне маяк? - изумился Русинов.
   - Если заблудитесь - включите,- объяснила та.- Он легкий,  портативный...
Спасатели отыщут.
   - Возьму! - решился Русинов.- Вдруг правда заблужусь!
   Сервис тут был действительно  европейский!  Девушка  выложила  перед  ним
прибор размером с мыльницу, обтянутый кожей с поролоном.
   - А как пользоваться-то? Уж научите! - сыграл он.
   - Вот кнопка,- указала девушка.- Заблудились - нажали. И сидите на месте.
Батарейки хватит на сутки. Через сутки вставите запасную, вот сюда.
   - Отлично! - похвалил Русинов.- Наконец-то и к нам приходит цивилизация.
   - С вас еще двести восемь тысяч!
   - Сколько? - ахнул он.
   - Это залог,- объяснила  девушка.-  Сдадите  прибор  -  восемьдесят  пять
вернем.
   Русинов отсчитал деньги, спрятал прибор в карман. Эта фирма  не  прогорит
никогда...
   - А сейчас к пожарнику на инструктаж! -  распорядилась  девушка  и  снова
взялась на чашку с чаем.
   Здесь  оперативник  Службы  назывался  "пожарник".  Скорее  всего,  он  и
руководил работой турбюро.
   "Пожарник"  оказался  человеком  молодым  и   спортивным,   несмотря   на
простоватое  лицо,  корректным,  что  особенно  подчеркивало  его   истинную
профессию. Своеобразная среда Службы безопасности,  как  армия  или  лагерь,
незаметно воспитывала особый, "узнаваемый" опытным глазом тип людей. Обычным
"проколом" было для них то, что они никогда не смотрели человеку в глаза,  а
куда-то в переносье, и поймать их прямой взгляд было  невозможно.  Наверное,
сотрудников Службы не учили поступать  именно  так;  природа,  сопротивляясь
неестественному состоянию двуличия человека, таким образом как бы  стыдилась
за себя и помимо воли отводила взгляд.
   - В наших краях бывали? - сразу спросил "пожарник".
   - О, конечно! - признался Русинов.- Много раз... Только вот три  года  не
приезжал. Вижу- перемены...
   - Рынок,- просто ответил он.- За все надо платить.
   - Это точно!
   - Значит, вы- человек в условиях горно-таежной местности опытный?
   - Разумеется! - засмеялся Русинов.- Десять пар сапог набок стоптал.
   - Почему набок? - не понял он.
   - Потому что по косогорам ходил,- не  без  иронии  объяснил  Русинов.-  А
Козьма Прутков сказывал...
   - Если с опытом,  значит,  и  спрос  будет  особый,-  прервал  "пожарник"
официальным тоном.- Лето ожидается сухое, знойное.  Вот  журнал.  Вписывайте
свои данные и расписывайтесь.
   Русинов все аккуратно выполнил, и "пожарник"  мгновенно  потерял  к  нему
интерес. Инструктаж закончился. Он был свободен  и  даже  обескуражен  таким
оборотом: если это настоящий пожарник, то почему не  спросил  даже  маршрута
движения? Неужели надеялся на радиомаяк?  Инспектор  ГАИ  семь  часов  мотал
нервы!
   А может, после обыска в квартире он стал пуганой вороной?
   Если  бы  сейчас  точно  знать,  спасательный  ли   это   радиомаяк   или
"шпионский", отпало бы сразу столько вопросов и сомнений!  Однако  коробочка
из твердой пластмассы была неразъемной, спрессованной из двух частей горячим
способом. Наружу выходила кнопка включения, мягкая антенна, и в нижней части
была ниша с  гидроизоляционным  уплотнением,  куда  вставлялась  специальная
батарейка. Прибор мог работать и под водой...
   А не возьми Русинов ее - вот тогда бы точно вшили! И не знал бы  куда.  В
Институте издавна существовало правило: если вычислил "стукача" - ни в  коем
случае не трогай его, не подавай виду. Иначе его  уберут  и  завербуют  либо
подставят  другого.  Ходи  и  гадай  кто.  Лишь  по  этой  причине   терпели
Гиперборейца...

   В тот же день ближе к вечеру он достиг Ныроба.  Здесь  кончался  асфальт.
Далее были только проселочные и лесовозные дороги.  Русинов  сориентировался
и, выбрав направление,  которое  в  конечном  итоге  диктовалось  лесовозной
трассой, двинулся на восток,  "пошел  в  гору".  По  его  предположениям,  в
междуречье Вишеры и Колвы, на "перекрестке Путей" земных и  небесных,  стоял
древний арийский город. Он имел вид и форму солнца - от  центра,  где  стоял
храм Ра, во все стороны расходились  лучи  -  радиальные  улицы.  Двенадцать
тысяч лет назад Землю потрясла катастрофа. Можно было  противостоять  врагу,
но не льдам, пожирающим материк-  благодатную,  райскую  землю.  "Стоящий  у
солнца" расколол ледник и остался стоять  непокоренным,  однако  его  склоны
были исковерканы и стерты. Держа  на  своей  спине  огромные  массы  грунта,
принесенные со Скандинавского полуострова, он  отяжелел,  потерял  скорость,
энергию и лег издыхать. Предполагаемый Русиновым  город  оказался  на  самой
границе оледенения и мог быть лишь похороненным под мощным  пластом  морены,
которая легла у западного склона после таяния льда. Конечно, он не ждал, что
обнаружит город с улицами  и  домами;  наверняка  тут  все  было  разрушено,
раздавлено, однако при этом не перенесено со своего места, не сдвинуто и  не
перемешано с моренными отложениями.
   "Вишера" на  древнеарийском  языке  означает  "лежащая,  вытянувшаяся  от
солнца", а "Колва" могло быть переведено, как  "звучащий  круг"  либо  "круг
звенящий". На аэрофотосъемке и топокартах, а особенно на космических снимках
река Колва  выписывала  огромный  полукруг,  огибая  подножие  горы.  Вишера
действительно лежала, вытянувшись на запад, от восходящего  солнца:  древние
вкладывали в па-звания исчерпывающую информацию. Где-то тут,  в  междуречье,
еще в восемнадцатом веке было поселение с названием "Кошгара", скорее всего,
полученными от названия горы.  Когда  Русинов  отыскал  упоминание  об  этом
поселении, затрепетало сердце. Для  глухого  к  слову  уха  оно  звучало  не
по-русски, и чаще всего подобные названия относили  то  к  тюркскому,  то  к
угро-финскому. И хорошо, что современные люди оглохли к своему языку,  иначе
бы давно отыскали и промотали все сокровища, оставленные предками, вероятно,
для нужд и времен более серьезных. Так вот "Кошгара" в переводе с  арийского
звучало как "сокровищница с золотом" или  "гора-кладовая".  "Кош"  -  то  же
самое, что и знакомое "кошт",- означало "сокровищница"  и  на  всех  языках,
сохранивших свою арийскую первооснову, выражало "средства  к  существованию,
содержание, расходы, стоимость". "Гара" в первоначальном,  акающем,  русском
языке, который сохранился в Белой Руси, была современной "горой" и буквально
переводились  как  "движение  к  солнцу".  Санскритская  "агара"  обозначала
"золото", однако не в прямом смысле, а в том, что всякая гора при восходящем
или заходящем солнце золотится, горит, как золото.
   И теперь Русинову следовало отыскать место, где стояла Кошгара, а от него
уж, как от печки, плясать дальше. Но прежде для полной уверенности надо было
исследовать радиомаяк, не шпионит ли прибор, который должен спасать.  Черная
коробка в мягкой искусственной коже не  подавала  никаких  признаков  жизни,
словно камень. Магнитный  радиосигнал  можно  было  засечь  лишь  кристаллом
КХ-45, а он находился в нижнем бачке радиатора. Проехав от Ныроба километров
двадцать, Русинов облюбовал себе место на берегу  Колвы,  загнал  машину  от
глаз подальше и стал снимать радиатор. С собой у него были большой кузнечный
паяльник со всеми причиндалами и паяльная лампа. Он  умышленно  не  разводил
костра, чтобы не привлекать внимания, однако его  все-таки  заметили,  и  на
проселке остановился гремящий пыльный лесовоз. Шофер с утомленным  и  черным
от пыли лицом подошел к Русинову и сдержанно поздоровался.
   - Что, пробил? - кивая на радиатор, спросил он.
   - Да нет,- отмахнулся Русинов,- течет!.. Мне его паяли, паяли, а  он  все
равно...
   - Ты что, из Москвы?- спросил шофер, глянув на номерные знаки.
   - Из Москвы...
   - Дак чего, помочь тебе?
   -  Ничего,  сам  справлюсь!  -  бодро  ответил  Русинов.-  Тут  два  раза
паяльником ткнуть.
   - Сначала прогрей хорошенько,- научил его шофер и  сел  рядом,  закурил.-
Потому плохо и запаяли, что не прогрели как следует. Вон  как  наляпали!  Ну
кто же так паяет? Руки оторвать!
   Русинов не хотел при  нем  начинать  работу  и  тоже  сел  рядом,  достал
сигареты, хотя практически не курил.
   - В отпуск? - спросил шофер, ковыряя ногтем олово на шве радиатора.
   - Да, порыбачить, отдохнуть... Ты тут места знаешь, нет?
   - Как же не знаю? - Он оглянулся на реку.- Знаю...
   - Куда посоветуешь податься? - Русинов прикурил.- Где клюет?
   - А, сказал бы тебе, где клюет! - засмеялся шофер.- Есть тут  место!  Как
забросишь - так клюнет!
   - Где это? - заинтересованно спросил Русинов.
   - Где-где... На пасеке!
   Русинов вдруг понял, что  шофер  не  притомился  от  работы,  а  попросту
недавно выпил и хмель еще только расходится.
   - Знаешь, я б тоже клюнул на пасеке,-  по-свойски  сообщил  он.-  Девятый
день в дороге... А баня там есть?
   - Должно есть! У него там все есть! - Шофер оглянулся на  горы.-  К  нему
все ныряют. Километра четыре отсюда поворот. Выезжай на него и дуй  в  гору.
Там найдешь! Ваш брат у него все лето пасется...
   - Слушай, а до Кошгары тут далеко? - между прочим спросил Русинов.
   - Далеко-о! - уверенно заявил шофер.- Отсюда не попадешь!
   - А откуда попадешь?
   - Это тебе через Свердловск надо, по-новому - через Екатеринбург.
   - Так далеко?
   - А за хребтом! В Азии! - объяснил весело он.- Мы  ж  с  тобой  в  Европе
сидим. Да на хрена тебе эта Кошгара? Вали на пасеку! Там речка есть, а место
там! А медовуха!..
   Русинов не стал больше уточнять по поводу Кошгары, хотя заявление  шофера
обескуражило.
   - Пожалуй, заеду! - сказал он.- Запаяю радиатор и махну.
   - Только погрей сначала,- он кивнул на паяльную лампу.- А то  ишь  соплей
навешали!
   - Халтурщики!- определенно бросил Русинов и отшвырнул сигарету: капсулу в
бачок радиатора запаивал он сам.
   После курева у шофера искривилась губа: хмель и  табак  наконец  достигли
нутра. Он радостно улыбался и благоговел.
   - Ну, отдыхай, брат!- Он встал, потянулся с подвывом и  дурашливым  бегом
направился к машине.- А мне еще две ходки!.. Эх, горы сверну!
   Распаять было плевым делом- нагрел, и бачок отвалился сам,  но  с  пайкой
Русинов провозился часа полтора и снова навешал "соплей". Пока  устанавливал
радиатор, проверял, не течет ли, уже  стемнело.  А  впереди  была  бессонная
ночь.  Чтобы  извлечь  кристалл  из  капсулы,  требовалось  время,  навык  и
осторожность, с которой обезвреживают мину, поставленную на неизвлекаемость.
Прежде всего Русинов тщательно оттер накипь, выпавшую на капсулу  в  системе
охлаждения двигателя, и промыл ее спиртом. Тяжелый стакан из нержавейки  был
верхом инженерной мысли и изобретательности. Что-что, а  прятать  секреты  в
России иногда умели. Сначала  следовало  ввести  в  отверстие  пластмассовый
стерженек с желтой бляшкой на  конце:  это  был  код,  по  которому  капсула
"узнавала", что находится в хозяйских руках. Затем шла  длительная  операция
набора цифр двенадцатизначного кодового числа. После каждого поворота кольца
и совмещения определенной цифры с риской раздавался тончайший свист - вакуум
втягивал воздух. Ровно через двадцать семь минут нужно было повернуть второе
кольцо, потом через семнадцать - третье, и так все двенадцать штук.  Секрет,
видимо,  состоял  в  постепенной  разгерметизации  капсулы,  и  если  воздух
поступал  строго  определенными  порциями,   то   самоликвидатор   кристалла
отключался и открывался замок, после чего нижнюю часть  стакана  можно  было
отвернуть. Сам кристалл был размером с фильтр сигареты, если  новый,  однако
мог истончиться, растаять в земной атмосфере до толщины иглы, после чего уже
не годился для работы. Это был очень  твердый  и  на  вид  плотный  материал
серого цвета и металлического блеска, но легчайший по весу, так  что  плавал
на воде, как высушенный рыбий пузырь, и оттого возникало  ощущение,  что  он
пустотелый. В капсуле он лежал в специальном  ложе,  прижатый  сверху  тремя
винтами,  которые  оканчивались  белыми  мягкими  присосками-   миниатюрными
пластиковыми минами, взрывающими кристалл при самоликвидации. Серый  порошок
после "самоубийства" истаивал на глазах...
   Пока Русинов обезвреживал капсулу и выжидал время между поворотами колец,
приготовил ореховую скорлупу, тщательно вычистил ее изнутри и устелил ватой-
чем легче оболочка кристалла, чем меньше она экранирует, тем  чувствительнее
и тоньше его магия. К утру он извлек кристалл из капсулы, заклеил его в орех
и зашил в шелковый лоскуток. А капсулу, это творение  изобретательного  ума,
пришлось скрепя сердце забросить подальше в  Колву,  предварительно  взорвав
мины самоликвидатора.
   Кристалл "смущался", если рядом  оказывалось  железо,  и  потому  Русинов
отошел в лес и привязал его на нитке за толстый сосновый сук.  Когда  "орех"
успокоился и притянутый к земле магнитным потоком замер, Русинов  высвободил
антенну радиомаяка и медленно поднес ее к кристаллу. Никакого эффекта! А  он
обязан был реагировать на магнитные колебания. Однако, когда  Русинов  нажал
кнопку  включения  маяка,  "орех"   немедленно   дрогнул   и   завибрировал.
Спасательный сигнал шел толчками с  перерывом  в  десять  секунд.  "Звонить"
долго было опасно - чего доброго,  засекут  и  прилетят  спасатели!  Русинов
выключил прибор и, раздумывая, вдруг заметил,  что  кристалл  задрожал.  Его
"беспокойство" длилось меньше секунды, но это означало, что сигнал  все-таки
идет!
   Он встал на колени, чтобы удобнее наблюдать за  кристаллом,  и  застыл  в
ожидании. Через пять минут- уж  и  руки  затекли!  -  "орех"  повторил  свой
"испуг". Сомнений не было:  радиомаяк  шпионил!  Только  подавал  сигналы  с
большими паузами. Русинов достал его из кожаной оболочки и отключил питание.
Однако пластмассовая коробка "стучала" и без батарейки, видимо, имея  еще  и
внутреннее, автономное питание. Он даже не  стал  испытывать  радиомаяк  без
антенны - наверняка и это предусмотрено в "черном ящике"... Конверсией тут и
не пахло! Такую штуку делали специально для подобных операций. Ведь не  имея
специального приемника или такого кристалла, никак не проверишь, идет сигнал
или нет.
   Значит, турбюро - это "турбюро"! И  пожарник  настоящий  "пожарник"!  Кто
платит, тот и заказывает такую вот музыку...
   Возможно, подобным образом следили не только за  Русиновым,  а  за  всеми
"объектами",  приезжающими  побродить  по  Северному  Уралу  и  полюбоваться
природой. Девушки, не ведая, выдают под залог радиомаяки -  может,  не  всем
такие вот, может,  есть  и  настоящие,  видом  такие  же,  но  без  начинки,
конверсионные,- а "пожарники" дежурят возле приемников  и  рисуют  маршруты.
Вот это уже настоящая, профессиональная охрана региона, над  которым  витает
"Валькирия"!
   Все намного осложнялось. Следовало придумать экран для "шпиона", чтобы  в
самых необходимых случаях лишать его голоса. Может же  Русинов  на  какое-то
время пропадать  в  эфире,  уходить  из  зоны  радиовидимости!  К  тому  же,
благодаря этой штуке  можно  устроить  забавную  игру  со  Службой:  надолго
оставлять ее на одном месте,  а  самому  ходить  куда  вздумается,  внезапно
отключаться и появляться вновь уже  в  другом  направлении,  отводить  глаза
неожиданными возвращениями в Ныроб. Правда, это потребует времени, но собьет
с толку фирму Савельева. А в том, что Служба работает на него,  сомнений  не
оставалось.
   Савельев был в общем-то неплохой парень и толковый специалист. Одно время
Русинов даже  хотел  перетащить  его  в  свою  лабораторию,  и  если  бы  не
начавшееся  сокращение,  теперешний  владыка  Северного   Урала   успел   бы
поработать по проекту "Валькирия". Его уволили из Института  при  ликвидации
вместе со всеми, и выходное пособие выплатили, и работу  подыскали  хорошую,
ибо до пенсии ему было еще, как медному котелку.  А  вот  поди  же  ты!  При
воскресении "птицы Феникс" воскрес именно он,  а  не  кто  другой.  И  сразу
"Валькирию" рассекретили, по сути, создав одноименную фирму. От кого  теперь
скрывать? Но зато вот организовали тотальную слежку за всеми приезжающими на
Северный Урал, а значит, и на Приполярный. Конечно, проскочить  мимо  Службы
можно при въезде, да ведь "пожарники" рыщут по горам - пожароопасный период!
Поймают - последние штаны снимут. Придраться можно элементарно:  заповедник,
нарушение правил, оскорбление при исполнении служебных обязанностей.
   Где-то в Чердыне, а  может  и  поближе,  перед  приемником  сейчас  сидел
оператор и отмечал, что "объект"  находится  на  берегу  Колвы  с  такими-то
координатами. А завтра к радиомаяку присобачат видеоглаз и станут не  только
слышать, но и подсматривать... Заткнуть "рот"  радиомаяку  можно  было  лишь
свинцом! Однако, чтобы изготовить экран, всех припасенных грузил  рыболовных
снастей не хватило бы. Не переплавлять же аккумулятор! Тем более что гаишник
сказал про их  дороговизну.  Поехал  бы  сейчас  тот  веселенький  шофер  на
лесовозе. Налить ему стакан, наверняка мается с похмелья,- и свинцу бы  было
на гробницу фараона...
   Русинов свернул опыты, запустил двигатель  и  отправился  искать  пасеку.
Может, кроме медовухи и прекрасного места и свинец найдется, а  может,  туда
заскочит и шофер лесовоза, чтобы не трещала голова.  Он  отыскал  поворот  и
потянул в гору по старой, захламленной сучьями и  бревнами  дороге.  Похоже,
здесь  давно  уже  не  возили  лес,  и  проселок  постепенно  зарастал.   На
радиолокаторе у "пожарника" сигнал начал перемещаться, и в конце пути  умная
автоматика  отобьет  координаты.  Глянув  на   карту,   "пожарник"   сбросит
напряжение и потянется: медовуха нравилась и Службе...
   Пасека оказалась не близко - в сорока километрах от реки, и  место  здесь
действительно было  прекрасное.  Если  бы  не  старые  лесосеки,  не  рваная
гусеницами земля и горы гниющих сучьев, сравнить эти  ландшафты  можно  было
лишь со знаменитыми швейцарскими.  На  взгорке,  среди  зарослей  малинника,
высилась большая, с рубленым двором изба, и возле на ухоженной  площадке  за
высокой изгородью пасека - ульев на сто. В воздухе реяли пчелы, остро  пахло
свежескошенной травой и нектаром. Хотелось лечь на землю и лежать,  раскинув
руки, испытывая благодатный покой, как в детстве...
   Русинов неожиданно вспомнил,  что  здесь,  возможно,  начинается  площадь
"перекрестка"! Озабоченный неукротимым радиомаяком, он  как-то  выпустил  из
виду, что движется в нужном работе направлении. И пасека здесь поставлена не
зря! Пчелы и пчеловоды  каким-то  образом  разбирались  в  магнитных  линиях
Земли, угадывали, на какое место из открытого космоса струится  благодать  и
безмятежный покой. Это было замечено Русиновым  еще  в  Московской  области,
когда они испытывали прибор с кристаллом  КХ-45,  и  требовало  специального
изучения.
   Пасечника звали  Петр  Григорьевич  Солдатов.  Его  нельзя  было  назвать
стариком- смешливые  и  чуть  шальные  глаза  смотрели  молодо,  с  каким-то
постоянным азартом, и зрачок левого отчего-то был сильно увеличен, почти  до
размеров зеницы. Седоватая курчавая борода и  такие  же  волосы  делали  его
похожим  на  доброго,   веселого   сказочника.   От   одинокого   житья   на
благословенной  горе  Петр  Григорьевич,  видимо,  и  скучал,  и   испытывал
наслаждение одновременно. Он жаловался на тоску и воспевал  все  вокруг;  он
тут же признался, что невероятно ленив от  природы,  однако  ни  секунды  не
сидел без дела. Едва Русинов заикнулся о свинце - мол, на рыбалку приехал, а
грузила забыл дома, в Москве,- не гайки же привязывать! - пчеловод нырнул  в
темень огромного двора с поветью и вынес ему увесистый ком свинца - изоляцию
от толстого кабеля, скрученного в рулон.
   - А на-ка вот! Рыбак-рыбачок, моченый бычок!  Может,  и  кадку  под  улов
дать?- засмеялся, сразу располагая к себе.
   Русинов размотал мягкий  свинцовый  рулон  и  обрадовался:  прибор  можно
завернуть слоя в четыре-пять!
   - Где остановился-то, мытарь? Поди, на Колве?
   - Да пока нигде,- признался Русинов.
   - На Колву не ходи, там в эту пору не клюет! - заявил Петр  Григорьевич.-
Вот на моей речонке - да! Скажу тебе по секрету - без рыбы не  живу  круглый
год. Не смотри, что маленькая, внизу омут есть, хариуса хоть ведром черпай!
   Это было приглашение  в  гости,  и  Русинов  им  тут  же  воспользовался.
Обрадованный пчеловод- есть же еще люди, которые радуются чужим людям! - тут
же побежал топить баню. Баня стояла  на  речонке,  в  отдалении,  и  Русинов
сначала измерил силу магнитного поля- "орех" спокойно парил в воздухе. Когда
лозоходцы в Институте впервые заклеили кристалл в скорлупу и  отпустили  его
однажды без привязи в разряженном  магнитном  пространстве,  то  едва  потом
поймали. Это парение было обманчивым. Лишившись  нитки  и  получив  свободу,
"орех" начинал перемещаться в пространстве, будто влекомый сквозняком, и  на
коротком отрезке мог набрать приличную скорость. Этот кристалл был Авегой  в
тридесять.
   Так было сделано открытие, тоже никем не зафиксированное,- закономерности
движения в пространстве шаровой молнии.
   Русинов с оглядкой на баню привязал "орех" к изгороди, обмотал  радиомаяк
свинцовой пластиной, запечатал, замял торцы и поднес к кристаллу. Сигнал еще
проходил, но настолько слабый, что почти не возмущал чуткий "орех". Если  бы
еще  немного  свинца,   и   можно   укротить   "стукача"   вообще.   Русинов
удовлетворенно спрятал кристалл в кулак, чтобы  не  вихлялся  в  воздухе,  и
повернулся к машине...
   Петр Григорьевич стоял метрах в пятнадцати  и  с  любопытством  наблюдал.
Увлеченный экспериментом, Русинов и не заметил, когда тут  появился  веселый
хозяин пасеки.
   - Ну что, как баня? - чтобы скрыть чувства, спросил Русинов.
   - А  через  часик  и  натопится!  -  сообщил  Петр  Григорьевич,  скрывая
любопытство.- Летом-то быстро!
   Русинов постарался незаметно убрать кристалл во внутренний карман  куртки
с замком-"молнией" и, не пряча радиомаяк, "забинтованный" свинцом, подошел к
машине. Исчезать сейчас в эфире не имело смысла, и поэтому требовалось снять
свинцовый экран. Пчеловод же  не  уходил  -  напротив,  тянулся  к  гостю  с
разговорами.
   - Надо бы перед  баней  перекусить,-  проговорил  Русинов.-  На  голодный
желудок в парную нельзя.
   - А вот я тебя ухой покормлю! - обрадовался Петр Григорьевич.-  Вижу,  ты
на крупную рыбу собрался. У меня же мелконькая, зато уже в котелке! Пошли!
   - Сейчас! - откликнулся Русинов.- Рюкзак только вытащу  да  белье  чистое
приготовлю...
   Едва пасечник скрылся в избе, Русинов достал  нож  и  разрезал  свинцовый
панцирь на  две  половины.  Получился  разъемный  футляр,  куда  можно  было
вставить при нужде злополучного "стукача"...
   Только бы узнать, что видел, точнее, что успел увидеть глазастый пчеловод
и на какую крупную рыбу намекал?

   6
   Русинов вошел в крытый двор,  поднялся  по  ступеням  -  изба  стояла  на
высоком подклете - и, оглянув-шись на широченную поветь, слегка  обомлел.  У
дверей завозни стоял новенький ярко-оранжевый  дельтаплан  с  двигателем  за
пилотской кабиной. Вещь эта была здесь неуместной, нереальной,  существующей
автономно от дома и его хозяина. Русинов не удержался  и  подошел  пощупать.
Красивый профиль крыла по размаху в аккурат  соответствовал  размеру  двери,
видимо, недавно расширенной. Мягкое сиденье в  люльке-кабине  рассчитано  на
двух человек и настолько притягивало, что хотелось забраться и посидеть  под
этим солнечным полотнищем над головой.
   - Ты, случайно, летать на нем не умеешь?- Петр Григорьевич появился опять
неожиданно.
   - Нет, не умею,- признался Русинов.
   - Жалко... Кто ни приедет- все не умеют,-  пожаловался  он.-  Купил  вот,
теперь стоит. А ребята не скоро приедут...
   - Какие ребята?
   - Да те, что обещали летать научить!  Сам  попробовал  зимой  -  взлетать
взлетаю, а сесть не могу. Чуть крыло не сломал, стойку вон погнул слегка.
   - Сколько же стоит такая игрушка?- спросил Русинов.
   - А!- отмахнулся тот.- Две с половиной тысячи зелеными, недорого.  Машина
нынче дороже. Мою машину видел?
   - Нет!
   - Внизу там, во  дворе,  стоит,-  пасечник  постучал  сапогом  по  полу,-
"патруль-нисан" называется...
   - "Патроль-нисан"?
   - Или так как-то,- отмахнулся он и засмеялся счастливо.-  Знаешь  сколько
отдал? Тридцать пять! И тысячу, чтоб ко мне сюда пригнали. Во как!
   - Ну?!
   - Да, рыбачок! Зато теперь красота!
   - Ты, Петр Григорьевич, миллионер! -похвалил Русинов без всякого умысла.-
Богато живешь!
   - Если ограбить собрался, так предупреждаю: ничего не получится,-  весело
предупредил он.- Пробовали уже...
   - Бог с тобой, Петр Григорьевич! - смутился Русинов.- Я не грабитель.
   - А что ты там у забора мараковал? - вдруг с хитринкой спросил пчеловод.-
Что за хреновину проверял?
   - У забора?
   - Ну, у забора. Пока я в бане был.
   - А! Удочку делал! - будто бы вспомнил Русинов.
   - Интересная удочка...
   -  Я  тебе  потом  покажу,-  пообещал  он.-  На  крупную  рыбу.  Новейшее
изобретение. Запатентовано в семидесяти странах мира. Магнитная.
   - А наживка какая?
   - Грецкие орехи.
   Он пожевал губами, пощурился, ломая мохнатые брови, и рассмеялся:
   -  Да!  Чудес  на  свете  много  навыдумывали!  Вот,  например,  самолет.
Железяка, а летает!
   - Зачем тебе самолет?- не скрывая удивления, спросил Русинов.
   - Как зачем? Зимой за хлебом летать! - Он приобнял гостя и повлек к двери
избы.- Пошли, ухи похлебаешь. Из хариуса! Час туда, час назад, и я на неделю
с хлебом. Свой-то я не пеку, лень.
   Изба  Петра  Григорьевича   представляла   собой   музей   или   выставку
декоративного и прикладного творчества. Этот человек, словно  истосковавшись
смертельной тоской по  работе,  неутомимо  выстругивал,  вырезал,  вытачивал
что-то: помещение было уставлено деревянными скульптурами и  столбами  самой
невероятной  конфигурации  и  формы.  На  стенах  висели  какие-то  странные
маски-коряги анфас и в профиль. Из корней он вырезал кроны  деревьев,  а  из
витых, скрученных в спирали колец или вообще клубков  он  делал  причудливых
змей. Больше всего притягивали внимание и возбуждали воображение столбы, лес
столбов! В каждом умещались  все  стили  -  от  классики  до  модерна.  Петр
Григорьевич словно задался целью разрушить всякую школу и форму,  лишить  их
внутренней гармонии, симметрии и смысла, наполнив динамикой  и  стихией.  Он
творил во имя творчества, создавал  во  имя  удовлетворения  своего  порыва.
Однако странным образом в этом  нагромождении  и  хаосе  возникала  какая-то
особенная, стихийная  сила  гармонии,  никогда  не  виданной  и  будоражащей
воображение. Его творчество не укладывалось ни в какие каноны, но  оно  было
каким-то древним, словно из сказки либо сна-откровения. Посредине избы стоял
незаконченный столбик, который словно вырастал  из  двухметрового  бревна  и
кучи щепок. Из всех инструментов у него было полуразбитое долото, топор  без
топорища и молоток.
   Петр Григорьевич усадил гостя за стол, где дымилась  в  миске  золотистая
уха. На белой скатерти все приборы и причиндалы были деревянные, сделанные с
любовью и старанием. Сам же встал к столбу и уже застучал, брызгая щепой.
   Над деревянной кроватью во всю стену висел  настоящий  шедевр:  ковер  из
огромной растянутой и выделанной бычьей шкуры. На золотистой коже тончайшими
сыромятными ремешками был вышит осенний уральский пейзаж. Русинов специально
подошел поближе, чтобы посмотреть, не написан ли  он  маслом.  Нет!  Он  был
выполнен шитьем, с поразительным вкусом и чувством материала.
   А Петр Григорьевич между тем стучал  молотком  и  балагурил.  Он  как  бы
пропускал мимо интерес и удивление Русинова, а может быть, привык к этому.
   - Ты пока перекуси. Уха - легкая пища. А потом мы с тобой накроем стол  и
посидим как следует. Я тебя медовушкой угощу. Такой ты сроду не пивал. И  мы
с тобой поговорим всласть. Я хоть и один живу, а  без  людей  не  могу.  Вот
скоро опять ребята наедут!
   - Какие ребята? - между делом спросил Русинов, хлебая уху.
   -  А  всякие!  Их  сюда  медом  тянет!  -  засмеялся.-  Рыбаки,  туристы,
скалолазы. И тарелочники опять приедут!
   - Тарелочники?
   - Ага! Они в горах неопознанные объекты опознают!  Тут  у  нас  их  много
всяких летает,- с удовольствием объяснил пчеловод.- Обещали и  меня  научить
летать, я уж и  взлетно-посадочную  площадку  подготовил.  Аэродром!  И  эти
приедут, снеговики. Которые снежного человека караулят. В прошлом  году  так
сфотографировали даже. Здоровый мужик, метра три будет, волосатый, а на лицо
- дитя дитем.
   - И снежный человек у вас есть? - полушутя спросил Русинов.
   - А! Кого тут только нет! - отмахнулся ваятель.- Всякой  твари  по  паре.
Ноев ковчег, да и все! Место такое! Ты вот говоришь, миллионер я... А я ведь
копейки не зарабатываю, пчелы кормят. Они же у меня видел какого размера?
   - Не видел...
   - Посмотри!.. Они же  -  во!  В  полпальца,  как  шершни,-  показал  Петр
Григорьевич.-  Их  ни  ветер,  ни  мороз  не  берет.  Кругом  пчела  квелая,
болезненная, а у меня- хоть бы что. Сколько она за раз меда тащит? А-а!..  В
пять раз больше, чем простая. Если бы я стал мед сливать в свою речку  -  до
Камы бы воду подсластил! Пей - не хочу!
   Через час пчеловод повел его  в  баню-  крепкую,  из  толстенных  бревен.
Берендеевский теремок, а не баня!
   - Сам рубил? - спросил Русинов.
   - А то!.. Заходи!
   В бане стоял огненный зной,  огромная  каменка  исходила  жаром.  Русинов
париться любил и в бане толк знал. Сели на полок потеть, Петр Григорьевич не
унимался с рассказами. Видимо, он был выдумщик, фантазер и умопомрачительный
романтик;  все  это  чудесным  образом  уживалось  в  нем  с  практичностью,
мастеровитостью и рассудительностью. Он и в бане-то  без  работы  сидеть  не
мог- перевязал потуже распаренный веник, спохватившись, вычистил,  выскоблил
и отмыл широченную лавку, и так чистую, желтую, словно покрытую воском.
   - А ты родом-то отсюда? - спросил Русинов.
   - Родом? Нет! - засмеялся он.- Я из-за  хребта  родом,  из  Красноярского
края. Здесь только двенадцатый год. Пришел на это  место,  упал  в  траву  и
сразу решил - буду здесь жить. Сколько времени  потерял  зря!  В  Казахстане
пятнадцать лет ни за что ни про что. Поездил я по земле, да...  За  двадцать
лет актерской жизни сменил двадцать театров!
   - Ты что же, Петр Григорьевич, актер, что ли? - удивился Русинов.
   - Был актер,- вздохнул он.- В кино снимался...  Не  видел  меня  в  кино?
"Дубровский", "Железный мост", "На семи ветрах"?
   - Нет,- смутился Русинов, стараясь припомнить, видел ли такие фильмы,  не
вспомнил...
   - И хорошо, что нет,- обрадовался Петр Григорьевич.- А то меня узнают,  а
мне так стыдно становится. Чем я занимался? Эх!..
   Они  парились  с  остервенением,  лихостью  и   заводным   азартом.   Жар
перехватывал дыхание - он говорил; ледяная вода в реке останавливала  сердце
- он говорил! Из сказочника-простачка он  превращался  в  философа,  тонкого
знатока психологии, творческой природы человека. А  после  бани  и  богатого
стола с медовухой  Петр  Григорьевич  вдруг  принес  гитару  и  запел  песни
собственного сочинения.
   - Хочешь, про твою Москву спою?- вдруг спросил он.- Зимой в Москву  ездил
и сочинил потом.
   У Русинова надолго застряла строчка из  этой  песни-  "Ну  что  с  тобой,
сударыня-Москва?"...
   Наутро он проснулся от разговоров за окном:  Петр  Григорьевич  опохмелял
шофера лесовоза. За один  неполный  день  этот  пчеловод,  актер  и  философ
окончательно его покорил, однако на трезвую голову Русинов вспомнил, что  не
отдыхать сюда приехал, не рассказы слушать  и  наслаждаться  общением.  Надо
было работать - определить границы площади "перекрестка", отыскать ее  центр
и  таким  образом  определить  очертания  древнего  арийского   города.   По
предположению Русинова, кольцевой город не мог выходить  за  обережный  круг
размагниченного пространства. Возможно, за его пределы изгонялись нарушители
закона, изгои, и отсюда произошла традиция выселок, когда из общины  убирали
пьяниц, дебоширов и бездельников.
   Лишь после рекогносцировки местности можно было начинать раскопки,  чтобы
подсечь  похороненный  под  мореной  культурный   слой.   Если   выводы   не
подтвердятся, придется уезжать из этого благодатного места, искать дорогу  к
истокам Печоры: следующий мощный "перекресток" был в том районе.  И  так  до
осени, до встречи Инги Чурбановой и Данилы-мастера.

   ***
   Когда-то еще в шестидесятых  годах  Институт  отказался  от  идеи  поиска
кладов методом "тыка". В какой-то степени этому способствовал Цимлянск,  где
была  проведена   теоретическая   подготовка.   Искать   вслепую   считалось
непрофессиональным делом, хотя в  Институте  оставался  сектор  "Опричнина",
который занимался поиском библиотеки и сокровищ  Ивана  Грозного  и  работал
"старым казачьим способом". Прежде всего  следовало  доказать  существование
самих сокровищ, просеять всю  полулегендарную  информацию,  найти  прямые  и
косвенные доказательства возможностей и причин,  благодаря  которым  те  или
иные ценности могли оказаться в земле, под  водой,  в  пещере.  Кроме  того,
выявить, каким способом добывались, за счет чего  накапливались  и  в  каких
примерно размерах могли быть  эти  сокровища  у  конкретного  лица,  общины,
народа.   По   проекту   "Валькирия"   лаборатория    Русинова    занималась
геофизическими исследованиями определенных перспективных  территорий  не  на
предмет выявления клада, а как раз для того,  чтобы  доказать  существование
центров арийской культуры на Северном и Приполярном Урале.
   Теперь Русинову предстояло по резко сокращенной  программе  доделать  то,
что не успел в Институте. Если на склонах  и  в  долинах  Уральского  хребта
существовали города, материальные остатки которых он и  искал,  то,  значит,
существовали  и  "сокровища  Вар-Вар".  Они  могли  состоять  из   священных
атрибутов храмов солнца - Ра, где использовались золото  и  самоцветы.  Этот
желтый, солнечный металл почитался у ариев как дар Ра и не  использовался  в
качестве денег либо платы в торговле. А  украшения  из  золота  были  только
ритуальными и не могли быть предметом богатства  и  состояния.  Единственным
местом, куда можно было перенести храмы солнца, были многочисленные  пещеры.
В этом слове явственно слышалось сочетание двух слов - "печь - пещь", и "Ра"
- "солнечная печь" - наталкивало на мысль о подземных храмах,  и,  возможно,
река Печора вытекала из подобных каменных Чертогов.
   В первый свой маршрут Русинов вышел налегке,  с  кристаллом  и  небольшой
саперной лопаткой.  "Земная"  территория  "перекрестка"  представляла  собой
старую вырубку уступчатого и некрутого  склона,  разрезанную  почти  пополам
небольшой горной речкой - притоком реки  Березовой.  Петру  Григорьевичу  он
сказал, что пошел просто побродить и посмотреть места  и  потому  рыболовных
принадлежностей  не  берет.  Пчеловод,  как  всегда,   занимался   делом   -
устанавливал возле бани огромный бак, сваренный из нержавейки.
   -  Давай,  давай,  рыбачок,  присматривайся!-   весело   отозвался   он.-
Оглядеться - первое дело!
   "Перекресток" оказался не таким большим, как предполагал Русинов, и  имел
форму  эллипса,  вытянутого  вдоль  хребта,  в  меридиональном  направлении,
размерами полтора на два с половиной километра. Однако на такой площади  мог
вполне  разместиться  город.  Магниторазряженное  пространство  имело   свои
внутренние законы: от периферии к центру происходило гравитационное  сжатие,
отмечаемое гравитационной съемкой. Визуально это можно  было  определить  по
растительному покрову - мхи  и  травы  росли  кругами,  образуя  сферические
кольца, которые  в  народе  называли  "ведьмиными  кругами".  На  спилах  же
деревьев годовые кольца расширялись не с южной стороны,  а  с  той,  которая
была обращена к центру "перекрестка", и древесина обычно  была  на  редкость
колкой и прямослойной. Кроме того, было замечено,  что  медведь  практически
всегда выбирает место для берлоги в немагнитном пространстве, однако никогда
не ложится в центре, а ближе к краю.
   Самый же центр "перекрестка", как и  бывает  при  гравитационном  сжатии,
выделял тепловую энергию. Здесь обычно очень бурно росла трава-  чаще  всего
крапива выше человеческого роста, а зимой земля не промерзала.  Но  ни  разу
Русинов не видел в центре "перекрестка" деревьев либо высоких кустарников. И
нельзя было долгое  время  находиться  в  центре,  тем  более  ночевать:  от
легкого, какого-то восторженного состояния  начиналось  головокружение,  шла
носом кровь и даже случались обмороки, словно от теплового  удара,  хотя  на
ощупь земля была как везде. Оказавшись надолго в таком  месте,  люди  обычно
считали, что они перегрелись на солнце, нанюхались какой-то травы или просто
переутомились.
   Отмечая приметы "перекрестка", Русинов прошел  его  вдоль  и  поперек,  а
затем полукругом, стараясь засечь  центр.  Земля  была  изорвана  гусеницами
трелевочных тракторов, завалена  сучьями,  брошенными  деревьями.  Множество
старых пней торчали вровень с кустами малины -  лес  рубили  зимой.  Понять,
разобраться  в  "ведьминых  кругах"  было  невозможно:  нормальное  развитие
растений было нарушено. Лишь к вечеру, среди этих  завалов  и  зарослей,  он
отыскал крапивный пятачок и неожиданно  обнаружил,  что  это  была  когда-то
глубокая и обрушившаяся яма. Вытащенные со дна ее валуны давно уже вросли  в
землю и замшели. Стараясь не обжечься, он  спустился  вниз:  морена  оплыла,
однако яма и до сих пор была в полтора человеческих роста. Кто  ее  выкопал?
Зачем? И именно тут,  в  самом  центре  "перекрестка"?  Неужели  уже  кто-то
пробовал делать раскопки? Но ведь бессмысленно копать здесь, когда  рядом  -
речка, промывшая морену до коренных пород. Легче всего сделать там расчистку
обнажения и посмотреть разрез.
   Раздумывая над этим, Русинов вернулся на пасеку, но решил пока ни  о  чем
не спрашивать Петра  Григорьевича,  чтобы  не  возбуждать  его  интерес.  Он
заметил, что хозяин пасеки хлопочет у бани и что-то варит в огромном чане из
нержавейки,  под  которым  тлеют  угли  и  курится  дымок.  Русинов  спрятал
кристалл, бросил лопатку и пошел к Петру Григорьевичу.
   - А-а! - обрадовался тот.- Рыбак-рыбачок! Вот, наверное, проголодался!
   - Ты не уху ли варишь?- засмеялся Русинов, кивая на чан.
   - Уху?- развеселился пчеловод.- Пожалуй, верно, уху! Из него можно  такую
уху сварить! И солить не надо!
   Русинов подошел к чану и заглянул через край:  на  топчане,  по  горло  в
каком-то буроватом отваре лежал человек - мужчина лет  шестидесяти.  Он  был
острижен наголо,  болезненное,  изможденное  лицо,  глаза  прикрыты  темными
очками. Русинов по одному торчащему из воды колену  и  руке  определил,  что
человек болен какой-то болезнью, поражающей суставы, возможно полиартритом.
   - Не знал, что ты еще и врачеватель,- проговорил Русинов.-  На  все  руки
мастер...
   Его поразило лицо человека в чане - белое, словно безжизненное. Лишь губы
выделялись да слегка  алели  вздутые  от  тяжелого  дыхания  ноздри.  Что-то
знакомое было в этом лице! Если бы не эти черные очки, Русинов бы, возможно,
признал его.
   - Вот, попользовать привезли,- сказал Петр Григорьевич, пошевеливая  угли
под чаном.- Совсем пропадает человек, а больницы не принимают.
   - Пить,- попросил человек и слегка пошевелился.
   -  А,  пермяк-солены  уши,  ожил!  -  обрадовался  пчеловод  и  налил  из
двухведерной бутылки воды в  кружку  и  подал.  Больной  потянулся  рукой  с
узловатыми пальцами, но мимо кружки. Он был слепой! Петр Григорьевич  вложил
ему кружку в ладонь.
   - Ну, ты лежи, отмокай... А я пойду рыбака покормлю! "Пермяк"  ничего  не
ответил, осторожно глотая воду.
   - Не суетесь, Григорьевич,- остановил его Русинов.- Я сам...
   - Сам так сам! - согласился тот.- Борщ  в  печи  горячий,  а  медовуха  в
закутке. Выпей с устатку-то! Вон как нарыбачился!
   - Да я не устал...
   - Вижу, не устал. Ноги едва волочишь.
   Русинов прошел в избу, достал из печи чугунок - от запаха потекли слюнки.
Петр Григорьевич обычно  готовил  на  улице,  где  стояла  летняя  печь  под
навесом, а тут, в жару, зачем-то протопил русскую печь в избе, и  теперь  от
нее полыхало жаром.  Пришлось  открыть  окно  и  двери,  завешанные  марлей.
Русинов сунулся в корзину с крышкой, где пчеловод держал хлеб,  и  обнаружил
свежий, еще теплый каравай, выпеченный на поду. А говорил, лень  хлеб  печь!
Он сел за стол в предвкушении крепкого обеда- аппетит в  экспедициях  всегда
был хороший,- и тут  выяснилось,  что  борщ  и  хлеб  совершенно  несоленые.
Пчеловод мог оплошать с борщом, но  почему  же  не  посолил  тесто?  Русинов
потянулся за солью и в это мгновение вспомнил Авегу.
   Он ел несоленую пищу! И теперь пчеловод специально варил и пек  без  соли
для незнакомца, отмокающего в чане с отваром. Да ведь  он  чем-то  похож  на
Авегу! Такое же мужественное и мудрое спокойствие в лице, разве что  утомлен
болью, болезнью. И слепота...
   Авега имел очень острое зрение, однако у него было заболевание суставов -
отложение солей!
   Русинов мгновенно потерял аппетит. Через силу он похлебал борща, присолив
его, выпил холодного чая - некогда самовар греть! - и пошел к бане. Привезти
сюда слепого человека мог лишь шофер лесовоза- другой машины за весь день не
было на дороге, а сам он прийти сюда не мог. Откуда же его привезли?
   Петр Григорьевич хлопотал возле пустого  чана  -  смывал  остатки  отвара
чистой водой. Топчан, который устанавливался на дне чана,  сушился  у  стены
бани. Самого больного нигде не было видно.
   -  Ну  что,  ушел  несолоно   хлебавши?-   засмеялся   пчеловод.-   Забыл
предупредить, что нынче у нас обед несоленый, диетический.
   -  Ничего!  -  отмахнулся  Русинов,  делая  вид  сытого  человека.-  Я  и
диетический умял...
   Он поставил кружку на лавочку и взял бутыль с водой.
   - Черпай вон из ведра,- посоветовал Петр Григорьевич.- Ты эту  воду  пить
не станешь.
   - А что?
   - Дистиллированная! Тоже диетическая. Русинов напился из ведра, присел, с
удовольствием вытянув ноги.
   - Может, помощь нужна? - спросил он.-  Я  врач,  так  что  не  стесняйся,
говори.
   - Чем ему поможешь?- вздохнул Петр Григорьевич.- Сорок  лет  соль  рубил,
просолен вон - в чану вода аж горькая после него.
   - Шахтер?
   - Да... Тут у всех одна болезнь. Соляные копи кругом, солеварни... Вот  и
грызет суставы. Как поход твой? Посмотрел?
   - А что с глазами-то? - будто между прочим спросил Русинов.
   - Вроде катаракта, сказал... Ослеп... Красивые у нас места!
   Он отвечал неохотно: чувствовалось, пытается уйти от подобных разговоров,
и Русинов подыграл ему:
   - Места - слов нет! Хоть оставайся и живи. Слепой, скорее  всего,  был  в
бане - деваться тут  больше  некуда,  однако  Русинов  никак  не  мог  найти
причины, чтобы войти туда либо, напротив, выманить его на улицу.
   - Пожалуй, я палатку сегодня поставлю,- сказал он.- Вон там, на горке.
   - Что так? - озабоченно спросил пчеловод.- В избе-то лучше.
   - Жарко,- признался Русинов.-  Да  и  печь  сегодня  натоплена...  Мне  в
палатке привычнее, свежий воздух...
   - Ну, смотри,-  сдержанно  проронил  Петр  Григорьевич.-  Жар  костей  не
ломит...
   - Да и больной же у тебя,- добавил Русинов.- Неловко место занимать.
   - Больному место найдем,- неопределенно заметил пчеловод.- А ты  иди  под
крышу. Вдруг ночью дождь или что...
   - Мне дождь - не  помеха!  -  засмеялся  Русинов.-  Ты  посмотри  на  мою
палатку!
   Он понял, что путает какие-то планы пчеловода, и тем более решил спать на
свежем воздухе: надо прояснить обстановку, узнать, что за "пермяк" поселился
на пасеке. Палатка у него действительно была надежная- с  надувным  полом  и
крышей из прорезиненной ткани. Зато  стенки  в  летнем  варианте  -  легкие,
сетчатые. Он  установил  ее  на  взгорке,  чуть  выше  избы,  откуда  хорошо
просматривались баня и речка, перегнал туда  же  машину  и  расположился  на
ночлег. Было  уже  темно,  а  пчеловод  все  еще  хлопотал  по  хозяйству  -
подтапливал баню, относил туда белье,  потом  ловил  пчел  возле  летков  и,
похоже, пользовал  "пермяка"  ядом.  Угомонился  лишь  к  полуночи,  оставив
больного в бане. Две лайки, мирные и лохматые, тоже побегали по косогорам  и
спрятались в подклете. Русинов  вставил  в  прибор  ночного  видения  свежий
аккумулятор и тихо выбрался из палатки. Ночь была светлая, но лес  и  густой
подлесок чернили землю. На чистых луговинах скрипели коростели, в прибрежных
кустах бесконечно пели птицы, голоса которых было не  различить  в  хоре,  и
где-то далеко, в молодых сосняках, трещал одинокий козодой. Трава  была  еще
горячей, а в воздухе остро и  повсеместно  пахло  нектаром.  Окольным  путем
Русинов приблизился к бане и затаился возле берега.  Внизу  журчала  вода  и
позванивали редкие комары над ухом.
   Русинов сидел возле бани уже около часа, когда неожиданно  заметил  Петра
Григорьевича. Он неслышно вышел из дома и шел к его  палатке:  наблюдать  за
ним можно было и без прибора- на  взгорке  хватало  света.  Вот  остановился
возле машины, потом склонился к сетчатой  стенке  палатки  и  долго  слушал,
затем распахнул вход... Не прост был старый киноактер и философ! Прежде  чем
сделать какое-то свое дело, проверил, где гость. А гостя нет!  Потому  и  не
хотел отпускать из избы...  Русинов  неслышно  отошел  в  темноту  кустов  и
затаился, потому что Петр Григорьевич направился к бане. Остановился у чана,
огляделся, негромко  посвистел  и  снова  прислушался.  На  свист  прибежали
собаки, завертелись у ног, а одна вдруг насторожилась, обернувшись к кустам,
под которыми сидел Русинов. Пчеловод  погладил  ее,  приласкал,  пробормотал
что-то и сунулся в баню.
   - Ну, жив, пермяк-солены уши? - громко спросил  он.  В  ответ  послышался
тихий, неразборчивый голос. Лайка подбежала к Русинову и заластилась  -  эти
собаки, похоже, любили всех встречных-поперечных, лишь бы был человек.
   - Потерпи, брат, потерпи,- доносился  голос  пчеловода.-  Через  недельку
полегчает...
   Скоро он свистнул собак и направился к дому. По  пути  как  бы  мимоходом
сдернул с веревки большое махровое полотенце, что  вечером  повесил  сушить,
однако, взойдя на крыльцо, бросил его  на  перила.  Стукнула  дверь,  и  все
смолкло. Можно было выходить из укрытия, ничего интересного  уже  не  будет.
Смущало лишь это его  последнее  действие  с  полотенцем.  Зачем  снимать  с
веревки, если оно наверняка не просохло? Вроде бы  мелочь,  случайность,  но
что-то в  этом  было.  Русинов  осторожно  прокрался  к  крыльцу  и  пощупал
полотенце - мокрое! Хозяйственный пчеловод совершил очень  не  хозяйственный
поступок, и требовалось немедленно это исправить. Русинов аккуратно развесил
его на веревку, точно туда, где оно висело, затем отнес прибор в  палатку  и
вернулся в дом. На цыпочках он вошел в избу, почесываясь, стянул куртку.
   - Что, рыбачок, заели?- из темноты спросил пчеловод.
   - Ну вот, разбудил,- пожалел Русинов.- Заели- не то слово.  Дыра  у  меня
там в углу! Комаров налетело!..
   - Я тебе говорил! - назидательно сказал Петр Григорьевич.- Давай  ложись,
романтик...
   Русинов лег в постель, блаженно вздохнул, проговорил, засыпая:
   - Сейчас бродил вдоль речки... Птицы поют! И правда, век бы жил.
   В избе было душновато, хотя от окон сквозь марлю тихо струился насыщенный
запахом нектара воздух. Петр Григорьевич спал за перегородкой, и его дыхание
умиротворяло,  навевало  сон.  Русинов  встряхивал  головой,  драл  глаза  и
задерживал дыхание, чтобы отогнать дрему.  Прошел  час,  кажется,  на  улице
начинало  светлеть,  и  темные  столбы,  маски  на  стенах  словно  оживали.
Причудливая резьба в сумраке отчего-то наполнялась таинственным  смыслом,  и
эти столбы напоминали живых существ:  возникало  полное  ощущение,  что  они
шевелятся, двигаются по  избе,  меняясь  местами.  А  когда  и  вовсе  пошли
хороводом, Русинов понял, что засыпает, и до боли прикусил палец.
   Петр Григорьевич торопливо надевал  сапоги.  Видно  было,  что  растерян,
захвачен врасплох и перед этим крепко спал.  Он  лишь  мельком  заглянул  за
перегородку и на цыпочках вышел из избы. Когда  отворилась  наружная  дверь,
Русинов вскочил, бросился сначала к окну: за хребтом уже светило солнце,  но
здесь, на западном склоне, было еще сумеречно. Пчеловод сбежал с  крыльца  и
заспешил к  бане.  И  вдруг  остановился  возле  бельевых  веревок,  сдернул
полотенце, скомкал и швырнул его в траву! Все-таки это был сигнал! Но кому?
   Русинов перебежал к другому окну и четко различил человека,  стоящего  на
тропинке между избой и баней. Вот они встретились, пожали друг другу руки, и
сразу же началось какое-то объяснение: похоже,  хозяин  пасеки  оправдывался
перед ночным гостем, показывал на бельевые веревки, на избу. Тот же  говорил
ему мало и резко- услышать бы что! На какой-то миг он  обернулся  в  сторону
окон, и Русинов рассмотрел бородатое, темное в сумерках лицо.  Эх,  чуть  бы
побольше света!.. Гость прервал разговор и решительно двинулся к реке.  Петр
Григорьевич виновато последовал  за  ним  и  на  ходу  все  что-то  говорил,
размахивая руками. Едва они скрылись в бане, как Русинов выбежал во  двор  и
через ворота завозни вышел на улицу. Огибая огороженную пасеку, он  добрался
до речки и оттуда, берегом, пробрался к бане. Пчеловод с  гостем  находились
там, доносился их приглушенный говор, но не разобрать ни слова!  К  окну  же
подходить  опасно:  будучи  застигнутым  тут,  никак  не  объяснишь   своего
появления и на комаров не свалишь...
   Минут через двадцать они вышли из предбанника, и Русинов  наконец  увидел
гостя... Расстояние было всего метра четыре, и  ошибиться  он  не  мог,  ибо
очень хорошо помнил это лицо по фотографиям: русая, слегка волнистая борода,
глубоко посаженные глаза под светлыми, чуть  нависшими  бровями.  И  возраст
подходил - лет тридцать пять...
   Это был один из пропавших  разведчиков.  Несколько  лет  после  семьдесят
восьмого года фотографию этого человека Русинов носил в кармане,  чтобы  при
случае показывать местным жителям для опознания. По документам прикрытия его
звали Виталий Раздрогин.
   Он  затаил  дыхание:  только  ради  одной  такой  встречи  стоило   нынче
отправляться в экспедицию!
   - Плохи дела,- проронил Раздрогин и попил воды из ведра.
   - Ничего,  поправим,-  с  готовностью  откликнулся  пчеловод.-  Не  таких
вытаскивали...
   Они пошли вниз по речке, где была  хорошо  набитая  тропа  к  заповедному
рыбному плесу Петра Григорьевича. Русинов расслабился  и  утер  лицо.  После
напряжения зазвенело в ушах: было то тихое  на  земле  время,  когда  уснули
ночные птицы, но не проснулись еще дневные. Можно было возвращаться в  избу,
чтобы  обдумать  положение  и  спокойно  разобраться  со  своими  мыслями  и
чувствами. Русинов пошел было назад своим окольным  путем,  однако  услышал,
как стукнула банная дверь.
   Опираясь на палку, из предбанника вышел больной "пермяк". Он был в  своих
темных, непроглядных очках и большом махровом халате, наброшенном на  плечи.
Ноги и туловище обернуты прополисными полосками, плохо гнущимися и шуршащими
при каждом движении. "Пермяк" отставил палку и, взявшись за край чана,  стал
медленно, с трудом приседать.  Потом  попробовал  отжаться  на  руках  -  не
хватило сил...
   Судя по его поведению, он все видел! Вот  безошибочно  потянулся  и  взял
палку, вот вышел на берег речки и, не  ощупывая  впереди  себя  путь,  точно
остановился на краю Обрыва.
   Русинов неслышно отошел к пасечной изгороди и, последний раз взглянув  на
"пермяка", двинулся к избе.
   "Пермяк" стоял лицом к Уральскому хребту в знакомой дозе ожидания солнца.
Каждое утро точно так же встречал его Авега...

   7
   Весь восемьдесят  первый  год  Русинов  прожил  вместе  с  Авегой  в  его
институтской  квартире,  за  колючей  проволокой,  с   единственной   целью-
проникнуть в мир этого странного человека. На это время из стен  и  потолков
убрали сначала всевидящие телевизионные "глаза", а затем и  "уши".  Русинову
было позволено выходить  с  территории  Института  и  гулять  с  Авегой  где
вздумается без всякой охраны и наблюдения.  И  лишь  поездки  на  автомобиле
следовало согласовывать  с  руководством.  Правда,  за  все  эти  свободы  с
Русинова требовали ежедневного письменного отчета, что  он  и  составлял  по
ночам в своей комнате.
   Жизнь под одной крышей давала очень много  бытового  материала,  зачастую
интересного с точки  зрения  психики  и  психологии  личности,  скрупулезные
наблюдения за  поведением  помогали  нарисовать  его  портрет,  однако  лишь
внешний, в большинстве случаев не имеющий никакой связи с внутренней  жизнью
Авеги. Иные необъяснимые и непредсказуемые его действия и поступки вводили в
заблуждение, напрочь  смазывая  уже  выстроенные  концепции.  В  общем  зале
квартиры  стоял  черно-белый  телевизор,  который  Русинов  практически   не
включал, поскольку Авега не терпел голубого экрана и  сразу  же  удалялся  в
свою комнату. Когда же его заменили на цветной,  причем  хороший,  японского
производства, Авега не отходил от телевизора четыре дня.
   Особенно ему нравились передачи о природе типа "В мире животных". Русинов
немедленно заказал видеомагнитофон и годовую подборку этих передач. Но через
несколько просмотров Авега внезапно встал среди фильма, ушел и  после  этого
вообще стал игнорировать телевизор.
   А  фильм  был  о  жизни  обезьян  в  зоопарке,  о  знаменитом   Сухумском
обезьяннике.
   В другой раз на журнальный столик в зале Русинов поставил золотую чашу  -
братину пятнадцатого века великолепной сохранности и работы, полученную  для
этой цели из Алмазного фонда. Авега мгновенно заметил ее и проявил интерес -
бережно разглядывал, держа на ладонях, оглаживал чеканный узор на стенках, и
глаза его сияли от восторга. Тогда же решено было устроить ему  экскурсию  в
запасники Алмазного фонда. Его ввели в Зал, специально  устроили  экспозицию
сокровищ, от которых бы у нормального человека закружилась голова, ибо  мало
кому  доводилось  видеть  подобные  чудеса.  Авега   с   равнодушным   видом
прошествовал мимо открытых витрин и задержался лишь  возле  набора  височных
золотых колец из какого-то кургана, и то на мгновение. Обилие золота его  не
волновало абсолютно, и даже на замедленных кадрах, снятых  скрытой  камерой,
невозможно было заметить каких-то  необычных  его  чувств.  Это  можно  было
расценивать двояко: либо он привычен к сокровищам, либо  они  для  Авеги  не
представляют ценности. Но как же братина, вызвавшая у него восторг?
   За время совместной жизни с  Авегой  было  запланировано  провести  целую
серию экспериментов - он должен был на  что-то  откликнуться,  как  когда-то
откликнулся  на  картины  художника  Константина  Васильева.  В  конце  года
предполагалась поездка Русинова с Авегой в Индию, на  реку  Ганг,  куда  так
стремился "знающий пути". Однако тут вышло какое-то странное  недоразумение.
Документы оформлялись заранее- Авеге выправили  зарубежный  паспорт  на  его
настоящее имя и из предосторожности сбавили возраст на  тридцать  два  года:
ему невозможно было дать девяносто лет. И вдруг пришел отказ в  выдаче  визы
якобы из-за неправильно оформленных документов. Служба, привыкшая  со  своей
колокольни судить обо всем, поняла свою ошибку и тут же совершила следующую,
выписав ему новый паспорт с  настоящей  датой  рождения.  Таким  образом,  к
личности Авеги было приковано внимание индийской Службы. Она долго тянула  с
выдачей визы, и не помогали переговоры даже на высоком уровне.  Скоро  вновь
пришел отказ без объяснения причин. В то время отношения между СССР и Индией
были прекрасными, и выяснить, в чем тут дело, особого труда не представляло.
Однако минуло около двух лет, прежде чем Службе удалось узнать, что виза для
Владимира Ивановича Соколова не выдана по причине несоответствия личности на
фотографии в документах с именем. Индийской Службе безопасности этот человек
был известен под именем "Авега" и дважды задерживался на  территории  страны
как человек без гражданства. Первый раз он был освобожден под крупный залог,
внесенный известным политическим лидером, после  чего  бесследно  исчез.  Во
второй раз Авега был освобожден по поручению Джавахарлала Неру и доставлен в
его резиденцию. Последующая судьба странного человека без паспорта и  Службе
была неизвестна. Кроме того, индийская Служба безопасности  не  подозревала,
что Авега - русский, поскольку свободно владел хинди,  разве  что  с  легким
английским акцентом, что послужило причиной отнести его к выходцам из Англии
либо Америки. Как он попадал на территорию Индии и  как  потом  покидал  ее,
оставалось загадкой.
   Эта неожиданная информация стала известна лишь в восемьдесят  третьем,  а
тогда, в восемьдесят  первом,  после  неудачи  с  получением  визы,  Русинов
готовился к одному  из  главных  экспериментов  -  досконально  пронаблюдать
состояние Авеги во время полного солнечного затмения. Единственное,  на  что
он живо и с восторгом отзывался каждый день, был восход солнца. Встретив его
своим "Ура!", он как бы на целый день наполнялся терпением и спокойствием. И
напротив, если случался пасмурный день с раннего утра, Авега  исполнял  свой
обряд, однако в его поведении ощущалась  какая-то  неуверенность,  он  терял
аппетит и позволял себе съесть завтрак не  пресный,  как  обычно,  а  слегка
подсоленный. К соли у него было какое-то бережное, щепетильное отношение. Он
мог высыпать солонку себе на ладонь и долго ворожить  над  солью,  осторожно
перебирая пальцем, или пересыпать из руки в руку,  любуясь  струйкой.  Когда
Русинов заметил, что Авега употребляет соль лишь  в  пасмурные  дни,  причем
ритуально, его впервые осенило, что "солнце" и "соль" - однокоренные слова и
означают одно и то же! Пресно, если день без  солнца  и  пища  без  соли.  В
ненастные дни Авега как бы восполнял солью недостаток  солнца  и  тем  самым
ставил рядом две эти простые и привычные вещи. А было ли еще что-то  в  мире
важнее их?! Соль в мироощущении Авеги была земным воплощением солнца.  Пусто
и мрачно небо без солнца, а  земля  -  без  соли.  И  не  потому  ли  у  нас
сохранился  атавизм  прошлого  отношения  к  этим  предметам-  поверье,  что
рассыпанная соль ведет к ссоре и несчастью?
   Задолго до солнечного затмения Авега начал проявлять беспокойство. Он мог
знать о грядущем космическом явлении,- возможно, в какой-нибудь телепередаче
проскочило сообщение, но навряд ли знал точную дату  и  время.  Для  чистоты
эксперимента Русинов  запросил  содержание  всех  передач,  которые  смотрел
Авега, и выяснилось,  что  ни  в  одной  не  назывался  час  затмения,  хотя
упоминалось не единожды. И вот за три дня до срока- была весна,  дни  стояли
солнечные - Авега за завтраком начал солить пищу, а вечером, отказываясь  от
еды, насыпал на ладонь щепоть соли и благоговейно слизывал. Дважды в  сутки-
после  восхода  и  захода  солнца,  Русинов  измерял   давление,   пульс   и
температуру.  Состояние   здоровья   Авеги   резко   ухудшалось:   отчетливо
прослушивалась аритмия сердца, и медленно  росло  давление,  которое  раньше
соответствовало возрасту  тридцатилетнего  человека.  Он  почти  беспрерывно
массировал себе лоб и спинку носа. На долгих  прогулках  по  весеннему  лесу
Авега часто останавливался, с тревогой смотрел в небо и  неожиданно  начинал
"блудить" по знакомым местам. Он словно  забывал  свои  строго  определенные
пути и чаще всего брел не разбирая дороги, а опомнившись, подолгу  озирался,
неуверенно  тыкался  по  сторонам,  выписывая  зигзаги.  Накануне  затмения,
вечером,  у  него  началась  одышка  со   спазматическим   кашлем,   поэтому
врач-кардиолог с аппаратурой и необходимыми медикаментами дежурил за дверью.
Авега лег в постель, и Русинов остался  возле  него,  в  темноте,  поскольку
"знающий  пути"  жил  лишь  по  солнцу,  принимал  его  свет  и  не  выносил
электрического. В крайнем случае он зажигал свечу или просто спичку.
   И здесь Русинов услышал от Авеги  вторую,  после  его  деревянной  ложки,
просьбу:
   - Принеси мне хлеб-соль.
   Хлеб для Авеги выпекали специально пресный - круглые  ржаные  булки,  ибо
это была его основная пища. Русинов пошел на кухню, положил на  поднос  хлеб
и, когда поставил сверху солонку, неожиданно  понял  символ  этого  древнего
славянского подношения: хлеб означал землю, соль - солнце.  Землю  и  солнце
выносили дорогим гостям!
   Сколько же тысячелетий было этому обычаю?!
   Сочетание земли и солнца -  АРА,  и  пароды,  почитавшие  их,  назывались
ариями...
   Вот почему пахать ниву - значит  АРАТЬ.  Так  первоначально  звучало  это
слово еще недавно, в литературе четырнадцатого века. Арать- добывать хлеб  и
соль,  землю  и  солнце.  Вот  почему  так  неистребим  этот  обычай,   хотя
изначальный символ его давно забыт.
   Но откуда у него, рожденного и воспитанного в  христианском  православном
духе, образованного и просвещенного человека, эти знания и  древняя  вера  -
солнцепоклонничество - к-РА-молие? Причем не формальное, не от ума, а,  судя
по физическому состоянию перед затмением, глубоко и гармонично  вписанное  в
его природу и существо?
   Перед рассветом Авега немного оживился, но, истерзанный ночной  болезнью,
едва встал, чтобы встретить солнце. А  через  два  с  небольшим  часа  после
рассвета началось затмение. Авега уже лежал пластом, держа у себя  на  груди
хлеб-соль. Русинов тоже почувствовал недомогание, учащенно билось сердце,  и
появилось загрудинное жжение, обычное для  ишемии.  Кардиолог  через  каждые
десять минут снимал кардиограмму- у  Авеги,  по  сути,  было  предынфарктное
состояние. Когда же черная тень целиком накрыла солнце и за окнами наступили
прохладные сумерки, врач сделал Авеге укол.
   - Надо отправлять в реанимацию,- сказал он Русинову.- Дело плохо.
   - Отправляйте,-  решил  тот.-  Я  поеду  с  ним...  У  меня  тоже  сердце
пошаливает...
   Наблюдая за Авегой, он лишь изредка глядел на солнце и не заметил,  когда
тень переместилась и  брызнули  первые  лучи.  Пока  врачи  "скорой  помощи"
пробились через ворота Института, а затем в здание лаборатории, на небе  уже
сияла лучистая корона.
   - Это не мой срок! - неожиданно крепким голосом сказал Авега и, срывая  с
себя провода датчиков, встал с хлебом и солью в руках. Он торжествовал!  Это
мгновенное его исцеление повергло в шок сначала видавшего  виды  кардиолога,
затем и бригаду "скорой". Авега сам растворил окно и стоял  в  позе  встречи
солнца, радостно дыша полной грудью.
   - Ура! - восклицал он.- Ура! У-ра!
   С горем пополам его  уговорили  лечь,  чтобы  снять  кардиограмму.  Врачи
таскали  ленты  по  рукам,  сверяли  кривые,  оставленные   самописцами,   и
совершенно определенно ставили диагноз,  что  десять  минут  назад  у  этого
человека были резкий и длительный спазм  коронарных  сосудов  задней  стенки
сердца  и  нарушение  кровоснабжения.  Сейчас  же  кардиограф  отбивал  такт
абсолютно здорового сердца, соответствующего спортсмену-марафонцу.
   И Русинов почувствовал себя лучше, а свое недомогание отнес к переживанию
за Авегу, никак не связывая сердечную боль с солнечным затмением...
   Когда в квартире никого не осталось, Русинов спросил в упор:
   - Ты - саура? Ты поклоняешься солнцу?
   - Я - Авега,- с обычным достоинством ответил он.-  Сауры  живут  на  реке
Ганга, а я лишь приношу им соль.
   - Ты можешь объяснить, почему сейчас тебе было плохо?
   - Я слепну,- признался он.- И потому затмение принял за свой срок. А  это
был не мой срок.
   - Но ты каждый день молишься солнцу!
   - А ты, Русин, разве не молишься солнцу?
   - Нет!
   - Неправда,- заметил Авега.- Все  люди  от  рождения  до  смерти  молятся
солнцу. Веруют в своих богов, но почитают солнце. Каждый человек,  увидевший
утром солнце, обязательно радуется. И говорит: "Какое  хорошее  солнце!  Как
солнечно сегодня!" Это молитва солнцу. Ты никогда не говорил так?
   - Говорил...
   - Вот и я говорю: "Здравствуй, тресветлый!"
   - А хлеб-соль?- нашелся Русинов.- Почему ты попросил?
   - Я - Авега,- проговорил он.- Мне нельзя трогаться в  путь  без  хлеба  и
соли.
   - Ты собирался уйти?
   - Да,- смутился Авега.- В последний путь... Да только это не мой срок!
   В папке с делом Авеги хранилась копия протокола, где значилось,  что  при
личном обыске в Таганрогском спецприемнике у него изъяты сухари и соль.
   - Почему ты не ешь соль? - спросил Русинов.
   - Я- Авега,- снова повторил он.- Мне можно не есть соли. Когда ты, Русин,
станешь добывать ее, тоже не станешь есть.
   - Соль - символ солнца?
   - Да,- нехотя проронил он.- Потому люди стали есть соль. И не могут  жить
без нее, как без солнца.
   - Значит, изначально горькая соль была священной? Авега вскинул  на  него
глаза и неожиданно заявил:
   - Ты изгой, Русин. Мне нельзя с тобой говорить.
   - Хорошо,- согласился Русинов.- Скажи мне только: зачем ты  нес  соль  на
реку Ганг?
   - Сауры просили..,
   - У них что, нет соли?
   - Есть,- вымолвил Авега.- Да им нужна священная соль.
   - Где же ты берешь ее?
   - В пещере... Не искушай рок, Русин! - вдруг жестко проговорил  он.-  Нас
слышит Карна.
   Русинову казалось: еще мгновение, еще несколько слов, оброненных Авегой,-
и откроется нечто недоступное разуму. И этот полубредовый разговор  внезапно
уложится в строгие рамки логики и истины.  Однако,  произнеся  имя  "Карна",
"знающий пути" прочно умолк, и нельзя было  больше  терзать  его  вопросами.
Если бы тогда знать, что Авега не единожды уже хаживал в Индию на реку  Ганг
и приносил туда священную соль! И что в судьбе  его,  а  значит,  и  в  этих
таинственных походах принимал участие сам Неру! Ничего этого Русинов не знал
и потому при всем своем расположении к Авеге не  мог,  не  в  состоянии  был
поверить ему. Из нагромождения нереальных, фантастических фактов он  пытался
выбрать рациональные зерна с той лишь целью, чтобы хоть как-то проникнуть  в
его  непонятный  мир  и  извлечь  информацию,  интересующую  Институт.  Бред
сумасшедшего иногда бывает гениальным, но чтобы принять этот гений,  следует
самому сойти с ума. И потому Русинов,  разговаривая  с  Авегой,  всякий  раз
мысленно, на ходу рассортировывал все,  что  слышал,  и  отбирал  факты  для
отчета, а многое, на его взгляд, неважное и сумбурное, отбрасывал. Это  была
своего рода неумышленная халтура. В какой-то степени  она  спасла  Авегу  от
множества вопросов, когда спустя два года за него круто  взялась  Служба,  а
также не дала пищи для серьезных аналитических  выводов,  которые  могли  бы
быть основаны на кажущемся фантастическом материале.
   В восемьдесят третьем  году  Авегу  неожиданно  забрали  из  Института  в
веденье Службы. За два  года  Русинов  уже  успел  забыть  о  несостоявшейся
поездке в Индию, а точнее, о причинах невыдачи визы. Естественно,  никто  не
знал, почему Служба забрала "источник", и считали,  что  она  таким  образом
проявляет свой профессионализм и  рвение,-  дескать,  Институт  столько  лет
продержал человека у себя и получил мизерные результаты,  а  вот  мы  сейчас
покажем, как нужно работать. Авега не был ни арестованным,  ни  задержанным.
Случай был по-своему уникальный, и его содержали скорее как предмет научного
изучения, и это значительно лучше, чем психушка либо дом престарелых. Где бы
еще так следили за  его  здоровьем,  выполняли  любое  возможное  желание  и
придумывали развлечения? Десятки раз он мог бы спокойно бежать, когда вдвоем
с Русиновым они уезжали за сотни километров от Института- на родину Авеги  в
Воронеж, затем к сестре участника экспедиции Андрея Петухова в Новгород.  Он
же повиновался одному ему ведомой силе рока и не помышлял о побеге.
   И тут произошло неожиданное: Русинов  ощутил  тоску  по  этому  человеку,
причем в первые месяцы такую, что все валилось из рук,  будто  после  потери
дорого, близкого родственника. Он и  не  заметил,  как  из  "источника",  из
предмета для  изучения  Авега  превратился  для  него  в  источник  особого,
достойного и мудрого отношения к миру, к собственной  личности,  к  людям  и
обстоятельствам. Русинова вдруг поразила мысль, что он никогда  в  жизни  не
видел свободнее человека, чем спрятанный за  колючую  проволоку  Авега.  Для
него как бы не  существовали  эти  материальные  преграды  в  виде  заборов,
часовых, негласной охраны, ибо он умел всецело распоряжаться собой, и  никто
не мог  ограничить  его  воли.  Только  вольный  человек  способен  источать
спокойствие и добро и  за  много  лет  ни  разу  не  изменить  себе;  только
невероятной силы человеку возможно покоряться своему року и не дрогнуть  под
роковыми обстоятельствами.
   Каждый день Русинов заходил в пустую  квартиру  или  доставал  из  своего
стола деревянную ложку с приспособлением для усов, найденную в первый  день,
когда Авегу увезла Служба,- все, что осталось  от  него.  Несколько  раз  он
ходил к руководству  Института  с  требованием,  чтобы  вернули  "источник",
поскольку встало целое направление в проекте  "Валькирия".  Начальство  лишь
пожимало плечами и само терялось в догадках: на любые запросы Служба  упорно
отмалчивалась.
   Лишь через полгода стало известно, что Авега умер на  второй  день  после
усиленных допросов, а также то, что он не  оставил  на  земле  даже  могилы,
поскольку тело после смерти немедленно заморозили  и  отправили  в  клинику,
изучающую  вопросы  долгожительства.  И  мертвый,  он  продолжал  оставаться
предметом для изучения...
   Служба затребовала в Институте все материалы, касающиеся Авеги,  и  кроме
того, всех, кто работал в контакте с  ним,  приглашали  на  беседы.  Русинов
выяснил, что смерть  "знающего  пути"  наступила  внезапно:  утром  встретил
солнце в своей камере-одиночке, затем лег на пол головой на восток и,  зажав
в руке кусок хлеба со щепотью соли, скончался. Официальный  диагноз  гласил-
острая сердечная недостаточность. Службу больше всего интересовал вопрос:  с
какой целью Авега проникал на территорию Индии?
   Можно было ответить, что он приносил на реку Ганг священную  соль,  но  в
это вряд ли бы кто поверил...

   После смерти Авеги внимание Русинова уже целиком было притянуто к  Уралу.
С  того  же  восемьдесят  третьего  года  в   горах   начали   геофизические
исследования с целью выявления неизвестных пещер, заброшенных соляных  копей
и русел подземных рек.
   И с того же года Урал показал свои  зубы.  Люди  больше  не  терялись,  а
попросту погибали. "Стоящий у солнца" не брал в плен...
   Первым неожиданно и скоропостижно скончался "егерь" -  здоровый,  крепкий
парень: слабых в Службу не принимали. Пришел  от  вечернего  костра  в  свою
палатку, а наутро его нашли мертвым, стоящим на четвереньках, и  как  Служба
ни крутила, никакого криминала не обнаружила. У тридцатидвухлетнего  "егеря"
случился инфаркт, которым объяснялась и странная поза, и застывший  на  лице
ужас. Буквально через месяц на другом участке Северного Урала,  но  опять  в
своей палатке, погиб еще один "егерь". Этот застрелился из своего служебного
автомата.  Дотошная  проверка  Службой  обстоятельства   смерти   и   причин
самоубийства не подтвердила криминальной версии. "Егерь"  оставил  банальную
записку, чтобы никого не винили, и выстрелил себе в сердце. К  нему  вбежали
почти сразу после выстрела, и ни в палатке, ни в окрестностях стана -  месте
открытом  -  никого  не   обнаружили,   да   и   следственный   эксперимент,
баллистические исследования однозначно говорили,  что  "егерь"  застрелился.
Причина была: экспедиционная жизнь и долговременные  командировки  разрушили
семью. Жена изменяла ему почти в открытую...
   Тогда же Русинову пришла мысль, что Урал мстит за  Авегу,  причем  только
Службе. Однако  осенью  этого  года  погиб  завхоз  лаборатории  по  фамилии
Заварушко - молодой, веселый парень, мечтавший в одиночку отыскать сокровища
древних ариев. Для будущего сезона он развозил и устанавливал высоко в горах
небольшие, облицованные алюминием вагончики. Вертолет оставлял его вместе  с
вагончиком всего на одну ночь. Заварушко с помощью домкрата выставлял  балак
и заготавливал дрова, чтобы успели просохнуть к лету.  Так  что  времени  на
романтические  поиски  пещер,  набитых  золотом,  у  него   практически   не
оставалось. Его нашли вертолетчики в трехстах метрах от  вагончика.  Он  был
убит зверски, похоже, остро заточенным  колом.  У  Заварушко  был  служебный
пистолет Стечкина - оружие серьезное и надежное, однако почему-то он  им  не
воспользовался.  И  убийца  не  взял  пистолет,  что  было  очень   странно.
Вылетевшая в горы оперативная служба установила, что Заварушко забил лось  -
было как раз время гона. Смертельные удары в живот  и  грудь  были  нанесены
передними копытами и рогами зверя, который во  время  своей  свадьбы  всякий
движущийся предмет принимает за соперника...
   Мысль о мщении за Авегу  пришла  в  голову  не  одному  Русинову.  Вскоре
институтский бард сочинил песню, где были слова:
   По воле рока "егеря" стрелялись в сердце,
   По воле рока - поединок Заварушко,
   Не распахнет седой Урал пред нами дверцы,
   А отомстит еще не раз - вот заварушка!
   Три жизни - за Авегу!
   Таков сегодня счет,
   И я подобно снегу,
   Под солнечным лучом...
   На следующий год в состав экспедиции  включили  профессионального  врача,
снабдили медикаментами на  все  случаи  жизни,  запретили  жить  в  палатках
поодиночке и рекомендовали не любоваться на диких зверей, как было обычно, а
отстреливать в целях самозащиты. Да знать бы где упасть!  Гибель  очередного
"егеря"  произошла  буквально  на  глазах.   Сотрудники   Института   делали
сейсморазведку, а охранник, чтобы видеть подальше, забрался повыше и сел  на
камень возле высокого останца. Конечно, он  скучал  от  безделья  и  поэтому
расслабился на жаре. Кто-то из геофизиков заметил пыль на  скале  и  крикнул
"егерю": "Бойся!" И если бы не крикнул,  может,  и  не  случилось  трагедии.
"Егерь" метнулся в сторону и точно угодил под небольшой камень,  сорвавшийся
с вершины останца. Когда люди подбежали, он был  мертв.  Русинов  в  тот  же
момент лично обследовал останец: наверху никого не было  и  быть  не  могло,
вокруг- тоже...
   А спустя неделю  на  этой  скале  появился  знакомый  таинственный  знак-
вертикальная линия с четырьмя точками с левой  стороны.  Русинов  немедленно
вызвал вертолет и облетел все места, где в прошлом году погибли  люди:  знак
стоял везде, и теперь  было  точно  известно,  что  точки  с  левой  стороны
означали смерть, а с правой- жизнь. На камне, где  должны  были  встретиться
Инга Чурбанова и Данила-мастер, стоял знак жизни...
   Самое же главное, эти меты подтверждали давнее подозрение  Русинова,  что
каждый шаг пришлых людей на Урале кем-то незримо  контролируется,  причем  с
конспирацией, которой может позавидовать любая Служба мира.
   И поэтому  он  не  верил,  что  все  встречные-поперечные  здесь  люди  -
случайные, повсюду усматривал волю рока. То, что  ночью  он  узнал  в  госте
пчеловода исчезнувшего еще  в  семьдесят  восьмом  году  разведчика  Виталия
Раз-дрогина, хоть и поразило его, однако еще больше утвердило в  мысли,  что
ничего здесь не происходит по случайному стечению  обстоятельств.  И  пасека
эта с хозяином-артистом встала на пути из-за того, что потребовался  свинец.
Оказавшись здесь, Русинов попал если не в "десятку", то,  по  крайней  мере,
был близок к цели: иначе бы судьба не явила ему ни  "пермяка",  встречающего
солнце, ни Раз-дрогина, перед которым, похоже, заискивал провинившийся  Петр
Григорьевич.
   Эту ночь Русинов так и провел в размышлениях, хотя делал вид,  что  спит:
пасечник больше не ложился и еще  до  рассвета  начал  что-то  мастерить  на
дворе. Дождавшись  в  постели  восхода  солнца,  Русинов  встал,  оделся  и,
позевывая, вышел к Петру Григорьевичу. Тот  прилаживал  к  топчану  какие-то
блоки на кронштейнах с тонкими тросиками и кольцами.
   - Что это за хреновина? - поинтересовался Русинов.
   -  А  это,  рыбачок,  такое  приспособление,  чтобы  суставы  у  человека
растягивать,- объяснил пчеловод.- "Голгофа"  называется...  Ну,  ты  сегодня
опять на осмотр местности или хариуса ловить?
   - Кто клюнет, того и  поймаю!  -  засмеялся  Русинов.-  Хорошо  бы  лещка
выцепить или тайменя!
   - У  тебя  удочка-то  магнитная,  может,  и  выцепишь,-  многозначительно
заметил пасечник.- На обед-то приходи, нечего голодным по лесам шастать.
   После  завтрака  Русинов  собрал  рюкзак  с  рыбачьими  принадлежностями,
прихватил с собой радиомаяк - пусть локаторщики Службы немного поработают  -
и отправился на речку. Русло было глубоко врезано в моренные  отложения,  но
значительный  уклон  местности  делал  его  прямым,  с  редкими  и  плавными
изгибами, поэтому берега давно осыпались,  выположились  и  поросли  ольхой.
Весенний паводок делал речку шире раза в четыре, и  сейчас,  в  межень,  она
лежала среди огромных  валунов  мелкая  и  плоская,  будто  рваное  холщовое
полотнище. Русинов прошел весь ее  отрезок,  укладывавшийся  в  пространство
"перекрестка": чистых  обнажений  морены  не  было,  да  и  быть  не  могло.
Следовало сделать расчистку берега от семи до пяти метров в  высоту,  а  это
добрый  десяток  кубометров  песчано-гравийной  смеси.  Он  облюбовал  самое
удобное место - у заповедного рыбного плеса, где берег был круче  и  наверху
краснел кусочек старого, не тронутого лесорубами бора.  Напрямую  до  центра
"перекрестка" отсюда метров триста. Единственным неудобством  было  то,  что
работать придется на глазах всякого, кто вздумает здесь порыбачить. На  этот
случай  Русинов  намеревался   воспользоваться   рыбацким   законом:   плес-
прикормленное место, и потому можно  попросить  всех  "халявщиков"  убраться
подальше.  Но  при  этом  никак  нельзя  было  избавиться  от   глаз   Петра
Григорьевича. Уж он-то обязательно заглянет попроведать  рыбака,  и  ему  не
скажешь, что копаешь червей для наживки...
   Грунт оказался довольно рыхлым, однако саперной лопаткой делать тут  было
нечего. Русинов  сделал  разметку  и  в  оставшееся  до  обеда  время  решил
порыбачить. Он покидал спиннинг с самодельной мышью  под  бурлящие  камни  у
горловины омута, где обычно стоят леньки и таймени, затем перецепил  блесну-
безрезультатно. Кажется, заповедный плес был пуст, либо и  тут  у  пчеловода
были свои секреты. Русинов перебрался на другой  берег,  вышел  на  тропу  и
сквозь деревья заметил на дороге громыхающий лесовоз. Он успел проскочить на
пасеку, видимо, утром, когда Русинов обследовал берега и из-за шума реки  не
услышал. Теперь он мчался в обратном направлении, и шофер, судя по скорости,
готов был свернуть горы. Нет, ни один человек тут не был  случайным!  Каждый
выполнял какую-то свою функцию, возможно, не подозревая о  всем  процессе  в
целом. После прошлой ночи Русинов уже был уверен, что  попал  на  пасеку  по
чьей-то воле. Кто-то невидимый пожелал, чтобы "рыбак-отпускник" оказался под
покровительством Петра Григорьевича, и шофер лесовоза не случайно  несколько
раз упомянул о пасеке, будто подталкивая Русинова  сюда.  А  пчеловод,  этот
актер, философ и бард, наверняка знал, кого пригрел. Русинов  доставлял  ему
неудобство, а если вспомнить вчерашнюю встречу его с Раздрогиным, то и вовсе
тяжкие хлопоты. Однако Петр Григорьевич даже виду  не  показал,  и  это  его
терпение значило очень многое. Кто-то вел с  Русиновым  игру,  контролировал
всякий его шаг, держал под надзором.
   И это была не Служба безопасности! И потому следовало принять  эту  игру,
упорно  продолжая   свое   дело.   Возможно,   даже   в   какой-то   степени
демонстрировать свой интерес, провоцировать неведомых партнеров к действиям.
Иначе никогда не понять, как в одной  компании  смогли  оказаться  "пермяк",
похожий на Авегу, исчезнувший разведчик Раздрогин и  обыкновенный  пчеловод,
мечтающий научиться летать на самолете. Конечно,  можно  было  предположить,
что Служба еще с семьдесят восьмого года начала  какую-то  долговременную  и
крупномасштабную операцию вокруг "сокровищ Вар-Вар" и  организовала  пропажу
своих разведчиков, создала  глубоко  законспирированную  систему  охраны  на
Урале, чтобы держать территорию  под  негласным  контролем.  Однако  Русинов
довольно хорошо знал, на что способна и что может Госбезопасность. К тому же
при  таких  крутых  переменах  в  государстве,  когда   все   разваливается,
развалилась бы и  эта  система,  как  Институт,  как  сама  Госбезопасность,
дышащая на ладан.
   Если  это  была  Служба,  то  существовала  она  на  содержании   и   под
руководством    каких-нибудь    "мелиораторов".    Не     исключено,     что
российско-шведская компания "Валькирия", где оказался Савельев,- всего  лишь
надводная  часть  айсберга,  эдакий  горчичник,  отвлекающий   внимание   от
истинного существа дела.
   И если это так, то покойный Авега и этот странный  "слепой",  встречающий
восход солнца,- "мелиораторы"...
   Этот вывод, всего лишь одна догадка, холодил солнечное сплетение,  словно
Русинов заглядывал в черную бездонную пропасть...
   Надо было каким-то образом сообщить обо всем Ивану  Сергеевичу,  а  лучше
вытащить его сюда. Потому что шея заболела все время озираться по сторонам.

   8
   Между тем гостей  на  пасеке  прибыло.  Русинов  возвращался  берегом  и,
подходя ближе, заметил возле  чана  женскую  фигуру  в  белом  халате.  Петр
Григорьевич подбрасывал мелкие  щепки  на  тлеющие  под  чаном  угли-  опять
"варили уху"...
   - А вот и рыбак-рыбачок! - обрадовался он.- Сейчас  и  пообедаем!  Где  ж
улов-то твой? Поди, один-то донести не смог?
   - Не смог! - отшутился Русинов.- Потому назад отпустил.
   Новой гостьей оказалась девушка лет двадцати пяти, и о  том,  кто  она  и
почему оказалась здесь, говорил не только медицинский халат, но и сухая кожа
тонких рук, которые очень часто моют с мылом.  Привыкший  уже  переводить  с
древнего арийского языка всякое слово, Русинов  тут  же  перевел  ее  имя  -
Ольга.  "Ол"  -  "хмельной  напиток  из  ячменя",  "га"-  движение.  Имя  ей
соответствовало- "бродящее молодое пиво". Делала  она  все  стремительно,  с
каким-то пузырящимся внутренним азартом - измерила давление лежащему в  чане
"пермяку", затем сделала ему внутривенный укол розовым шприцем,  а  затем  в
несколько  минут,  с  помощью  пчеловода,  распяла  больного  на  "голгофе".
Приспособление для  растяжки  суставов  и  позвоночника  было  нехитрым,  но
эффективным: "пермяк" облегченно вздохнул, когда к тросам  у  ног  и  головы
подвесили груз. Петр Григорьевич теперь был на подхвате у  профессионального
лекаря. На сей раз воды в  чане  было  чуть  на  донышке.  Больного  сначала
намазали серой,  иловатой  грязью,  похожей  на  сапропель,  затем  обсыпали
измельченной травой и обложили  свежей  пихтовой  лапкой,  оставив  открытым
только лицо. Пчеловод подбросил дров в огонь, а Ольга  погрузила  в  парящий
чан длинный  стеклянный  термометр.  Метод  лечения  был  невиданный-  смесь
знахарства с физиотерапией и бальнеологией, но, похоже, не раз  проверенный.
Пасека, кроме всего, служила еще курортной лечебницей.
   Русинов уже ничему не удивлялся, лишь спросил,  выдержит  ли  у  больного
сердце при такой смеси приемов и средств. Ольга рассмеялась, мельком  глянув
на "рыбака", самоуверенно заявила:
   - Это сердце выдержит! Посмотрите на  кардиограмму!  Русинов  взял  ленту
кардиограммы и вспомнил Авегу в день солнечного затмения...
   -  Интересно,-  проронил  он,  разглядывая  линии   самописца,   хотя   в
кардиологии разбирался очень слабо.- А в историю болезни можно заглянуть?
   - Историю болезни? - Она как-то легкомысленно  пожала  плечами.-  Это  же
частная практика, индивидуальный подход...
   - Мы никаких историй не ведем,- пришел на выручку пчеловод.- Главное,  на
ноги человека поставить. Ну, пошли обедать!
   Русинов и не надеялся, что в этой "лечебнице" можно увидеть  какую-нибудь
бумагу, кроме кардиограммы. И по тому, как "лекари" смутились,  стало  ясно,
что "пермяка" никогда бы не положили в больницу: скорее всего, у него, как и
у Авеги, не было никаких документов. Но даже если бы они были,  его  бы  все
равно не показали посторонним врачам, чужим людям. "Мелиоратор"- человек  на
нелегальном положении и как бы для окружающего мира  не  существует.  Стоило
ему появиться тут, как вокруг него завертелась вся жизнь - пришел на  ночную
встречу еще один "несуществующий"-  Виталий  Раздрогин,  откуда-то  привезли
профессионального врача. А  Петр  Григорьевич  с  утра  знал,  что  доставят
"пермяка", и готовил ему чан. Этот слепой "пермяк" откуда-то  вышел,  причем
довольно  неожиданно  для  тех,  кто  сейчас  обихаживал  и  пользовал  его.
Пчеловод, Ольга и даже Раздрогин были всего  лишь  подручными,  своеобразной
обслугой; главное же лицо- он, явившийся из ниоткуда...
   Неужели это еще один  член  экспедиции  Пилицина,  пропавшей  в  двадцать
третьем году? Ведь указывал же экстрасенс  Гипербореец  на  фотографии,  кто
жив, а кто нет!
   И  если  Ольга-  совсем  молодая  женщина  и  молодой  врач-  так   ловко
управляется с необычным методом лечения, значит, лечит уже не первый  раз  и
знает, что лечит и кого.
   После обеда Петр Григорьевич сразу же побежал  к  чану,  чтобы  подменить
дежурившую возле "пермяка" Ольгу. Русинов нарочно ел медленно  и  задержался
за столом. Она вошла в избу - уже без халата, в джинсах и  легкой  кофточке,
гибкая и подвижная, привычно скользнула между резных столбов  к  столу,  где
стоял ее обед, заботливо приготовленный хозяином пасеки. Чувствовалось,  что
она тут не первый раз и  ей  все  знакомо.  Пища,  как  и  вчера,  оказалась
пресной, и Ольга, не пробуя, посолила и  салат  из  огурцов,  и  наваристый,
томленный в печи борщ.
   - Приятного аппетита! - сказала она весело и принялась за еду.
   - Вам тоже,- откликнулся Русинов и поймал себя на мысли, что любуется ею.
   - Кстати, а как зовут вашего больного?
   - Дядя Коля,- просто ответила она.
   - А по отчеству? Неудобно как-то... дядя Коля!
   - Не знаю! - засмеялась Ольга.- Я его  с  детства  помню.  Дядя  Коля,  и
все... Он с моим отцом дружил.
   - Вы отсюда родом! - удивился Русинов.- Из какого же села?
   - Конечно! - призналась она и охотно объяснила: - А родилась знаете  где?
Название скажу вам, упадете! Гадья! Слыхали?
   - Слыхал. Это на Колве?
   - Да... Зато места у нас там! И река такая красивая!
   - И название хорошее,- продолжил Русинов.
   - Ну уж!..
   - Знаете, как переводится?
   - Змеиное место! - простодушно сказала она.- Там у нас змеи!  Выползут  и
на камнях греются.
   - Ничего подобного!  Гадья  значит  "глубокая,  бурная,  стремительная",-
пояснил Русинов.
   - Не может быть! - не поверила она.- У нас все говорят-  змеиная...  Хотя
река у нас там в самом деле бурная.
   - Не верите- спросите у  дяди  Коли,-  посоветовал  Русинов.-  Он  должен
знать.
   - Нет, он приезжий,- сообщила Ольга.- Навряд ли...
   - А как ваше имя переводится, знаете?
   - Ольга? - задумалась она.- Ну, наверное,  "святая".  Русинов  откровенно
рассмеялся и тронул ее длинную сухую ладонь.
   - Святая - это хорошо! Но если точно, то у вас подходящее имя.  "Бродящий
хмельной напиток"!
   - Первый раз  слышу!  -  изумилась  она.-  Это  с  какого  же  языка?  Со
шведского? Или норвежского?
   - Нет, с русского.
   - Как интересно! Ну-ка, объясните!- потребовала она.
   - Все просто: "ол"- "хмельной напиток из ячменя". "га" -  "движение",-  с
удовольствием сказал он, чувствуя как Ольга заражается разгадыванием языка.
   - А Гадья?
   - "Га"- вы уже  знаете,-  спокойно  объяснил  он.-  А  "дья"  -  "бурный,
взбешенный". "Дьявол" буквально переводится как бешеный бык.
   Ольга неожиданно хитровато прищурилась и спросила:
   - Откуда вам все это известно? Вы же- врач-психиатр? Или это шутка?
   - Не шутка,- признался Русинов.- Я однажды увлекся языком и окончил  МГУ.
Правда, заочно, филологический. А попутно  еще  выучил  четыре  языка,-  уже
похвастался он.
   - Кто же вы на самом деле?
   - Пенсионер!- засмеялся он.- Вольный человек. Приехал рыбу  ловить.  Петр
Григорьевич, кстати, тоже не только пчеловод.
   - Это Петр Григорьевич! -  с  уважением  произнесла  Ольга.-  А  как  вам
удалось так рано оказаться в пенсионерах?
   - Я служил,- нехотя сказал он.- Полковник в отставке...
   - Еще и полковник?- усмехнулась она,  и  Русинов  ощутил  недоверие.-  Не
скажешь, глядя на вас...
   - Но ведь я полковник медицинской службы,- поправился  Русинов  и  понял,
что отпугнул ее. Возникший было интерес мгновенно угас, и  Ольга,  торопливо
прибравшись на  столе,  заспешила  к  больному:  пора  было  снимать  его  с
"голгофы".
   - Не возьметесь полечить мне невралгию?- спросил  он,  больше  для  того,
чтобы выправить нелепо прерванный разговор.
   Она была не такой восторженной девочкой, как показалось  при  знакомстве.
Откуда-то в этом легком, бродящем напитке появился старый хмель сарказма.
   - Ах, у  вас  еще  и  невралгия?  Интенсивная  зарядка  и  бег  трусцой,-
посоветовала она и скрылась за дверью.
   Русинов смотрел ей вслед через окно. Это резкое  ее  отчуждение  вызывало
досаду и одновременно как бы подчеркивало,  что  здесь  не  любят  людей,  у
которых нет четко определенного положения. Если ты врач- то уж врач,  а  тут
действительно  такой  букет.  Скорее  всего,  Ольгу  насторожила  всеядность
Русинова, больше характерная  для  Службы,  чем  для  открытого  и  честного
человека. Значит, "мелиораторы" не жалуют Службу, и это уже неплохо. Но  кто
они сами?..
   Сейчас Ольга передаст  весь  разговор  Петру  Григорьевичу  и,  возможно,
"пермяку" - дяде Коле. Если они знают, кто такой  Русинов  и  зачем  приехал
сюда, такими откровенностями их не смутишь. И насторожатся, если держат  его
здесь, чтобы присмотреться и выяснить истинные цели. Для  верности  надо  бы
завтра утром без предупреждения съездить в Ныроб  и  дать  телеграмму  Ивану
Сергеевичу. А потом посмотреть на их реакцию.
   А полечиться на "голгофе" было бы совсем не плохо...
   Он достал из машины легкую титановую лопату, которые несколько лет  назад
на Урале продавались за копейки, и, не скрываясь, отправился  к  плесу:  все
рыбацкие причиндалы он оставил там, припрятав в укромном месте. Да теперь  и
не было смысла отводить глаза рыбалкой. Пусть видят,  что  он  приехал  рыть
землю, а значит, что-то искать.  Так  скорее  можно  понять,  кто  они,  эти
совершенно разные люди, но как бы повязанные  невидимой  условностью,  одним
общим делом, к которому никого не подпускают. Вот если бы разговорился  дядя
Коля. Но вряд ли: Авега умер и за много лет почти ничего не сказал...
   Русинов взобрался на крутой береговой склон, нашел свою разметку и  начал
копать. Он не сказал Ольге, что после филологического ему пришлось закончить
еще один факультет- исторический и специализироваться на археологии. Правда,
поступил без экзаменов и сразу на  третий  курс.  И  вот  теперь,  имея  три
диплома, звание полковника, степень доктора наук, он копал землю,  прекрасно
понимая,  что  ни  уникальное  для  его  бывшей  профессии  образование,  ни
диссертации, ни знания никому, кроме него самого, не нужны. Как, впрочем,  и
эти раскопки. Ему нравилось, что Институт перестал  гоняться  за  кладами  и
сокровищами, точнее,  почти  перестал  и  постепенно  перепрофилировался  на
проблемы исчезнувшей арийской цивилизации. Разумеется, в  высших  структурах
партийной власти находилось множество оппонентов, которые объявляли эту тему
запретной, по крайней мере, еще лет на сто. Гитлер и фашистская Германия,  а
особенно Отечественная война как бы наложили черную  мету  на  существование
целой  цивилизации.  Свастика  -  знак  света  -   стала   черным   символом
человеконенавистничества. Дошло до того, что в музеях стали прятать далеко в
запасники полотенца с вышивками двухсот-трехсотлетней давности,  на  которых
был изображен этот знак.  Упоминание  о  Северной,  нордической  расе  стало
признаком  национализма,  фашизма,  а  память  об   арийском   происхождении
подавляющего большинства народов мира  была  вытравлена  либо  растворена  в
религиях и идеологиях, угодных сегодняшнему дню.
   Однако независимо от сиюминутных  догм  и  воззрений  родственные  народы
продолжали  тянуться  друг  к  другу,  и  этим  притяжением  управлять  было
невозможно. Потому всю тысячелетнюю историю, воюя с немцами, Россия  хоть  и
побеждала Германию, но никогда не забивала насмерть  своего  противника,  не
присоединяла к себе ее территории  и  не  ассимилировала  народа.  Иначе  бы
постепенно разрушилось и исчезло спасительное многообразие  арийского  мира.
То же самое сохранилось в отношении шведов, французов, поляков. И потому  же
русские люди всегда будут плакать, глядя  индийские  фильмы,  переживать  за
судьбу мусульманских народов Ирака, Ирана, арабов Египта  и  Палестины.  Это
притяжение  лежало  вне  сферы  политики,  религии,   идеологии,   поскольку
относилось  к  духовным  связям  космического  порядка-   единству   древней
цивилизации и представлялось в виде дерева, с одним неразделимым корнем.
   А корень этот питался соками Северной земли, и где бы ни прижились побеги
дерева, прародиной  ариев  все  равно  остался  Север,  и  поэтому  в  Индии
существует легенда, что боги живут здесь, в стране  холода,  и  они  высоки,
беловолосы и голубоглазы: Сканди- бог войны, Кама- бог любви...
   Прикрываясь, по сути, исследованиями  по  проекту  "Валькирия",  Институт
работал над изучением вопросов арийской цивилизации и успел лишь  обозначить
их. Несмотря на то что руководили в основном  "спасенные"  генералы,  у  них
хватало ума  и  способностей  не  мешать  поискам,  и  Служба,  курировавшая
Институт, неожиданным образом проникалась к его деятельности и не  писала  в
своих отчетах об ученых-крамольниках. Да и на самом партийном  верху  кто-то
умело сдерживал запретителей, ибо наверняка  понимал  важность  работы.  Мир
давным-давно оказался разделенным на две цивилизации - Западную и Восточную,
прямо  противоположные  друг   другу.   И   эта   дуалистическая   концепция
поддерживалась  всеми  силами  и  средствами,  хотя  изначально   не   могла
существовать в мире Триединства. Между Западом и  Востоком  были  славянские
народы во  главе  с  Россией,  которые  унаследовали  арийскую  цивилизацию,
поскольку никогда не покидали  ее  ареала  рассеивания  и  оставались  в  ее
космическом Пространстве. Она, Россия, была не похожа ни  на  Запад,  ни  на
Восток, хотя в разные времена тот или иной полюс стремился  притянуть  ее  к
себе, захватить в свою орбиту. У Великой, Белой  и  Малой  Руси  было  свое,
Северное притяжение, и потому она оставалась непонятной ни  для  Запада,  ни
для Востока. Напротив, она сама притягивала к себе множество других народов,
блуждающих  между  магнитными  полями  цивилизаций,  и  постоянно  оказывала
значительное влияние на соседей.
   И  теперь,  чтобы  уравновесить  взаимодействие  сил  в  мире,  следовало
пересмотреть существующую концепцию и восстановить гармонию  Триединства.  А
это значит признать весь славянский мир как  Третью,  Северную  цивилизацию.
Только в этом случае  можно  было  остановить  дисбаланс,  грозящий  мировой
катастрофой. Запретители видели в  этом  возрождение  "коричневых"  идей  на
российской почве и шарахались как черти от ладана. Русинов  подозревал,  что
закрытие Института в годы перестройки произо-шло именно по этой причине, ибо
те, кто запрещал, оказа-лись у политического руля. Вместо объединения славян
началось их еще большее разделение, а  развал  государствен-ности  в  России
показывал, что в  этой,  очередной,  схватке  за  влияние  в  мире  победили
дуалисты. А Институт очистили  от  космических,  "коричневых"  заморочек  и,
переделав его в совместные фирмы, отправили искать золотого тельца.
   Россию теперь изо всех сил тянули в орбиту Запада, совершенно не учитывая
законы  взаимодействия  космических  тел   и   вряд   ли   подозревая,   что
существующая, несмотря ни на что, Северная цивилизация при тесном  сближении
с Западной может образовать ту  критическую  массу,  которая  разорвет  мир.
Предпоследний реформатор Петр 1  при  всей  своей  горячности  все-таки  был
дальновидным геополитиком, знал, что такое Россия, и не пытался столкнуть  с
места стороны света, а довольно ловко снимал  пенки  с  Запада,  пусть  даже
пополам с накипью...
   "Сокровища  Вар-Вар"  давно  уже  перестали  быть  для  Русинова   просто
сокровищами -  золотом  и  самоцветами.  Их  существование  было  бы  веским
доказательством прав "земленаследия" России на Северный мир. И независимо от
того, есть Институт или нет его, нужно это нынешним реформаторам или нет, он
должен был копать, поскольку через два-три года смущенная магнитными  полями
российская стрелка компаса успокоится и вновь  укажет  на  Север,  в  страну
полунощную.
   Русинов отрывал скрытый мореной культурный слой. Чем ниже он спускался  к
воде, пробивая  в  береге  узкую  траншею  с  отвесной  стеной,  тем  больше
становилось работы. Гравий пошел крупнее, а спрессованная морена жестче.  Он
садился на перекур и, когда вставал, ощущал пока еще легкие прострелы в  шее
и позвоночнике: упомянув о невралгии, он словно пробудил ее и уже  по  опыту
знал, что завтра утром придется покряхтеть, чтобы встать с постели.
   К закату Русинов добрался до крупных валунов - это означало,  что  морене
приходит конец. Ему очень  хотелось  добыть  в  этот  день  хотя  бы  щепоть
чернозема, но валуны лежали плотно, словно посаженные на раствор, и без лома
шевелить их было невозможно. Русинов  бросил  лопату  и  услышал  громкий  в
вечерней тишине гул машины и, когда  взбежал  на  берег,  в  просвете  между
деревьями  заметил  мелькание  "Патроль-нисана",  осторожно   ползущего   по
проселку на другой стороне реки. Глядя на  ночь,  Петр  Григорьевич  куда-то
уезжал!  Или  увозил  кого-то?!  Русинов  схватил  рюкзак  и  скорым   шагом
направился к дому.
   Ольга хлопотала возле чана, а в банном окошке горела свеча.
   - Где же ваш улов? - с  прежней  веселостью  спросила  она:  от  прошлого
отчуждения не осталось и следа.
   - Сегодня мне не повезло,- признался Русинов.- Но я прикормил место.
   - Ужин не заработали,- вздохнула Ольга.- Придется кормить вас в долг.
   -  Сделайте  милость,-  улыбнулся  он.-  Я  так  устал...  Где  же   Петр
Григорьевич?
   - В Соликамск поехал,- бросила она между делом.
   - В Соликамск?
   - Да... За лекарствами.
   - Не ближайший свет...
   Ольга вошла в баню, оставив дверь приоткрытой: для  дяди  Коли  на  полке
была устроена постель под марлевым пологом, непроглядным при свете свечи. На
столе, приставленном к лавке, стояла  пустая  посуда  -  видимо,  дядя  Коля
только что поужинал. Ольга забрала ее, глянула под полог:
   - Все хорошо, дядь Коль?
   - Да, сегодня лучше,- отозвался он глухим голосом.- Петя уехал?
   - Ага! Ну, спокойной ночи!
   - Запусти ко мне собаку,- вдруг попросил дядя Коля.- Мне веселее будет.
   - Прибегут - запущу,- пообещала она и вышла. Горы еще светились в розовом
закатном солнце, но в долине потемнело, так что в избе  стояли  сумерки.  На
пасеке не было электроники,  хотя  под  потолком  во  всех  комнатах  висели
лампочки и в углу, за резными столбами, стоял телевизор.
   - Как тут можно зажечь свет? - спросил Русинов.
   - Включить электростанцию,- сказала Ольга.- Только я не знаю, где ключ...
Он летом живет без света. Хорошо, мы бы телевизор посмотрели!
   Русинов осмотрел вешалку у двери, подергал ящики хозяйственного шкафа  за
печью и нашел какой-то ключ, висевший возле рукомойника.
   - Этот?
   - Может,  и  этот.-  Ольга  собирала  на  стол  при  свете  свечи.-  Надо
попробовать...
   Они вышли во двор, и Ольга указала на дверь рубленого хлева в самом углу.
Ключ подошел, и Русинов оказался  в  тесном,  оббитом  оцинкованным  железом
закутке, где стояла электростанция "УД-4".  Сделано  все  было  по-хозяйски-
выхлопная труба выведена на улицу, и бензиновый бак стоял там же, на  стенах
- аккуратная проводка и распределительный  щит.  В  закутке  была  еще  одна
внутренняя дверь, запертая на навесной замок. Это было  странно-  дом  Петра
Григорьевича  вообще  не  запирался,  даже  щеколды  не  было,   а   тут   -
бронированный хлев... Русинов хорошо знал  эти  переносные  станции,  быстро
разобрался и запустил двигатель. Под потолком засияла  лампочка  в  защитном
плафоне. Взгляд притягивался к внутренней двери: что он  там  прячет?  Зачем
туда  проведен  толстый  кабель,  рассчитанный  на  большую  нагрузку?   Для
освещения хватило бы простого  провода.  Мастерская  с  деревообрабатывающим
станком у Петра Григорьевича располагалась на повети...
   Он вернулся в избу, где горели лампочки и мигал экран телевизора.
   - Ладно, господин полковник, вот теперь вы ужин заработали!  -  счастливо
сказала Ольга.
   - Рад стараться!
   За ужином Русинов смотрел на нее,  а  она  -  в  телевизор.  Не  хотелось
верить,  что  Ольга  входит  в  компанию  "мелиораторов"  либо  служит   им.
Современная,  красивая  девушка,  у  которой  разгораются  глаза  при   виде
какой-нибудь рок-группы, и таинственный "пермяк" дядя Коля, вокруг  которого
теперь вертится вся жизнь на пасеке... Ему хотелось разговорить  ее,  однако
Ольга влипла в экран. Русинов походил  по  избе,  рассматривая  столбики,  и
случайно обнаружил еще один ключ, висящий на боковой стороне шкафа. Вряд  ли
на пасеке еще что-нибудь запиралось, кроме этих  двух  дверей  в  хлеву.  Он
незаметно снял его и положил в карман. Конечно, нехорошо открывать  замки  в
чужом доме, но слишком неравные условия игры, которую ему тут предложили:  о
нем знают всё, он же - почти ничего об этих людях. И пока нет хозяина,  надо
успеть побольше увидеть.
   Тем временем музыкальная программа закончилась, и  Ольга,  спохватившись,
позвала собак и побежала проведать дядю Колю.  Русинов  немедленно  вошел  в
сарай, где трещала электростанция, вставил найденный ключ  в  пробой  замка-
подошел! Он распахнул дверь, оббитую железом,  и  в  нос  ударил  тяжелый  и
стойкий запах кислоты. Выключатель оказался справа от двери...
   Здесь был настоящий аккумуляторный цех, по размерам и мощности годившийся
для хорошей  автобазы.  У  стены  на  длинном  железном  верстаке,  покрытом
резиной, стояло десятка полтора аккумуляторов, причем больших,  используемых
на танках и комбайнах. Еще штук двадцать аккуратно стояли вдоль стены, возле
железного  чана,  где,  видимо,  их  промывали.  А  в  углу,  на  деревянных
стеллажах, лежали новые, в импортной упаковке. Тут же были оплетенные бутыли
с кислотой и дистиллированной водой. Над верстаком,  прикрученное  к  стене,
висело модное  многоканальное  зарядное  устройство  с  гроздьями  проводов.
Русинов заглянул под верстак, где что-то белело,  и  разглядел  десятка  три
щелочных аккумуляторов, применяемых для шахтерских ламп...
   Он быстро выключил  свет  и  затворил  дверь.  Сбавил  обороты  двигателя
электростанции, выровнял напряжение в сети. На  пасеке  любили  свет!  Зимой
пчеловоду делать нечего, потому,  наверное,  и  открыл  аккумуляторный  цех.
Шофер лесовоза привозит и отвозит  продукцию,  и  весь  леспромхоз  доволен.
Частная предпринимательская деятельность. Только уж больно далеко от Ныроба!
Хотя, с другой стороны, удобно прятаться от налоговой инспекции... Но  какой
дурак возит ему на зарядку шахтерские аккумуляторы? Из  шахт  Верхнекамского
бассейна - слишком далеко, да и на каждой шахте есть свои аккумуляторные.
   Русинов открыл свою машину, включил печку,  радиоприемник  и  портативный
вулканизатор: за ночь аккумулятор сядет. А завтра еще выдернуть  центральный
провод зажигания и погонять стартером, чтобы уж посадить окончательно. Потом
он заглянул в избу, повесил на место ключ и сел к телевизору. Ольга была уже
на крыльце.
   - Как самочувствие дяди Коли? - спросил он.
   - Вколола димедрол, может, уснет.- Ольга устроилась возле телевизора: шла
примитивная и глупая передача "Выбери  меня".  Ведущий-сводник  пыжился  изо
всех сил, чтобы развеселить публику.
   - У него плохой сон?
   - Две недели не спит...
   - Оля, позвольте мне его посмотреть? - попросил  Русинов.-  Это  по  моей
части.
   - Нет, это не по вашей части,- отрезала она.- Сниму  боль  в  суставах  -
будет спать как миленький.
   - Вы что, не доверяете мне? - улыбнулся он.- Может, диплом показать?
   -  Я-то  и  доверила  бы,  да  он   не   согласится,-   объяснила   она.-
Привередливый- невозможно. Раньше его мама лечила, теперь я.
   - Мама тоже врач?
   - Фельдшер.
   - А папа?
   Ольга обернулась к нему и сказала с предупреждающей угрозой:
   - А папа у меня - милиционер! Участковый!
   - Вот как! - засмеялся Русинов.- А мы сейчас не на его участке?
   - Нет, он в Гадье живет. Что, испугались?
   - Конечно, испугался: с детства милицию боюсь.
   - Папа очень строгий,- с  любовью  сказала  она.-  Его  все  слушаются  и
боятся.
   Если дядя Коля дружил  с  отцом  Ольги,  значит,  имел  документы  и  был
личностью известной. Но почему же он так похож на Авегу?! И  почему  к  нему
приходит без вести пропавший разведчик Виталий Раздрогин?
   - Оля, а вы помните Владимира Ивановича? - решился спросить Русинов.
   - Это кто? - Она наморщила лоб.
   - Соколов.
   - Не знаю,- сказала Ольга.- Не слышала... А кто он?
   - В этих краях жил, мой знакомый,- пояснил Русинов.- А Авегу помните?
   - Авегу помню! - вдруг с интересом воскликнула она, и  у  Русинова  перед
глазами зашатались столбики.- Но вы-то откуда его знаете?
   - Видите, оказывается, у нас есть с вами общие  знакомые!  -  не  скрывая
торжества, произнес Русинов. Ольга его радость поняла по-своему:
   - Это ни о чем не говорит, господин полковник.  На  вас  дурно  действуют
такие передачи!
   Она выключила телевизор: здесь работала всего  одна  программа.  Русинову
хотелось немедленно расспросить ее об Авеге, но Ольга снова  очужела  и,  по
виду, не намеревалась больше вести разговоры.  Можно  было  спугнуть  ее,  а
потом уж никогда не поправить отношений. Хотя тот интерес, что возник  в  ее
глазах при упоминании Авеги, продолжал существовать.
   - В таком случае я пошел спать! - заявил Русинов.- Кстати, передача очень
хорошая. Когда люди встречаются - всегда хорошо. Спокойной ночи!
   Он пошел в свою палатку. От  счастья  и  какого-то  мальчишеского  азарта
хотелось прыгать. Авегу здесь знали! Наконец-то  отыскался  первый  человек,
который помнил его! Владимира Ивановича Соколова Ольга не  знала,  но  Авега
был ей знаком. Значит, он отсюда, из  этих  мест.  Но  почему  же  никто  не
откликнулся, когда объявляли на него  розыск?  Даже  Ольгин  отец,  работник
милиции, участковый! К нему-то уж точно попадал плакат с портретом Авеги...
   Сначала он забрался в спальный мешок, однако через пять минут  ему  стало
душно и жарко в палатке. Вопросы и мысли распирали сознание, и, несмотря  на
прошлую бессонную ночь, спать не хотелось. От волнения он выбрался на  улицу
и закурил. В траве бесконечно трещали кузнечики, разогретые солнцем земля  и
камни теперь отдавали тепло, вездесущий запах нектара,  текущего  с  пасеки,
кружил голову.
   Отец Ольги! Вот кто много знает! И крепко молчит, если на него  не  могла
выйти  Служба.  А  Ольга  проговорилась   случайно,   по   своей   природной
откровенности. И возможно, поняла это, поскольку тут же  скомкала  разговор.
Завтра она расскажет все Петру Григорьевичу, а может, и  дяде  Коле...  Если
пчеловод появился здесь двенадцать лет назад, то он не должен  знать  Авегу,
которого задержали в Таганроге еще в 1975 году. Ольге, поди, и десяти лет не
было, но детская память очень цепкая, а сознание образное, потому и  помнит.
Авега, как и дядя Коля, был  вхож  в  дом  Ольгиного  отца.  Вот  бы  с  кем
познакомиться!
   Русинов снова забрался в кабину, не включая  света,  отыскал  в  бардачке
складной  нож  и  срезал  растяжки,  удерживающие  талисман  -   медвежонка.
Нефритовая обезьянка была одним из главных козырей, своеобразным  пропуском,
опознавательным знаком, способным привлечь к себе  внимание  тех,  кто  знал
символ этого божка.
   В руках Русинова был ключ, которым можно было отпереть пока еще неведомый
замок.







 

<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]  [5] [6] [7] [8] [9]  [10] [11] [12] [13] [14] [15]

Страница:  [2]